Колин задумчиво смотрел на нее.
   — Я не знаком с Гастингсом так близко, как Энтони… — сказал он. — Или как ты… Но я ни разу не слышал ни одного намека, ни одного слова о том, что с ним связана какая-то тайна. И потом… — Он ненадолго умолк, затем продолжил мягким тоном:
   — Ты уверена в его чувствах к тебе? Не могут они быть плодом твоего воображения?
   Дафну не обидел вопрос — она понимала всю неубедительность своих доводов. Но для себя знала, что права, сердце не могло обманывать ее.
   — Я не хочу, чтобы он умер, — дрожащим голосом сказала она. — Это самое главное и важное сейчас.
   Колин согласно кивнул и задал еще один вопрос:
   — Не хочешь, чтобы он был убит, или не хочешь, чтобы в этом была твоя вина?
   Она поднялась на слегка дрожащие ноги:
   — Думаю, тебе лучше всего уйти сейчас отсюда, Колин. Я не верю, что это ты мог задать подобный вопрос.
   Он не двинулся с места. Потом подошел к ней, взял за руку.
   — Я помогу тебе, Дафф, — сказал он. — Ты ведь знаешь, я все готов сделать для тебя.
   Она обняла его и дала наконец волю так долго сдерживаемым рыданиям.
   Спустя полчаса ее слезы окончательно высохли, а мысли стали яснее. Ей необходимо было поплакать: слишком много скопилось в душе боли, тревоги, смущения, беспокойства. Просто злости. Теперь с более ясной головой она сможет вернее добиться своей цели.
   Колин пошел поговорить с братьями, он понимал, о чем те беседуют, укрывшись в кабинете у Энтони. Наверняка тот предлагает Бенедикту быть его секундантом. А его, Колина, задача сейчас — выпытать у них, где должна состояться дуэль. И Дафна уверена, Колин сумеет это сделать. У него хватит ума и, если надо, хитрости.
   Придя к этому выводу, она начала переодеваться, выбрав старый, видавший виды костюм для верховой езды. Меньше всего она хотела в это надвигающееся тревожное утро путаться в юбках, оборках и лентах обычного платья.
   Короткий стук в дверь заставил ее вздрогнуть, хотя она ждала этого стука. Вошел Колин, тоже сменивший вечерний наряд на дорожный.
   — Ты все узнал, Колин?
   Он кивнул.
   — У нас не так много времени, Дафна. Полагаю, ты хочешь быть на месте дуэли прежде всех остальных?
   — Конечно. И если Саймон прибудет раньше, быть может, я сумею убедить его согласиться на брак.
   Колин отпрянул в недоумении.
   — Дафна! Как ты можешь говорить так? Ведь этот человек…
   Она прикрыла ему рот рукой.
   — Перестань, Колин! Я стараюсь сейчас отбросить самолюбие и думать только о жизни и смерти. О возможной смерти этого человека по моей вине… Пусть косвенной… Больше я ни о чем думать не хочу! — Она притопнула ногой.
   — Но… — раскрыл было рот Колин, однако она не позволила ему договорить:
   — Прошу тебя, не нужно слов, которые могут помешать мне думать так, как я сейчас думаю! Я боюсь. Боюсь сомнений, которые помешают выполнить то, что я должна… Ради жизни Саймона!
   — Если бы он только знал, кого может приобрести в твоем лице… — с непривычной для него нежностью произнес Колин и добавил совершенно иным тоном:
   — Я, кажется, сам готов убить его!
   Пропустив мимо ушей слова брата, Дафна сказала:
   — Пора идти.
   Соблюдая осторожность, они выбрались из дома.
   Саймон направил коня по широкой аллее Риджентс-пар-ка, бывшего до недавнего времени местом королевской охоты. Они договорились с Энтони встретиться на рассвете в самой дальней части парка, известной им по прежним прогулкам. Можно было выбрать для дуэли более близкий к их жилью Гайд-парк — в такую рань вряд ли кто-нибудь им помешает, но здесь более надежно…
   Он мысленно произнес это слово и усмехнулся. Надежно умереть? Разве не все равно где? Тем более что ему не придется, если даже кто-то узнает, отвечать за свое участие в объявленной вне закона дуэли.
   Ему пришло в голову, что умереть таким образом не делает большой чести — это не только незаконно, но и — как бы точнее выразиться? — безвкусно. Однако другого пути нет. Он нанес оскорбление и словом, и действием женщине из своего круга и должен отвечать за это, расплачиваться за последствия.
   Он снова усмехнулся: за то, что поцеловал ее. то не мог, не сумел сдержаться, хотя знал, понимал, к чему это может привести. Вот и привело…
   Приближаясь к намеченному месту, он уже издали заметил, как туда подъехали и начали спешиваться Энтони и Бенедикт. Их густые волосы развевались от утреннего ветерка, лица были мрачными.
   Остановив коня недалеко от них, он спрыгнул на землю.
   — А где же секундант? — спросил Бенедикт. Саймон махнул рукой:
   — Не стал никого утруждать.
   — Но как же? — Бенедикт был недоволен, — Дуэль невозможна без секундантов с обеих сторон!
   Саймон пожал плечами:
   — Не вижу необходимости. Вы привезли пистолеты? Я доверяю вам.
   Энтони, смотревший куда-то в сторону, повернулся и подошел к нему.
   — Я не хочу всего этого, — сказал он.
   — У тебя нет выбора, — ответил Саймон.
   — Он есть у тебя. Ты можешь жениться на моей сестре. Вероятно, ты не испытываешь к ней любви, но, я знаю, она тебе нравится. Почему же ты не хочешь сделать ей предложение?
   Саймон молчал. Он думал, не сказать ли им все то, о чем никогда раньше не говорил даже с друзьями, не открыть ли поводы и причины, по которым он не мог… не хотел жениться. Не считал возможным связывать себя и другого человека на всю оставшуюся жизнь. В чем давно уже дал себе клятву. Но они скорее всего не поймут его, поскольку выросли в большой дружной семье, привыкли жить ее интересами. Их в самом раннем детстве не бросали родители, они не оставались сиротами при живом отце, не слышали диких по своей жестокости слов о том, что они — позор для всего их рода, что не только они сами, но и дети их наверняка будут полунемыми дебилами… Проклятыми жалкими заиками.. И это — вместо того чтобы с детства нанять ему врачей, учителей… О нет, деньги у отца были, много денег. Но он не желал — не позволяли гордыня и спесь, — чтобы более широкий круг людей, не только слуги, узнал о недостатках его сына. Да и какой недостаток? Это болезнь, недуг, который можно и нужно лечить. Если бы не чудесная, святая няня Хопкинс, Саймон •один никогда не справился бы. Но вместе они победили. А потом он, несчастный брошенный мальчишка, нашел в себе силы на свой страх и риск отправиться в школу, наврать там с три короба, чтобы его приняли, и уж тогда отец изволил прислать плату за его обучение…
   Все эти мысли молниеносно пронеслись в голове Саймона, и он нашел в них оправдание своему нежеланию делиться всем этим с братьями Бриджертон. Особенно сейчас. Никогда им не понять его ненависти к отцу, желания отомстить ему — хотя бы тем, что не будет продлен род Гастингсов. Не понять страха перед семейной жизнью… Опасений, что его дети и вправду могут родиться неполноценными…
   Внезапно ему захотелось кинуть в лицо этим благополучным, обласканным отцом и матерью братьям что-нибудь грубое, оскорбительное, чтобы они прониклись злобой и презрением к нему, и тогда они скорее покончат с этим делом. Но грубость так или иначе задела бы их сестру, и потому он сдержал себя.
   Посмотрев в лицо Энтони Бриджертона, который был его другом еще со школьных времен, Саймон спокойно сказал:
   — Хочу, чтобы ты окончательно понял: дело не в Дафне. Твоя сестра самая хорошая женщина из всех, кого я когда-либо знал.
   С этими словами он нагнулся к открытому ящику с пистолетами, лежащему на земле возле ног Бенедикта, выбрал один из них и зашагал к северной стороне лужайки.
   — Стойте! Эй! Подождите!
   Саймон повернулся на крик и остолбенел. Святые угодники, это была Дафна!
   Она скакала через лужайку, низко пригнувшись в седле, и на какой-то момент Саймон забыл о своем возмущении этим ненужным вмешательством в их мужские дела, так как не мог не залюбоваться тем, как ловко и изящно она сидит на лошади.
   Однако к тому времени, когда она остановилась перед ним, бросила поводья и соскочила с седла, негодование вновь взыграло в нем.
   — Какого черта вы здесь делаете? — свирепо спросил он.
   — Спасаю вашу несчастную жизнь! — ответила она еще более яростно.
   Никогда раньше он не видел ее в таком гневе. Глаза ее просто пылали.
   — Дафна, вы дурочка. Не понимаете, как опасно пускать такую лошадь в галоп. Кроме того, еще немного — и вы могли бы попасть под пулю.
   — Глупости! — возразила она. — Вы еще не дошли до своего места.
   Она содрогнулась при последних словах, подумав, что это место может стать последним, где он стоял еще живой.
   Не вполне отдавая себе отчет в том, что делает, он схватил ее за плечи и тряхнул.
   — А скакать сюда из центра Лондона в полутьме? Мало ли что могло случиться?
   — Со мной был Колин, — услышал он ответ.
   — Колин?.. А вот и он! Что за глупости? Я готов отхлестать его розгами!
   — Думаете сделать это до или после того, как Энтони пробьет вам сердце пулей? — В ее голосе была нескрываемая горечь.
   — Бриджертон! — крикнул Саймон, и три кудлатые головы одновременно повернулись к нему. — Ты просто глупец!
   — Кого из трех ты имеешь в виду, Саймон? — спросил Энтони, и в его тоне прозвучали прежние добродушно-иронические интонации. — Надеюсь, Колина?
   — Кого же еще!
   — А вы предпочитаете, чтобы я сидел с ней дома и она выплакала бы там все глаза?! — закричал в ответ младший брат.
   — Да!
   Это крикнули сразу трое.
   — Саймон! — в отчаянии окликнула его Дафна, потому что он уже повернулся и продолжил путь на другой край лужайки. — Идите сюда! Ко мне!
   Он остановился и, обратившись к Бенедикту, произнес:
   — Заберите отсюда вашу сестру.
   Бенедикт неуверенно посмотрел на Энтони.
   — Делай, как тебе говорят! — рявкнул тот.
   Бенедикт продолжал стоять неподвижно — он явно колебался, переводя взгляд со своих братьев на сестру и на человека, оскорбившего ее.
   — Ради Бога, уведите ее, Бенедикт. — Просительные нотки прозвучали в голосе Саймона.
   — Нет. — Бенедикт сложил руки на груди. — Она имеет право сказать, что хочет. Мы должны ее выслушать.
   — Что с вами такое с обоими?! — нервно крикнул Энтони своим братьям.
   — Саймон, — вступила в разговор Дафна, подходя к нему, — вы должны выслушать меня.
   Ее рука коснулась его рукава, но он сделал вид, что не замечает этого.
   — Дафна, — проговорил он, не глядя на нее, — все уже решено. Вы не можете ничего изменить.
   Она бросила умоляющий взгляд на братьев. Колин и Бенедикт, казалось, были на ее стороне, лишь один Энтони выглядел, как разгневанное божество. Нет, не только Энтони. Саймон тоже не хочет ничем помочь ей. И себе. Себе в первую очередь!..
   Что делать?
   Совершенно инстинктивно, бездумно, просто от отчаяния и безысходности она набросилась вдруг с кулаками на Саймона и попала ему в глаз. В здоровый глаз. Не в тот, под которым темнел синяк от удара, нанесенного несколько часов назад ее братом.
   Саймон отпрянул и не смог удержаться от крика:
   — Что с вами?
   — Падайте на землю, вы, глупец! — прошипела она. — Сделайте вид, черт вас возьми, что вам больнее, чем на самом деле!
   — Я не собираюсь никуда падать, — ответил он возмущенно. — Вы с ума сошли! — Он приложил руку к глазу. — Ничего себе удар! А с виду такая хрупкая женщина.
   — Вы, мужчины, все до одного глупцы! — в полном отчаянии кричала Дафна. — Как мало вы цените свою и чужую жизнь, как легко с ней расстаетесь!
   Все; кого она назвала глупцами, смотрели на нее с крайне удивленным и, вполне возможно, действительно глуповатым видом.
   — Что вы на меня уставились? — снова крикнула она. Колин первым пришел в себя и захлопал в ладоши, как в театре. Энтони сердито толкнул его в плечо.
   — Могу я наконец, — немного спокойнее произнесла. Дафна, — поговорить с его светлостью? Минуту, секунду… еще меньше… Но поговорить?
   Колин и Бенедикт согласно кивнули и отошли немного дальше. Энтони не сдвинулся с места.
   Дафна разъяренно взглянула на него.
   — Хочешь тоже получить удар кулаком? — спросила она. Возможно, она бы выполнила угрозу, если бы Бенедикт не подскочил к старшему брату и не отвел его в сторону, несмотря на сопротивление.
   Теперь она снова обратила все внимание на Саймона, который стоял с тем же удивленным видом, прикрыв рукой глаз, куда только что получил удар.
   — До сих пор не могу поверить, что вы сделали такое, — пробормотал он.
   Она перевела взгляд на братьев, потом снова обратилась к Саймону:
   — Да, сделала и удивилась своему поступку. Но в сравнении с вашими глупостями это был, наверное, самый умный шаг.
   — Может быть, — согласился он хмуро и снова приложил ладонь к глазу. — Но чего хотели вы добиться таким образом?
   Она взглянула на него, как на недоразвитого:
   — Неужели до сих пор не понятно? Он вздохнул, лицо его в эту минуту выглядело усталым и печальным.
   — Я ведь говорил уже, что не могу жениться на вас.
   — Вы должны!
   Столько чувства и силы было в ее голосе, что у него в глазах мелькнула тревога.
   — Почему? — спросил он. — Что вы хотите этим сказать?
   — Во-первых, то, что там, в саду, нас видел не только Энтони.
   — А кто еще?
   — Граф Макклесфилд.
   — Ну и что? Он не будет болтать, я его знаю.
   — Там были и другие.
   Она прикусила губу. Эта ложь вырвалась непроизвольно. Ей не хотелось ни в чем обманывать его.
   — Кто другие?
   — Не знаю, — призналась она. — Так говорил Колин. Со слов Макклесфилда. Так что сегодня к вечеру об этом может заговорить пол-Лондона.
   Саймон так явно, хотя и тихо, выругался, что она отступила от него.
   — Если вы не женитесь на мне, — чуть слышно сказала она, — моя репутация будет безнадежно испорчена. Вы знаете наше общество.
   — Чепуха! — возразил он, однако не слишком уверенно.
   — Это чистая правда, Саймон. Она с трудом подняла на него глаза. Все ее будущее и сама его жизнь были поставлены на карту в эти минуты. Она не должна проиграть. Поражение повлечет за собой слишком страшные последствия… Для него! Для него!.. Но заговорила она о себе:
   — Никто не станет смотреть в мою сторону. Меня отошлют куда-нибудь в медвежий угол, на самую окраину страны.
   — Ваша мать никогда не сделает этого!
   — Но я никогда не смогу выйти замуж, это вы знаете. — Она снова приблизилась к нему настолько, что ощутила тепло его тела. — На мне будет поставлен крест. У меня не будет ни мужа, ни семьи… Ни детей…
   — Перестаньте! — закричал он. — Ради всех святых! Остановитесь!
   Энтони, Бенедикт и Колин повернулись на его крик и хотели приблизиться, но Дафна, отчаянно мотая головой, остановила их.
   — Почему вы отказываетесь на мне жениться, Саймон? — спросила она негромко. — Я знаю, вы меня любите… В чем же дело?
   Он провел рукой по лицу, сморщился от боли. Черт, дело не только в синяках — болят виски. У него никогда раньше, насколько он помнит, не бывало головных болей…
   Дафна… Зачем она подошла ближе? Кто ее просил? Зачем притронулась к его плечу, к щеке?.. Зачем она так? Он же ослаб… У него болит голова… Совсем нет сил сопротивляться…
   — Саймон, — услышал он ее шепот, — спасите меня…
   И она победила.

Глава 12

   Дуэль, дуэль, дуэль… Есть ли в наше время что-нибудь более романтическое, возбуждающее и глупое?
   Слуха вашего автора достигло сообщение о том, что на этой неделе она (то есть дуэль) чуть не про-
   Изошла в одном из отдаленных уголков Риджентс-парка. Поскольку дуэли запрещены, ваш автор не станет называть имена участников, но, да будет вам известно, сам автор не перестает осуждать этот варварский способ разрешения споров и обид.
   К великому счастью, в те минуты, когда этот выпуск «Хроники» станет достоянием благосклонных читателей, два идиота-дуэлянта (автор поостерегся бы называть их джентльменами, ибо этот ранг предполагает наличие в головах хотя бы капли разума, который как раз отсутствовал в то раннее утро у обоих неназванных) положат свои пистолеты на место.
   Что же помешало им претворить в жизнь свое дьявольское намерение? Рискну предположить, что некий добрый ангел одарил их с небес мудрой улыбкой, которая развеяла в дым безрассудство и злобу.
   Если предположение вашего автора правдоподобно, ему остается молить Господа, чтобы Он чаще велел своим добрым ангелам заглядывать в наши гостиные и танцевальные залы. Это значительно способствовало бы мирному общению людей и вообще улучшению нравов на нашей грешной планете.
   «Светская хроника леди Уислдаун», 19 мая 1813 года
 
   Саймон отнял руку от глаза и встретился со взглядом Дафны.
   — Я женюсь на вас, — ответил он тоже шепотом, — но вам надо знать…
   Фраза осталась неоконченной, ибо ее прервал радостный вопль Дафны, сопровождавшийся сильным, тоже радостным толчком в плечо собеседника.
   — О, Саймон! Вы не пожалеете!
   В глазах ее стояли слезы. Это были слезы счастья.
   — Я сделаю вас счастливым, Саймон! Обещаю! — повторяла она. — Очень счастливым… Вы никогда не пожалеете…
   — Постойте, — сказал он, слегка отстраняя ее. Ему было трудно наблюдать такое искреннее проявление радости. — Сначала послушайте.
   Она продолжала улыбаться, но в глазах мелькнуло беспокойство.
   — Послушайте, — продолжал он, — и тогда решайте, связывать ли со мной вашу жизнь.
   Она слегка прикусила нижнюю губу и кивнула.
   Саймон набрал в дрожащую грудь побольше воздуха. Как сказать ей то, что он собирается и должен сказать? И что говорить? Всю правду или только часть ее? Но ведь необходимо, чтобы она поняла… Если уж собирается стать его женой… Если намерена, как говорит, сделать его жизнь — их жизнь — счастливой…
   Он судорожно сглотнул.
   А он сам? Чем может ответить ей? Хотя бы честным признанием о себе. О своих намерениях и планах в жизни… Если будет жить…
   Он должен дать ей последнюю возможность отказаться от брака, которым она хочет — он понимает это — в первую очередь спасти его.
   — Дафна… — произнес он, и, как всегда, звук ее имени расслабил мышцы рта, овеял мгновенным теплом захолодевшую душу. — Дафна, если вы станете моей женой…
   Она вновь приблизилась к нему почти вплотную и слегка подняла руку, как бы пытаясь защититься от его горящих глаз, напряженного голоса.
   — Что с вами? — шепотом спросила она. — Что вас так угнетает? Уверена, ничего страшного…
   — Я не… не могу иметь детей.
   Вот. Он сказал. Почти что правду.
   Ее губы раскрылись. Не от ужаса, даже не от удивления. Казалось, она вообще не слышала или не поняла его слов.
   Эти слова, он понимал, были жестокими, очень жестокими, но он не мог поступить иначе. Нужно, чтобы она знала. Раз и навсегда.
   — Если вы станете моей женой, — повторил он, — у вас не будет детей. Вы никогда не будете держать на руках ребенка, зачатого в любви, понимая, что он ваш, только ваш.
   — Откуда вы это знаете? — спросила она до странного громко и бесстрастно.
   — Знаю.
   — Но ведь…
   Он не дал ей договорить.
   — Я не могу иметь детей, — повторил он раздельно и с какой-то жестокостью. — Вы должны знать об этом.
   — Теперь знаю.
   Ее губы слегка дрожали, словно она хотела сказать что-то еще, но не была уверена, нужно ли.
   Он привык, что обычно она быстро отзывается на его слова, без колебаний прямо говорит то, что думает. Сейчас у него создалось впечатление, что она о чем-то умалчивает.
   Конечно, видно, что она огорчена… Нет, куда больше — в отчаянии. Однако ее лицо оставалось холодным и неподвижным.
   И еще одно он видел и понимал: она не знает, как отнестись к его словам, что ответить.
   Он настолько был погружен в свои мысли, что забыл, где находится, и не сразу ощутил, что справа от него кто-то стоит. Это был Энтони.
   — Какие-то еще затруднения? — спросил тот не то с участием, не то с насмешкой.
   Дафна ответила первой и весьма запальчиво:
   — Никаких! Хочу вам сказать…
   Три пары глаз ее братьев уставились на нее.
   — Хочу сказать, — голос ее обретал звонкость, — что дуэли не будет. Его светлость и я решили пожениться.
   — Рад слышать, — сухо отозвался Энтони и вернулся к братьям.
   Саймон испытал довольно странное ощущение, словно он долгое время сдерживал дыхание, а вот теперь чистый свежий воздух внезапно заполнил легкие. Его охватило жаркое, торжествующее и очень приятное чувство чего-то свершившегося — не слишком еще понятное, но тем не менее радостное, и поскольку никогда в жизни он не испытывал ничего подобного, то не знал, что делать с этим чувством и как себя вести.
   Его глаза искали Дафну и нашли ее.
   — Вы уверены в себе? — чуть слышно спросил он. Она кивнула. Ее лицо было на удивление спокойным.
   — Да, — ровным голосом ответила она. — Вы заслуживаете доверия. — С этими словами она направилась к своей лошади.
   Саймон остался там, где стоял, пребывая в недоумении — что же сейчас произошло: вознесся он до небес или опустился во мрак преисподней?
* * *
   Оставшуюся часть дня Дафна провела в кругу семьи. Все были ошеломлены известием о помолвке. Все, кроме старших братьев, которые уже пережили первое потрясение и сейчас начали серьезно и по возможности спокойно размышлять и высказывать мнение о том, что это ей сулит. Они не скрывали своих сомнений и опасений. Дафна не осуждала их — она сама была вся в сомнениях. Вернее, не могла еще собраться с мыслями.
   Короче говоря, все члены семейства, даже самые младшие, находились в этот день в состоянии крайнего волнения и беспокойства.
   Решено было не затягивать со свадьбой, тем более что благодаря досужим знакомым до леди Бриджертон дошли слухи о том, что — представляете?! — несколько человек как будто видели, как ее дочь целовалась с герцогом Гастингсом в саду у леди Троубридж. После чего леди Бриджертон сразу же отправила архиепископу Кентерберийскому просьбу о незамедлительной выдаче разрешения на брак без церковного оглашения, а сама погрузилась в заботы о свадебном торжестве, которое, как она решила, будет хотя и не слишком многолюдным и пышным, но уж никак не скромным.
   Элоиза, Франческа и Гиацинта, младшие сестры Дафны, забрасывали мать десятками вопросов о том, какие будут наряды у них как у подружек невесты и как Саймон делал предложение сестре — опускался ли он при этом на одно колено или на оба?.. В каком платье будет сама Дафна?.. И когда Саймон преподнесет ей обручальное кольцо
   Дафна облегчила участь матери, отвечая на половину этих вопросов — сначала подробно, а к концу дня по большей части односложно. И только когда она в ответ на вопрос: какого цвета розы будут в ее букете, сказала: «Три», — девочки поняли, что пора оставить сестру в покое. Чем она и воспользовалась, чтобы снова задуматься о том, что же произошло.
   И пришла к выводу, что, во-первых, спасла человеку жизнь. А во-вторых, вырвала согласие на брак у того, кого любит.
   И обрекла себя на жизнь без детей…
   Все это за один день. Вернее, за одно утро.
   Она позволила себе рассмеяться. Но в ее смехе звучали нотки отчаяния. Она понимала, что именно совершила сегодня, но не знала, что будет завтра. И послезавтра.
   А еще ей очень хотелось вспомнить и лучше понять, что она почувствовала в тот момент, когда, повернувшись к Энтони, произнесла: «Дуэли не будет». Словами объяснить этого она не могла. Даже себе самой. И вообще, в голове роились не внятные мысли, обретающие смысл в словах, а мелькали какие-то разноцветные лучи: красные, желтые, синие. И когда они сталкивались — из желтых и красных получались оранжевые, а из синих и желтых — зеленые. Но что они означали, все эти цвета? И означали ли что-нибудь? Во всяком случае, ничего близкого к логическому, разумному, осмысленному…
   Все же, как ни странно, из всей этой гаммы цветов она вдруг услышала (увидела?) ответ на один из своих вопросов: да, она может прожить жизнь без не рожденных ею детей, но не представляет жизни без Саймона! Ведь собственных детей она еще не знает, не прикасалась к ним, они для нее нечто умозрительное, отвлеченное. А Саймон — он реальный, во плоти, она уже касалась ладонью его щеки, слышала смех, знает вкус его поцелуев. Она любит его.
   Кроме того — Дафна едва осмеливалась надеяться на это, но ведь кто знает? — вполне может быть, врачи ошибаются и у него могут быть дети. Вероятно, Бог может сотворить чудо, она хотела бы верить в такую возможность. Навряд ли она сумеет повторить подвиг своей матери и создать такую большую семью, но хотя бы одного ребенка она так хотела бы родить. Или двух…
   Однако эти рассуждения и упования не для Саймона. Ему она не скажет ни слова. Ведь он честно и откровенно признался ей и вправе считать, что она так же честно и откровенно смирилась и не тешит себя даже самой робкой надеждой на чудо.
   — Дафна!..
   Вздрогнув, она подняла голову и увидела мать, которая входила в гостиную и с беспокойством взирала на нее.
   — С тобой все в порядке?
   Дафна выдавила слабую улыбку:
   — Просто немного устала.
   Это была чистая правда. Только сейчас ей пришло в голову, что она не сомкнула глаз за последние тридцать шесть часов.
   Мать присела рядом с ней на софу.
   — Понимаю твое волнение, — сказала она. — Ведь ты так любишь Саймона.
   Дафна с удивлением взглянула на нее.
   — Это не так трудно видеть со стороны, — ласково произнесла мать и погладила ее руку. — Я верю, он хороший человек. Ты сделала правильный выбор, дочь моя.