— О Господи, как же я люблю тебя! — вырвалось у него, и он продолжил свои движения.
   Она открыла глаза, в них была тревога.
   — Саймон, — прошептала она, — ты не забыл?.. То, что всегда…
   Он понял, о чем она пытается сказать, и кивнул. Она продолжала тем же задыхающимся шепотом:
   — Я не хочу… не нужно… чтобы ты делал это только ради меня… Не надо, если ты сам не…
   Он почувствовал комок в горле, но это было не то ощущение, которое предвещало невозможность произнести хотя бы одно слово, а совершенно новое для него. Это было предвестием облегчающих слез, наполнивших его глаза, еще один признак его безмерной любви.
   Он сделал несколько движений, и затем произошло то, чего он сейчас хотел, на что решился сам, по своей воле.
   Какое же облегчение он испытал, как хорошо и покойно стало на душе и во всем теле!
   Дафна легким движением отвела волосы, упавшие ему на лицо, и, целуя его в лоб, шепнула:
   — Я буду всегда, всегда любить тебя.
   Он молча уткнул лицо в ложбинку возле ее шеи, растворяясь в ее любви, тепле. Она лежала неподвижно, не ощущая тяжести его тела.
* * *
   Много часов спустя, когда Дафна проснулась и приподнялась на постели, она не увидела рядом с собой Саймона. Где же он?
   В комнате было полутемно — портьеры задернуты. Она почти никогда не спала в середине дня. Но сегодня особенный день, вспомнила она. Совершенно особенный…
   Где же все-таки Саймон?
   Она обнаружила его в одной из комнат, соединенных со спальней. Он задумчиво стоял у окна. От его неподвижной фигуры на нее повеяло холодом.
   — Добрый день, — негромко произнесла она, подходя ближе, опасаясь, что, когда он повернется и она увидит его лицо, для нее окончится очарование последних часов, угаснут возродившиеся надежды.
   Он повернулся на ее голос, и она сразу почувствовала теплоту в его глазах, в словах, когда он ответил ей тем же:
   — Добрый день.
   Да, день должен быть добрым. Как и все последующие за ним.
   Глядя вместе с Саймоном в окно, выходящее на Гросве-нор-сквер, ощущая его руки у себя на плечах, она тихо спросила:
   — Никаких сожалений?
   Она сейчас не могла видеть его лица, он стоял позади, но услышала твердый голос:
   — Никаких… Только некоторые мысли…
   — О чем? — Он молчал, и она продолжила:
   — Если ты сейчас… если еще не готов стать отцом… мы можем… я могу… ждать сколько нужно.
   Он обхватил ее руками, погладил грудь под легким утренним пеньюаром.
   — Дафна… Не пытайся говорить за меня… пожалуйста. Просто я привыкаю к мысли о ребенке… о детях… Не буду уверять, что это мне легко. После всех лет, когда я вынашивал свой способ мести. Однако именно сейчас я думал о другом…
   — О чем? — снова спросила она.
   — Я думал… — ответил он медленно, слегка запинаясь. — Что, если он… она… будут, как я… Ты п-понимаешь, что я х-хочу сказать?
   — Если он будет заикаться с рождения, — сразу произнесла она твердо и отчетливо, — мы будем любить его еще сильнее… И я попрошу у тебя совета, как помочь ребенку. И ты дашь этот совет. Разве ты отвергнешь страдающее дитя?
   Он отстранил ее от себя — так, чтобы видеть ее лицо, глаза. На его собственном лице было написано несколько забавное удивление: как, оказывается, легко и просто можно ответить на самые сложные вопросы.
   А что же может сказать он? Наверное, только то, что говорил уже бесчисленное число раз за последние часы:,
   — Я так люблю тебя, Дафф…
* * *
   К вечеру этого долгого-долгого дня Дафна вспомнила о письмах, переданных ей старым герцогом, и решила заговорить о них с Саймоном.
   Письма его отца. Что в них может быть? Извинения? Обвинения? Раскаяние? Герцог Мидлторп советовал ей выбрать нужный момент для вручения их Саймону. Дафне хотелось думать, что этот момент наступил: Саймон отбросил навязчивую мысль о мщении, а значит, начал избавляться от груза ненависти, от своей зависимости, от темных сил, заполнявших душу.
   Не один раз Дафна испытывала желание вскрыть и прочесть хотя бы одно письмо, но так и не поддалась этому искушению. И вот теперь она принесла их из потайного места у себя в спальне и положила перед Саймоном.
   — Что это? — спросил он.
   — Письма твоего отца. Мидлторп передал их мне для тебя. Ты помнишь? Я уже говорила тебе. Он кивнул. Спокойно кивнул.
   — Да, помню, что просил их сжечь.
   Дафна слегка улыбнулась:
   — Видимо, старик осмелился не выполнить твоей просьбы.
   Саймон тоже изобразил улыбку.
   — И ты сделала то же самое, как я вижу, — сказал он.
   Она опустилась на софу рядом с ним.
   — Разве тебе не хочется прочитать их?
   Он ответил не сразу.
   — Н-не знаю, — сказал он потом.
   — Они могут помочь тебе окончательно избавиться от прошлого, — предположила она.
   — Или сделать настоящее еще тяжелее, — возразил он, и она не могла не согласиться с ним.
   Саймон смотрел на пачку, перевязанную лентой, и ожидал, что сейчас на него нахлынет былая злость, которая превратится в ярость… в неистовство.
   Но он не чувствовал ни того ни другого. Ровно ничего.
   Это было странное, удивительное ощущение. Он ожидал всего, кроме этого. Никаких чувств. И никакого желания прочитать их.
   Он повернул голову к Дафне, смотревшей на него с тревогой.
   — Пожалуй, я подожду с чтением, — сказал он.
   — Ты не хочешь знать; что там написано?
   Он отрицательно мотнул головой.
   — Но ты не собираешься сжечь их?
   Он пожал плечами.
   — Наверное, нет.
   Она переводила взгляд с его лица на письма и обратно.
   — Что же ты хочешь делать с ними?
   — Ничего.
   — Совсем ничего?
   Он улыбнулся:
   — Я уже сказал именно это.
   — Н-но… к-куда же их?.. — в растерянности проговорила Дафна.
   Его улыбка сделалась шире.
   — Еще немного, и ты начнешь заикаться, совсем как я.
   Ее это не слишком насмешило, и, согнав улыбку, он заговорил снова:
   — Мне действительно сейчас не хочется… расхотелось… ворошить старое. Пусть письма подождут.
   Благодаря тебе я почти выбросил… освободился от памяти об отце… И пока не хочу впускать его снова в свои мысли и душу. — Он обнял Дафну. — Сейчас у меня другие мысли и дела… более важные…
   — Саймон…
   Она покраснела, потому что в комнате было еще светло и потому что его действия стали впрямую отвечать его намекам.

Эпилог

   …Наконец-то в семье Гастингсов родился мальчик!
   Вслед за тремя дочерьми у герцога и герцогини появился наследник. Ваш автор может представить себе чувство радости и облегчения, наступившее в этой обворожительной семье после упомянутого события: ведь общеизвестно, что все люди с достатком особенно чутко относятся к вопросу о наследовании их добра (и титула тоже).
   Имя новорожденного еще не стало общеизвестным, однако ваш автор позволяет себе сделать довольно смелое предположение: поскольку сестрам были присвоены имена по алфавиту — Амелия, Белинда и Виолетта, разве позволительно будет назвать следующего ребенка (мальчика) иначе, чем Гилберт?..
   «Светская хроника леди Уислдаун», 15 декабря 1817 года
 
   Саймон в удивлении всплеснул руками. Газетный листок плавно покружил в воздухе и начал опускаться на пол.
   — Откуда она, эта чертова леди Уислдаун, может знать такое? — воскликнул он. — Мы никому еще, по-моему, не говорили о том, что решили назвать ребенка именно Гилбертом!
   Дафна не могла сдержать улыбки, глядя на бушующего мужа. Из-за такого пустяка.
   — Просто случайная догадка, — сказала она умиротворяюще и вновь переключила все внимание на младенца, лежащего у нее на руках, в котором уже видела копию Саймона.
   — Совсем не так просто! — не успокаивался тот. — У нее наверняка повсюду соглядатаи. И в нашем доме тоже! Я это предполагал и раньше!
   — Ну уж в нашем определенно их нет, — рассеянно сказала Дафна, больше занятая наблюдением за ребенком, который сумел ухватить ее за палец, чем привел ее в неописуемый восторг.
   — Какая-то Уислдаун, — продолжал ворчать Саймон. — Никогда не слышал такой фамилии. Почему никто до сих пор не заставит ее замолчать?
   — Это очень легко сделать, — задумчиво проговорила Дафна. — Нужно, чтобы все перестали покупать ее газетенку. А ты не только тратишь на нее деньги, но и читаешь…
   — Я? Эту чушь?
   — А из чьих рук она только что упала на ковер?.. И, должна признаться, Саймон, иногда мне даже нравится то, что она пишет, эта леди. Например, назвала нашу семью обворожительной… Разве на самом деле это не так?..
* * *
   Несколькими днями позднее в небольшой комнате, которую она, видимо, снимала неподалеку от дома Гастингсов, сидела за письменным столом некая молодая женщина. В руках у нее было перо, перед ней на столе — чернильница и чистый лист бумаги.
   Обмакнув перо в чернила, она принялась писать:
 
   …Ах, благосклонный читатель! Ваш автор считает своим долгом сообщить вам, что…
 
   В конце написанного стояло:
 
   «Светская хроника леди Уислдаун», 19 декабря 1817 года