Однако в городе она не могла себе позволить облачиться в бриджи, сесть верхом по-мужски и гнать лошадь во весь опор. Впрочем, иногда, если выезжала на прогулку рано, когда представители высшего света еще видели утренние сны, она устраивалась в седле, как ей удобно, пришпоривала лошадь и отводила душу в стремительном галопе — как сейчас в дальнем краю Гайд-парка, где не было ни души, где ветер трепал ей волосы и вызывал слезы на глазах… Такая скачка помогала, пускай ненадолго, выкинуть из головы все, что постоянно тревожило, и была незаменимым лекарством от любви.
   Дафна давно уже скрылась от сопровождавшего ее конюха, притворившись, когда тот тщетно призывал ее остановиться, что не слышит его. Ладно, потом извинится перед ним. Правда, в отличие от конюхов в их собственной бриджертоновской конюшне этот еще не знал о ее недюжинном умении ездить верхом, а потому мог за нее беспокоиться.
   Но она хочет побыть одна. Ей необходимо побыть одной. И скакать как можно быстрее. И останавливаться где и когда захочет, и чтобы никто не наблюдал за ней, не видел выражения ее лица.
   Дафна замедлила бег лошади, потому что въехала на участок, поросший деревьями и кустарником. Затем вовсе остановилась, глубоко вдохнула запахи ранней осени и закрыла глаза, прислушиваясь к пению птиц, к шелесту листвы…
   Но вот в эти звуки вмешались другие, посторонние. Она открыла глаза, нахмурилась. Какой-то всадник показался вдали, среди деревьев и кустов. Он приближался.
   Ей совсем не хотелось его общества, она ни с кем не намерена была делить свои мысли и сердечную боль, а также мимолетную радость от соприкосновения с природой. Однако впечатление было такое, что всадник заметил ее и решил во что бы то ни стало приблизиться. Что ему надо?
   Дафна снова тронула лошадь, пустила легкой рысью, потом резко свернула влево и, оглянувшись назад, убедилась, что человек на лошади следует точно за ней. Ей сделалось немного не по себе. Вокруг не было никого, кто мог бы прийти на помощь, если у этого человека дурные намерения. А вдруг он какой-нибудь преступник? Грабитель? Маньяк? Пускай даже просто пьяный гуляка…
   Да ведь это ее конюх! Слава Богу. Конечно, он — в доме Гастингса они все носят красные ливреи… кажется, у этого всадника красная… Или нет?.. Все равно, нужно поскорее к нему подъехать — здесь действительно может случиться всякое в такой ранний час.
   От охватившего беспокойства мысли у нее немного путались, и, не отдавая полного отчета в своих действиях, она слишком сильно пришпорила лошадь, направив ее сквозь кусты и деревья прямо к тому человеку… Удар!..
   Она налетела на большую ветку и сначала почувствовала, что ей не хватает воздуха, словно кто-то сдавил горло, а потом поняла, что падает… летит на землю.
   Еще один удар — и она лежит на земле, на плотном ковре из осенних листьев, смягчивших падение. Но все равно боль во всем теле. И трудно дышать. Ох, как трудно дышать! Однако ведь она должна дышать. Разве можно не дышать? Тогда она умрет… Дыши, Дафна! Дафна, ты должна!..
   — Дафна!
   Что это? Как громко она кричит! И почему мужским голосом? Нет, это не она. Тогда кто?..
   Она слышит: кто-то соскакивает с коня, направляется к ней. Шорох опавших листьев делается все громче.
   — Дафна!
   — Саймон? — прошептала она, не веря своим ушам и глазам.
   Почему он вдруг оказался здесь? Как сюда попал?.. Но какое это имеет значение, если он рядом, если наклоняется к ней, и ей уже легче дышать, и воздух почти свободно наполняет легкие.
   Она ощущает его руки на своем теле.
   — Где тебе больно? — спрашивает он. — Скажи, где больнее всего?
   — Везде, — отвечает она и с облегчением закрывает глаза.
   Он легко притрагивается к ее векам.
   — Открой глаза, — тихо говорит он. — Открой и посмотри на меня. Ты хорошо видишь мое лицо? Оно не в тумане? Она качает головой.
   — Я не могу. Все ходит ходуном.
   — Ты можешь, — настойчиво произносит он. — Сейчас успокоишься, и все станет на свои места. У тебя легкий шок от неожиданного удара. Успокойся и медленно раскрой глаза. Смотри прямо на меня…
   Она выполнила просьбу. Не могла не выполнить — таким умоляющим, взволнованным был его голос. И она отчетливо увидела его лицо — оно было под стать голосу: тоже встревоженное и молящее. А глаза смотрели прямо ей в душу.
   — Хорошо… все хорошо, — успокаивающим тоном, как с ребенком, говорил Саймон. — Здесь больно?.. А здесь?.. Ты счастливо отделалась, дорогая… А…
   Кровь отхлынула у него от лица — он вспомнил… А как же ребенок? Тот, которого еще нет, но который должен появиться. Его ребенок… Их ребенок… Как же он? Что будет с ним?
   — Дафна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — тебе уже лучше, я вижу. Ответь мне.
   Она кивнула.
   — Боль улеглась, Дафна?
   — Почти. Мне намного легче. И дышится хорошо.
   — Ты уверена?
   Она снова слегка качнула головой.
   — Я очень рад, — тихо сказал он и потом чуть не закричал, но успел сдержать себя.
   «Что же ты сделала? — хотел закричать он. — Как ты могла так поступить?»
   Саймон негромко слово в слово повторил то, что молча прокричал внутри себя. Дафна безмолвно смотрела на него расширившимися глазами, и ее молчание взорвало его.
   — Какого черта, — закричал он, — ты отправилась сюда совсем одна, даже без слуги? И зачем пустила лошадь галопом по такой дороге? Между деревьями? — Он перевел дыхание и произнес уже значительно тише:
   — И вообще, во имя всех святых, зачем ты села на лошадь, когда тебе…
   — Хотела прогуляться, — ответила она невинным тоном, и он снова взорвался:
   — Ты хоть подумала о нашем ребенке, женщина? Или ты не понимаешь, что во время беременности…
   — Саймон… — прервала она его слабым голосом.
   — Что «Саймон», черт возьми? Ты должна лучше меня знать, что можно, а чего нельзя в твоем положении!
   В глазах, смотрящих на него, сквозила печаль. А еще безмерное удивление.
   — Отчего ты так беспокоишься? — спросила она. — Ты же не хотел ребенка.
   — Это верно, — согласился он. — Но уж когда он зачат, я не хочу, чтобы ты убила его.
   — Не беспокойся, — проговорила она, кусая губы. — Его нет во мне.
   — Что?.. Да объясни же ты!
   Дафна отвела глаза.
   — Оказалось, что… Я только на днях поняла…
   — Говори яснее!
   — Чего уж яснее? Оказалось, что я не беременна.
   — Ты… — Он снова задохнулся, сам не понимая от чего: от ярости, от беспокойства, от разочарования. — Ты солгала мне в своей записке?
   — Нет! — Она приподнялась с земли и села, неистово тряся головой. — Нет, я никогда и ни в чем тебе не лгала! Клянусь! Я думала… была уверена, что это произошло. Но… — Ее глаза наполнились слезами, она подавила рыдания и, подтянув колени, уткнулась в них лицом.
   В таком отчаянии Саймон не видел ее раньше. Он беспомощно смотрел на согнутую фигуру, не зная, чем и как помочь, чувствуя, что прямо или косвенно, но он всему причиной, он — виновник ее горя.
   — Что же случилось, Дафф? — тихо спросил он. Она подняла голову.
   — Не знаю… Быть может, я так… так безумно хотела этого, что в течение последних недель у меня не было месячных. И я была так счастлива… — Она снова подавила рвущиеся рыдания. — Так счастлива, — повторила она. — А недавно… это произошло.
   Он погладил ее волосы.
   — Я разделяю твои чувства, Дафна.
   Она отдернула голову.
   — Не говори не правды. В таких вещах это особый грех. Ты никогда не хотел ребенка и не можешь о нем сожалеть. — Она с горечью рассмеялась:
   — Господи, я говорю так, будто бы он существовал. Словно он на самом деле плод моего чрева, а не моего воображения, — ее голос опять дрогнул, — моих несбывшихся надежд.
   Он опустился на землю рядом с ней.
   — Я не могу видеть тебя в таком отчаянии, Дафф, — сказал он. — Просто не могу.
   Она скользнула взглядом по его лицу, словно желая удостовериться в истинности этих слов и чувств.
   — Чего же еще ты мог ожидать от меня, Саймон?
   — Я… я… — Он испугался, что не сможет выговорить ничего больше, но, к своему удивлению и облегчению, полностью произнес те слова, которые не выходили у него из головы все это время, слова, которые привез с собой из своей добровольной ссылки в Уилтшире:
   — Я хочу, чтобы ты снова была со мной.
   Дафна молчала. Саймон мысленно молил ее сказать хоть что-нибудь, однако она не говорила ни слова. Он понимал, что должен говорить сам, но страшился, потому что не знал, сумеет ли произнести хоть что-то членораздельное.
   — В ту ночь, — медленно начал он, — когда мы… Я потерял тогда контроль над собой. Не мог говорить… Мне стало страшно. — Он прикрыл глаза, ему показалось, что его рот опять немеет. После нескольких прерывистых вдохов он продолжил:
   — Я возненавидел себя за это… За свой изъян. Свою слабость.
   Не глядя на него, Дафна спросила:
   — Поэтому ты умчался, даже не попрощавшись?
   — Да, — хрипло выговорил он.
   — Не из-за того… — продолжала она, — что я… Не из-за меня?
   Их взгляды встретились.
   — Я не хотел того, что тогда произошло, — сказал он.
   — Но уехал из Клайвдона и оставил меня не потому?
   После короткого молчания он сказал:
   — Нет, Дафна, совсем не потому.
   Она снова опустила голову, обдумывая его слова. Ей хотелось верить ему, верить, что, когда он ее покинул так внезапно, им руководила не ненависть, не злоба к ней, а лишь мучительный страх, что вернулась его детская немощь, и нежелание предстать в таком виде перед ней, своей женой.
   — Я не стала бы хуже относиться к тебе, — сказала она мягко и укоризненно, — как бы ты ни заикался. Неужели ты мог такое подумать?
   — Я сам чувствовал себя униженным, — с горячностью ответил он, — это возвращало меня в те страшные, втоптанные в грязь годы, когда отец считал своего сына недочеловеком.
   Дафна кивнула. Конечно, она понимает его, упрямого, гордого, отверженного отцом, а значит, и всем обществом; понимает его постоянный страх, что болезнь повторится; страх, который, видимо, преследовал его и в последующие годы — в школе, в университете; от которого он на шесть лет уехал из Англии. Тот же страх заставил его и сейчас провести эти два месяца в Уилтшире.
   Дафна коснулась его руки.
   — Ты давно уже не тот мальчик, с которым отец поступил так неоправданно жестоко.
   — Да, знаю.
   Он старался не смотреть на нее.
   — Саймон, посмотри мне в глаза… — И когда он сделал это, повторила:
   — Ты не тот, а совсем другой.
   — Я знаю, — ответил он с легким раздражением.
   — Знаешь, но не вполне уверен. Черт, что за настойчивость!
   — Дафна, я же говорю, что я з-з…
   — Тише. — Она ласково провела рукой по его щеке. — Тебе следует понять, что все это уже давно прошло. Кануло в вечность. Ты другой… И с тобой я… твоя жена.
   — Но я не могу…
   — Можешь. И для этого должен раз и навсегда выйти из-под его влияния… Из-под гнета отца и всего, что с ним связано. Запретить ему диктовать тебе чувства и поступки. — Она положила руку ему на колено: ей нужно /было ощутить взаимосвязь с ним, с его телом. С душой. Ей казалось, что если она потеряет его сейчас, то уже никогда не найдет. — Не приходило тебе в голову, Саймон, что как раз истинная семья могла бы помочь избавиться от твоего наваждения — от бесплодной жажды мести, от тяжкого груза воспоминаний? Настоящая семья, в которой дети…
   — Если он получит внука, — чуть слышно произнес Саймон, — это будет его победа.
   — Это будет твоя победа, Саймон… Наша победа… И не он его получит, а мы…
   Он ничего не отвечал. Дафна чувствовала, как он дрожит.
   — Если ты не хочешь иметь детей оттого, что это против твоих желаний, чувств, Саймон, — это одно. С этим можно спорить, но нельзя в конце концов не согласиться. Но если ты решил отнять у себя счастье отцовства из-за ненависти к другому человеку… мертвому… то, прости меня, иначе как трусом назвать тебя нельзя. — Она почувствовала, как он весь напрягся, была готова к тому, что он сейчас взорвется и выплеснет на нее все раздражение и гнев, но продолжала говорить тихим, ровным голосом:
   — Ты должен… обязан жить своей собственной жизнью, оставив в прошлом покойного отца и связанные с ним воспоминания. Иначе жить невозможно. Тот период давно закончился. Наступил новый… Пойми это.
   Саймон покачал головой. Она испугалась, увидев его глаза, — в них было отчаяние, безысходность.
   — Тебе не понять… — с трудом выговорил он. — Мной чуть не с детства управляет это чувство… я сроднился с ним… Отмщение… ненависть… Благодаря ему я превозмог свой дефект… если превозмог… Благодаря ему стал учиться… достиг каких-то успехов… Благодаря…
   — Нет! — прервала его Дафна. — Нет, Саймон! Только благодаря себе. Самому себе! Поверь мне… Я уже неплохо знаю тебя… твой ум, благородство, смелость… И уверена: даже если бы отец любил тебя и относился по-другому, ты все равно был бы точно таким, какой есть… каким сам себя сделал…
   Он опять покачал головой и собрался возразить, но она сжала ему руку, умоляя ничего не говорить.
   После продолжительного молчания, когда ей уже показалось, что она окончательно потеряла его, раздался его шепот, прозвучавший для нее, как громкий крик:
   — Я так хочу быть счастливым.
   — Ты будешь! — воскликнула она, обнимая его обеими руками. — Клянусь тебе, будешь!

Глава 21

   …а герцог Гастингс, между прочим, вернулся в Лондон!..
   «Светская хроника леди Уислдаун», 6 августа 1813 года
 
   Саймон молчал на протяжении почти всего обратного пути, когда они медленно ехали через Гайд-парк и потом по улицам, сидя вдвоем на его коне. Несмотря на уверения Дафны, что она вполне оправилась от падения, он настоял, чтобы она села к нему в седло, а сам вскочил позади нее. Лошадь Дафны, испугавшуюся не меньше хозяйки, они нашли в нескольких десятках ярдов от них, и Саймон привязал ее к своему коню.
   По дороге к центру Лондона Саймон много думал о словах Дафны, о том, что не может без нее жить (даже без ее ребенка, если тот был бы сейчас у нее в чреве); не может не видеть ее каждый день, не слышать ее голоса… Словом, понял, что любит ее по-настоящему — если ощущение того, что присутствие человека тебе необходимо, свидетельствует о настоящей любви.
   Как только они спешились у дверей дома и вошли в холл, то, к своему удивлению, оказались лицом к лицу с тремя братьями Бриджертон.
   — Какого дьявола вы пожаловали ко мне в дом без приглашения? — не слишком приветливо спросил Саймон, которому сейчас больше всего на свете хотелось остаться наедине с Дафной, а не тратить время на беседу с тремя, судя по их виду, воинственно настроенными молодыми людьми.
   — Мы слышали, что ты вернулся, — сказал Энтони.
   — Как видишь, это в самом деле так, — подтвердил Саймон. — А теперь можете убираться!
   — Не так быстро, — сказал Бенедикт. Саймон повернулся к Дафне:
   — Кого из них, как ты полагаешь, мне следует выкинуть первым?
   — У меня нет особых предпочтений, — с улыбкой ответила она.
   — Зато у нас есть к Саймону несколько вопросов, — сказал Колин, — которые следует решить, прежде чем мы позволим ему оставить Дафну в его доме.
   — Что? — крикнула Дафна. — Что ты мелешь?
   — Она моя жена! — прорычал Саймон.
   — Она наша сестра! — в тон ему ответил Энтони. — И она несчастна с тобой!
   — Это не ваше дело! — снова закричала Дафна. — Придержите языки!
   — Все, что касается тебя, — наше дело! — возразил Бенедикт.
   — Все, что касается ее, — только мое дело! — завопил Саймон. — Убирайтесь из моего дома!
   Некоторое время стоял сплошной крик, никто никого не слушал.
   Первым, кто несколько снизил тон, был, как ни странно, Энтони.
   — Извини, Дафф, — сказал он, — но мы не можем терпеть того, что происходит между тобой и Саймоном.
   — Вы повредились умом, дорогие братья, — сердито произнесла Дафна. — Откуда вы знаете, что именно происходит между нами? Читаете «Хронику» леди Уислдаун? Я вам ничего об этом не говорила, по-моему. Еще раз повторяю: это не ваше дело!
   Колин снова выступил вперед.
   — Мы не уйдем отсюда, пока не получим подтверждения, что Саймон любит тебя!
   Дафна даже побледнела от наглого требования этого мальчишки, но, с другой стороны, ей пришло в голову, что и сама она после всего происшедшего не возражала бы против такого подтверждения. Но не при всех же!
   — Вы с ума сошли! — вновь крикнула она братьям. — Заведите свои семьи и распоряжайтесь там сколько угодно. Если вам позволят.
   Саймон внезапно поднял руку, призывая всех к вниманию.
   — Если мне позволит высокое собрание, — сказал он с усмешкой, — я хотел бы, с вашего позволения, сказать несколько слов своей супруге.
   С этими словами он отвел Дафну в другой конец холла.
   — Ради Бога, Саймон, — первой заговорила она, — извини этих идиотов за назойливость, за то, что вторглись в твой дом.
   — Эти идиоты, — серьезно ответил он, — очень любят тебя, и всеми их действиями руководит любовь. А что касается дома, куда они вторглись, то он такой же твой, как и мой. — Саймон помолчал, на его лице показалась улыбка, смысл которой был ей непонятен. — Я тоже люблю тебя, Дафф, — тихо сказал он, — и ничего не могу с этим поделать. Так что вполне понимаю твоих настырных братьев.
   Дафна слегка скривила губы.
   — Не очень-то романтично звучит твое признание в любви, Саймон. Если ты его сейчас сделал.
   — Зато оно — чистая правда, Дафф.
   Она уже давно не видела этой его шаловливо-серьезной усмешки, которую так любила и с которой он сейчас наклонился к ней.
   — Да, я люблю тебя, — сказал он, обнимая и целуя ее.
   — О Саймон, — успела она вздохнуть и сразу же забыла обо всем, в том числе и о трех случайных свидетелях этого долгого поцелуя.
   Прервав его наконец, они обернулись к незваным гостям… Как? Те еще не ушли?
   Энтони продолжал с интересом рассматривать потолокв холле. Бенедикт увлекся созерцанием своих ногтей. И лишь Колин с открытым любопытством взирал на целующуюся пару.
   — Вы еще здесь? — с нескрываемым удивлением спросил Саймон, не выпуская Дафну из объятий. — Что вам нужно в нашем доме?
   На этот раз никто не нашелся что ответить.
   — Проваливайте! — миролюбиво предложил Саймон. — Приглашение получите в другое время.
   — Правда, уходите, — умоляюще сказала Дафна.
   — Они правы! — заключил Энтони и хлопнул Колина по плечу. — Пошли отсюда, парни"!
   Саймон уже повлек Дафну вверх по лестнице.
   — Надеюсь, вы сами найдете выход, — сказал он, обернувшись через плечо.
   Однако прежде чем Саймон с Дафной дошли до второго пролета лестницы и раньше чем братья открыли входную дверь, эту самую дверь толкнули с противоположной стороны, и в проеме возникла фигура, явно принадлежащая женщине. Не слишком молодой, но еще сохранившей изящество и гибкость.
   — Мама! — воскликнула Дафна.
   Но леди Вайолет Бриджертон смотрела только на сыновей.
   — Я знала, что застану вас тут! — крикнула она. — Из всех упрямых, меднолобых, назойливых молодых людей вы…
   Окончания фразы Дафне не суждено было услышать — так громко рассмеялся Саймон прямо у нее над ухом.
   — Но он делает ее несчастной… — попытался оправдаться Бенедикт за всех остальных братьев. — И наш долг…
   — Ваш долг, — решительно заявила мать, — уважать ум и способности вашей сестры и дать ей возможность самой решать свои проблемы… Тем более, — добавила она, глядя в сторону лестницы, — мне кажется, она именно так и поступает.
   — Но это как раз потому, — вмешался Энтони, — что мы вовремя…
   — Если кто-то из моих сыновей скажет еще слово, — патетически воскликнула леди Бриджертон, — я прилюдно отрекусь от них!
   Что еще оставалось беднягам, кроме как подчиниться и замкнуть уста. Саймон же продолжал с наслаждением наблюдать, словно из бельэтажа зрительного зала, эту сцену и довольно посмеиваться.
   — А теперь, — продолжала неугомонная леди, — самое время нам всем покинуть этот дом. Не правда ли, мои милые?
   С этими словами она направилась к стоявшему неподвижно Колину, который уже понял ее намерения и поднял обе руки, защищая уши. Однако леди Бриджертон ухватила одно из них и повела его к двери, а остальные сыновья покорно пошли следом.
   Теперь уж и Дафна так залилась смехом, что Саймон опасался, как бы она не свалилась с лестницы, и еще крепче обхватил ее.
   Уже с порога Вайолет Бриджертон повернулась к Саймону и самым светским тоном произнесла:
   — Была рада увидеть вас в Лондоне, Гастингс. Еще неделя отсутствия, и я привела бы вас сюда таким же способом. Всего наилучшего, ваша светлость!
   Она величественно выплыла в дверь, и та закрылась за всеми Бриджертонами.
   Продолжая смеяться, Саймон посмотрел на улыбающуюся Дафну.
   — Неужели эта великолепная актриса — твоя мать?
   — У нее много скрытых талантов, — с гордостью ответила дочь.
   — Воистину так.
   Дафна сделалась серьезной.
   — Ты должен извинить моих братьев, Саймон. Они…
   — Чепуха! — прервал он ее. — Они просто очень любят тебя. Но не больше, чем я. И, если бы я не чувствовал на самом деле того, что говорю, им не удалось бы и под дулом трех пистолетов вытянуть из меня признание… Но что слова, — чуть охрипшим голосом произнес он, когда они снова начали подниматься по лестнице. — Позволь мне подтвердить их по-другому…
   Судя по взгляду, которым она ответила ему, позволение было получено. После чего он подхватил ее на руки и донес до площадки второго этажа.
   — В какую комнату? — спросил он, будучи уже не в состоянии дольше ждать — все его тело, сверху донизу, пребывало в огромном напряжении.
   — В твою, — прошептала она.
   — В нашу, — поправил он. — Я люблю тебя.
   Насколько трудно ему было раньше произносить эти простые слова любви, так как он не знал, не чувствовал до конца, не мог себе объяснить, что именно они означают, настолько легко и естественно вырывались они сейчас из его души, и ему хотелось повторять их вновь и вновь.
   — Я знаю, — доверчиво и радостно ответила она. — Я тоже люблю тебя.
   Его руки уже расстегивали крючки и пуговицы ее одежды.
   — Если я когда-нибудь еще причиню тебе боль, — лихорадочно говорил он, — то хочу, чтобы ты убила меня. Совершила то, что не так давно помешала сделать своему брату.
   — Я никогда этого не сделаю, Саймон!
   За клятвенным обещанием последовал длительный поцелуй. Однако воспаленное воображение Саймона продолжало работать в том же ключе.
   — Хорошо, не убивай, — бормотал он, — но хотя бы прострели мне руку. Или ногу. Отрежь ухо… Еще что-нибудь…
   — Не говори глупости, они не подходят тебе. И потом, я знаю, ты никогда не сделаешь мне ничего плохого.
   — Я так люблю тебя, Дафф, что готов, как в сказках, подарить тебе весь мир. Сейчас, как никогда раньше, я понимаю всех этих сказочных героев.
   Однако Дафна была настроена более реалистично.
   — Мне не нужен весь мир, — сказала она с улыбкой. — Мне нужен только ты… И еще я хотела бы, чтобы ты снял наконец свои сапоги.
   — О, ваша светлость! Ваше желание для меня закон.
   Один за другим сапоги полетели на пол.
   — Что-нибудь еще, миледи?
   — Да, конечно. Вашу сорочку, пожалуйста.
   Сорочка, пролетев по воздуху, опустилась на низкую прикроватную скамейку.
   — Теперь уже все? — поинтересовался Саймон.
   — Отнюдь нет. — Дафна, чтобы не произносить вслух этого слова, считавшегося в высшем свете весьма неприличным, молча указала пальцем на его брюки. — Вот и их туда же.
   — Как это совпадает с моим желанием, миледи!
   Ему доставил некоторые трудности этот процесс, так как брюки стали чересчур тесными при его теперешнем состоянии, но он преодолел все препятствия.
   Последнее приказание Дафна отдавала, уже сидя на постели, откуда взирала на его действия.
   — Что еще, ваша светлость? — спросил Саймон.
   — Боже, но вы и так совсем голый! — воскликнула она.
   — Как любезно с вашей стороны, что вы это заметили, — с признательностью ответил он.
   Вообще-то ему было совсем не до шуток, и Дафна не могла не видеть этого воочию, однако не была еще расположена закончить игру, так легко и естественно возникшую на фоне недавних обоюдных терзаний.
   — А я — нет, — сказала она.
   — Что нет, ваша светлость?
   — На мне еще осталась кое-какая одежда, милорд.
   — В самом деле? Какая жалость! Но это поправимо, миледи.
   И он исправил недоделанное.
   Совершенно обнаженные, они стояли на коленях друг напротив друга на огромной кровати под пологом.
   — Я хочу тебя, — проговорил он.
   — Я знаю. Я тоже.
   — Нет! — выкрикнул он со стоном. — Я хочу поселиться в твоей душе! В твоем сердце!
   — Ты уже живешь там, Саймон, — со вздохом сказала она.
   И затем речи иссякли, попросту стали не нужны. Он заполнил ее целиком: и душу, и сердце, и… все остальное.
   Она извивалась, стонала; чувствовала, что растворяется, исчезает в волнах страсти, вернее, любви. Да, любви… Его любви.
   Он понимал, что не может больше управлять собой — это выше его сил. Но делал над собой усилие, и не ради себя, а для нее, чтобы дождаться, когда и она… чтобы этот яростный миг они разделили друг с другом. Внезапно он ощутил, как все ее тело пронизала дрожь, она изогнулась, запрокинула голову, он увидел ее лицо… Никогда раньше в эти мгновения он не видел ее лица, поглощенный мыслью о том, чтобы семя не оплодотворило ее, и был сейчас поражен, даже напуган застывшим выражением безмерного счастья, полной отрешенности.