Да, она смеялась. Ее красивые глаза даже немного увлажнились.
   — Хорошо ли смеяться над своим партнером по танцу? — спросил он с улыбкой, на что она отрицательно замотала головой, с трудом выговорив:
   — Нехорошо.
   — Однако вы продолжаете смеяться.
   — Да, продолжаю. Потому что сама прошла через это, несколько в ином роде, но прошла и, как видите, осталась жива. Хотя немалого это стоило.
   Его лицо сделалось серьезным.
   — Но почему вы давно не вышли за кого-нибудь замуж и не прекратили свои страдания? — спросил он. — Разве никто не просил вашей руки?
   — Должна я понимать так, что это сейчас делаете вы?
   Кровь отлила от его лица. Он молчал.
   — Не пугайтесь, милорд. Я неловко пошутила. Можете снова дышать спокойно. И простите еще раз за неудачную шутку. Но ваш вопрос тоже был не из самых удачных.
   Ему хотелось ответить как-то поироничнее, пошутливее, но, как назло, ничего не приходило на ум.
   Она заговорила первая.
   — Чтобы ответить на ваш вопрос, сэр… — голос ее звучал не так звонко, как раньше, в нем не стало прежних мягких нот, — должна напомнить, что любая девушка находится перед выбором, и это, поверьте, самое трудное. Вам уже повезло увидеть Найджела, одного из кандидатов. Не слишком подходящий, верно?
   Саймон молча кивнул.
   — А до него мне делал предложение лорд Чалмерз. Видите, как я с вами откровенна. Сама не знаю отчего. Он тоже не знал, но сейчас его поразило другое.
   — Чалмерз? — воскликнул он. — Но ведь ему…
   — Далеко за шестьдесят. Верно. И поскольку я не оставила намерения иметь детей…
   — У некоторых мужчин такого возраста тоже бывают дети, — решил Саймон вступиться за пожилых. — Я знаю случаи…
   — Но мне не хочется рисковать, — прямолинейно объяснила Дафна. — Кроме того, и это главное, я не хотела бы иметь детей совместно с ним.
   Разыгравшееся воображение Саймона нарисовало ему не слишком приглядную картину пребывания лорда Чалмерза в одной постели с Дафной, и он разозлился, даже не понимая на кого. Скорее, на самого себя…
   — До этого старика, — продолжала Дафна, — уж если вам так интересно… До него было еще двое, тоже малосимпатичных… А перед ними…
   Он перебил ее прямым вопросом, не принятым в подобном обществе:
   — А сами вы хотите вступить в брак?
   — Конечно. — В ее голосе звучало удивление. — Кто же этого не хочет?
   — Я.
   Она снисходительно усмехнулась:
   — Вам так кажется. Это у вас пройдет. Большинство мужчин поначалу воображают, что они не хотят.
   — Ничего подобного, — запальчиво сказал он. — Я никогда этого не сделаю.
   Она внимательно посмотрела на него. Что-то в его тоне и выражении лица говорило ей, что он совершенно искренен.
   — А как же ваш новый титул? — спросила она. Он пожал плечами:
   — Что с ним такое?
   — Как что? Если вы не женитесь и у вас не появится наследник, титул угаснет вместе с родом. Или перейдет к какому-нибудь противному кузену.
   В его глазах появились искорки смеха. Таким он ей нравился больше.
   — Откуда вы знаете, что все мои кузены противные?
   Ее лицо тоже оживилось улыбкой.
   — Все двоюродные, да еще претендующие на титул, бывают препротивными. Разве вы не знаете такого правила?
   — Ваши слова еще раз свидетельствуют о том, что вы досконально изучили мужчин, — с преувеличенным восхищением произнес он.
   Она победоносно взглянула на него:
   — А раньше вы мне не верили.
   Саймон вновь сделался серьезным и замолчал.
   — Это стоит того? — потом спросил он.
   — Что стоит чего?
   Он на мгновение отпустил ее руку и махнул в сторону толпы гостей:
   — Все это. Бесконечный парад тщеславий и честолюбий. Пребывание матери в роли сторожа за спиной.
   Дафна фыркнула:
   — Не думаю, что мама пришла бы в восторг от этого сравнения. — И, сразу сделавшись серьезной, задумчиво добавила:
   — Да, думаю, это стоит того, выражаясь вашим языком. Потому что все это называется жизнью.
   Она замолчала, и он подумал, что больше ничего не услышит на эту тему, но она заговорила снова, глядя ему прямо в лицо большими потемневшими глазами:
   — Я хочу мужа. Хочу семью. И если подумать, то мое желание не так уж глупо и безрассудно. Я четвертая в се,мье из восьмерых детей, почти ничего не знаю и не видела, кроме нашего дома, сестер, братьев, и не представляю существования вне их окружения.
   Саймон не сводил с нее глаз, а в голове звучал тревожный сигнал-предупреждение: ты хочешь ее, ты готов пойти на любую глупость, чтобы в конце концов овладеть ею, но ты не должен, не смеешь этого делать. Даже пытаться. Даже думать об этом. Не смеешь нарушать ее душевный покой, разбивать хрупкие стены мира, в котором живет ее душа. Ведь тем самым ты и себя выведешь из равновесия, пускай призрачного, и не сможешь уже никогда обрести успокоения.
   Она, как все нормальные люди, хочет семьи, ребенка, а ты… Ты даже думать об этом не хочешь!
   Тебе она нравится, приятно быть рядом с ней — как ни с кем раньше. Но ты не смеешь даже прикоснуться, ты обязан оставить ее для кого-то другого…
   — Что с вами? — негромко спросила она и улыбнулась. — Куда-то улетели мыслями? Витаете в облаках?
   Он отвел взгляд.
   — Просто задумался над вашими словами.
   — Неужели они стоят того?
   — Вполне. Не могу припомнить, когда слышал последний раз такие простые, откровенные речи, полные глубокого смысла.
   — Вы мне льстите, ваша светлость.
   — Сейчас не надо иронии, мисс Бриджертон. Ведь хорошо, если человек знает, чего хочет.
   — А вы знаете?
   Как ей ответить? Как и у всех, были вещи, о которых он не мог, не хотел говорить ни с кем. Даже с самим собой. Но как легко беседовать с этой необычной девушкой, так не похожей на других из ее круга. Они ведь только-только познакомились, и разве может он позволить себе откровенность?
   В конце концов с явной неохотой он проговорил:
   — Еще в юности я пришел к некоторым заключениям. Дал себе кое-какие клятвы… И пытаюсь их выполнять.
   Она не сумела скрыть любопытства, однако правила хорошего тона не позволяли ей быть чрезмерно настойчивой, и она ограничилась полушутливой фразой:
   — Ну вот, мы стали по-настоящему серьезными. А ведь единственное, что собирались выяснить, это кому из нас противнее на сегодняшнем балу.
   Вот и это их объединяет, подумал Саймон: протест против привычек и правил общества, к которому они оба принадлежат.
   Именно в этот момент в его голове мелькнула странная, даже дикая идея. Однако такая занятная! И в то же время опасная. Весьма рискованная, потому что означала, что ему предстоит длительное время находиться в обществе этой девушки, в ее компании, испытывая при этом то, что он уже начал ощущать, но не имея права что-либо делать для осуществления своих желаний.
   Ох, все это очередная глупость! Дурацкий всплеск эмоций. Отзвук тех времен, когда он был почитаем в среде таких же юных шалопаев за то, что умел придумывать внезапные и блестящие ходы и розыгрыши, которые расцвечивали тусклую студенческую жизнь.
   И все же…
   — Вы хотели бы получить передышку от всего этого? — спросил он.
   — Передышку? — откликнулась она, оглядываясь на кружащиеся повсюду пары. — От танца?
   — Не совсем. Вальс, как я убедился, вы неплохо выдерживаете. Говоря о передышке, я имел в виду вашу матушку.
   Дафна даже остановилась на мгновение.
   — Вы предлагаете вывести маму из ее общественного круга? Я вас правильно поняла? Или, не дай Бог, еще что-то более страшное?
   В ее глазах был смех.
   — Я не совсем точно выразился, мисс Бриджертон. Я предлагаю сделать это не вашей матери, а вам.
   Дафна от неожиданности чуть не сбилась с такта, но тут же восстановила ритм.
   — Не понимаю, — произнесла она. — Вы говорите серьезно?
   — Я намеревался, — ответил он, — полностью освободить себя от лондонского общества, но понял, что был наивен, ибо это невозможно.
   — Неужели вам так понравился миндальный ликер и не очень сладкий лимонад, который везде подают, что вы решили отдать себя на съедение этому обществу?
   — Нет, — ответил он, не обратив внимания на сарказм. — Но я не могу совсем отринуть это, оттого что многие мои друзья успели жениться за время моего отсутствия и их жены начали устраивать вечера.
   — На которые вас приглашают и ваше благородство не позволяет вам отказаться?
   Он кивнул.
   — Так наберитесь мужества и откажите. В его взгляде, который он кинул на нее, смешались раздражение и восхищение.
   — Мужья этих женщин, я уже сказал вам, мои хорошие друзья.
   — И вы боитесь обидеть отказом их жен? Все-таки вы, наверное, довольно хороший человек.
   — Вряд ли, — пробурчал он.
   — Но ведь и не очень плохой?
   Музыка умолкла, и Саймон медленно повел Дафну через всю залу туда, где находились ее братья и мать, пытаясь по пути закончить, вернее, сформулировать опасную мысль, посетившую его несколько минут назад.
   — Я попробовал объяснить вам, но так и не сумел, поскольку вы не дали мне возможности… — говорил он. — И теперь сделаю еще одну попытку…
   — Прошу вас, милорд, — милостиво разрешила она.
   — Так вот, — произнес он резче, чем самому хотелось, — мы остановились на том, что я, как ни крути, должен появляться в лондонском свете.
   — А это смерти подобно, — не удержалась она.
   Ему стоило большого усилия не крикнуть ей, чтоб она перестала все его слова превращать в шутку. Хотя сам любил делать нечто подобное.
   — Вы, насколько я понимаю, — продолжил он, — не больше меня хотите там появляться. Однако noblesse oblige [3], как говорят французы.
   — Это так, — согласилась она. Он поспешил заговорить опять:
   — Возможно, есть способ, с помощью которого я мог бы избавиться от слишком пристального внимания семейства Фезерингтон и им подобных, а вы — от благожелательного, но мучительного для вас влияния вашей матери.
   Она с интересом взглянула на него:
   — Продолжайте!
   «Кажется, задело за живое».
   — Продолжаю. — Он остановился и, слегка наклонившись к ней, произнес драматическим шепотом:
   — Мы заключаем с вами нечто вроде пакта. Соглашения.
   Он ожидал немедленной реакции — вскрика, хлопка в ладоши, хотя бы улыбки, но она молчала. Молча смотрела на него, и он не мог понять — то ли она считает его наглецом, то ли просто идиотом.
   — Я сказал, — повторил он нетерпеливо, — вроде соглашения. О чем вы подумали? Что вы на меня так смотрите?
   — Я подумала, — медленно произнесла она, — что, вероятно, не напрасно меня предупреждали о вашем бурном прошлом. С вами нужно держать ухо востро. Вам мяло того, что в течение всего вечера вы уже не один раз пугали меня своим поведением?
   — Ничего подобного не было!
   Она снисходительно потрепала его по рукаву.
   — Было, милорд. Но я простила вам, понимая, что вы просто не могли сдержаться.
   Саймон смотрел на нее в растерянности.
   — Никогда раньше не заслуживал снисхождения от женщины, — нашелся он наконец как ответить. Она пожала плечами:
   — Очень сожалею. Это не самое плохое чувство.
   Но он еще не все высказал в ответ на ее снисходительность.
   — Знаете, — сказал он, — сначала я подумал, что ваши неудачи с женихами объясняются главным образом тем, что их отпугивают ваши братья, но теперь прихожу к твердому убеждению, что это делаете вы и только вы. Бедный Найджел! И все другие!
   К его удивлению, она весело рассмеялась:
   — Ошибаетесь. Я не замужем главным образом потому, что большинство видит во мне в первую очередь друга. Это убивает всю романтику. А что касается Найджела, он исключение.
   Чуть поразмыслив над ее словами, Саймон понял, что тем самым ему легче будет осуществить придуманный в одночасье план.
   — А теперь не перебивайте, — сказал он по возможности мягко. — Очень прошу вас дать мне выговориться до того, как Энтони, который уже смотрит на нас, испортит всю мессу.
   — Говорите же, милорд, — поощрила Дафна, на самом деле заинтригованная всеми этими предисловиями.
   — Мой план заключается в следующем, мисс Бриджертон. Мы делаем вид… притворяемся, что испытываем друг к другу самые нежные чувства.
   — О!
   — Только для вида, — успокоил он ее. — Но окружающие должны поверить в это и осознать, что теперь я уже не их добыча.
   — Значит, они должны будут увериться в истинности наших чувств? — чуть обеспокоенно спросила Дафна.
   — Они — да. Но не мы.
   — Разумеется, — подтвердила она. — И что за этим последует? Меня интересует, что выиграю я?
   — Разве нужно объяснять? Во-первых, ваша мать перестанет таскать вас от мужчины к мужчине, понимая, что этим задевает меня.
   — Не слишком вежливо изложено, — определила Дафна, — но, в общем, правильно. А во-вторых?
   — А во-вторых, — он ехидно улыбнулся, — мужчины всегда обращают больше внимания на женщину, если знают, что кто-то уже заинтересовался ею.
   — В каком смысле больше, я не вполне понимаю, сэр.
   — В самом прямом, мисс Бриджертон. Усмехнувшись, он пристально взглянул на нее, и она покраснела.
   Саймон первым прервал молчание:
   — Я сказал, «кто-то заинтересовался», но, извините за самомнение, если этот «кто-то» к тому же еще по случайности герцог, интерес мужчин может возрасти в несколько раз, и тот, кто рассматривал вас только как друга, поспешит изменить свое мнение.
   Дафна поджала губы.
   — Хотите сказать, к тому времени, как вы меня бросите, у моего порога будут уже толпиться орды мужчин, жаждущих моей руки?
   — Помилуйте, мисс Бриджертон, я разрешу вам бросить меня первой.
   Он обратил внимание, что она никак не оценила его благородство.
   — Выходит, я выигрываю от всего этого гораздо больше, чем вы? — с недоверием спросила она. — Как благородно!
   Он слегка сжал ее руку.
   — Так вы согласны?.. Если отбросить иронию?
   Дафна отвела взгляд от его настойчивых глаз, увидела до боли, до тошноты знакомую картину: миссис Фезерингтон, похожую на птицу-стервятника в ожидании добычи, своего старшего брата, словно проглотившего кость, девушек с замороженными несчастными лицами…
   — Да, — сказала она, по-прежнему не глядя на Саймона. — Согласна.
* * *
   — Почему они так долго не подходят к нам, как ты думаешь?
   Леди Бриджертон вынуждена была дернуть сына за рукав, так как тот не сразу ответил. Сама же она не сводила глаз с дочери и ее кавалера, герцога Гастингса, который всего неделю как в Лондоне и уже, кажется, произвел фурор в определенных кругах. А сейчас не отходит от Дафны. Неужели?..
   — Не знаю, мама, отчего так долго, — ответил наконец Энтони, с облегчением глядя на спины удаляющихся от него женщин семейства Фезерингтон. — По-моему, они танцевали.
   — Полагаешь, Дафна понравилась ему? — с детским возбуждением спросила мать. — Она может стать герцогиней?
   Энтони нетерпеливо передернул плечами.
   — Ты не отпускаешь Дафну ни на шаг. Поэтому она не может стать никем, кроме как твоей дочерью.
   — Не смей разговаривать со мной в таком тоне, Энтони Бриджертон! И откуда ты взял, что я так себя веду с моей девочкой?
   — Она мне сама говорила, — солгал Энтони, ибо Дафна никогда не жаловалась ему на мать.
   — Глупости… Но ведь Порция Фезерингтон, боюсь, будет не очень довольна сегодняшним вечером.
   — Я иногда не понимаю тебя, мама, — ее сын, видимо, был настроен сейчас критически, что с ним случалось не часто, — ты хочешь, чтобы Дафна удачно вышла замуж и была счастлива, или для тебя главное — победить соперницу-мать в гонках к алтарю?
   Леди Бриджертон даже притопнула ногой от возмущения.
   — Как ты можешь такое говорить? Впрочем, — добавила она с чарующей улыбкой, — я вовсе не откажусь от удовольствия увидеть выражение лица миссис Фезерингтон, когда моя дочь завоюет руку и сердце звезды этого сезона.
   — Мама, ты неисправима.
   — Конечно. Совершенно безнадежна… Если дело касается моих детей.
   — Ох, мама!
   — Перестань вздыхать, Энтони, это неприлично. Что подумают люди?
   — Они не слышат моего вздоха, — с улыбкой сказал тот. Он не умел подолгу злиться на мать. И она на него тоже. Тем более что Дафна и Саймон уже приблизились к ним.
   — Как вам танцевалось? — обратилась к ним леди Бриджертон.
   — Прекрасно, — ответил Саймон. — Ваша дочь не только хороша собой, но и грациозна в танце.
   Энтони фыркнул. Такого он никогда еще не слышал от своего друга. Но Саймон не обратил на него никакого внимания.
   Вайолет Бриджертон расцвела на глазах.
   — О, как приятно слышать. Дафна обожает танцы… Я верно говорю, Дафна? — спросила она, потому что дочь молчала.
   — Конечно, мама.
   — Я уверен, мисс Бриджертон, — сказал Саймон, — что ваша мать позволит мне вторично пригласить вас на вальс, когда заиграет музыка. А пока мы, с вашего позволения, пройдемся по зале.
   — Вы только что делали это, — заметил Энтони. Саймон снова игнорировал его выпад.
   — Мы, с вашего позволения, немного пройдемся, леди Бриджертон, — повторил он, — но будем все время находиться в поле вашего зрения. Вы не против?
   Бледно-лиловый шелковый веер еще сильнее заколыхался в руке Вайолет, когда она ответила:
   — Я буду в восторге, ваша светлость. То есть, я хотела сказать, Дафна будет в восторге… Я верно говорю, дочь моя?
   — Конечно, мама.
   Дафна была сама невинность. И сама покорность.
   — А я, — прорычал Энтони, — пойду и хвачу виски! Потому что не понимаю, что тут происходит!
   — Энтони! — воскликнула его мать и с любезной улыбкой повернулась к Саймону:
   — Не обращайте на него внимания.
   — Я всегда именно так и поступал, — охотно сообщил тот.
   — Дафна, — сказал ее брат, — я тоже мог бы сопровождать тебя, чтобы не вызывать лишнего…
   — Энтони, — перебила его Вайолет Бриджертон, — им не нужен сопровождающий, если они пройдутся здесь, по зале.
   — Нет, нужен! — упрямо сказал Энтони.
   — Скорее убегайте! — весело крикнула Вайолет. — Вы, оба! А я придержу этого блюстителя нравов.
   И она в самом деле крепко ухватила сына за руку. Удалявшемуся вместе с Дафной Саймону оставалось только удивляться и отчасти восхищаться разыгравшейся на его глазах сценкой.
   — Какого дьявола ты устраиваешь такие спектакли? — прошипела Вайолет.
   — Я защищаю собственную сестру!
   — От герцога? Разве он так опасен? По-моему, он во всем похож на тебя. Или ты на него.
   Энтони застонал:
   — О Господи, тогда тем более нужно ее защищать. Ты нас обоих плохо знаешь, мама.
   Она участливо погладила его руку.
   — Ты преувеличиваешь, сын мой. Не нужно быть чересчур подозрительным. Если Саймон осмелится увести ее на балкон или, не дай Бог, в коридор, можешь ринуться на выручку. А пока позволь ей насладиться минутами славы, и пускай остальные завидуют!
   Энтони мрачно смотрел в спину друга.
   — Завтра я убью его!
   — Боже мой, никогда не думала, что мой сын так кровожаден. Ты ведь мой первенец, и я должна была бы знать тебя лучше, чем всех остальных. Но иногда ты меня просто удивляешь…
   — Удивление — хорошее качество, мама, — утешил ее Энтони уже более спокойным тоном. — Способность удивляться молодит… А вот и Колин. Поговори с ним, а я удаляюсь, с твоего разрешения.
   Почему они так не любят слушать разумные речи, ее дети? Но все-таки они совсем не плохие, даже, можно сказать, славные создания.
   Этот вывод вызвал у нее вздох облегчения, и она с чувством гордости стала следить глазами за Дафной, которая под руку с герцогом шла через залу. Какая изумительная пара! Неужели присутствующие не замечают этого?
   Нет, определенно, из Дафны получится превосходная герцогиня. Она просто рождена для такого титула!
   Вайолет перевела взгляд на Энтони, однако тог вскоре исчез из поля ее зрения.
   Заиграла музыка, вновь закружились пары. Она с довольной улыбкой взирала на все кругом.
   Но внезапно ее улыбка сменилась выражением удивления, а затем она встревоженно нахмурилась. Что происходит? Дафна почему-то направляется к ней, опираясь на руку другого мужчины.
   Где же герцог? Где он, черт его побери? А, вон он…
   Герцог танцевал посреди залы — с кем бы вы думали? С Пенелопой Фезерингтон!

Глава 6

   Вашему автору стало доподлинно известно, что за вчерашний вечер герцог Гастингс не менее шести раз позволил себе упомянуть, что в его планы никак не входит женитьба. Но если он вознамерился таким образом охладить пыл честолюбивых матерей, то совершил непростительную ошибку. Они расценили его откровения как открытый вызов.
   И нельзя не заметить, что все его антиматримониальные высказывания были сделаны до знакомства с прелестной и весьма неглупой мисс Дафной Бриджертон.
   Что автор и доводит до вашего сведения.
   «Светская хроника леди Уислдаун», 30 апреля 1813 года
 
   В середине следующего дня Саймон стоял у дверей дома Бриджертонов на Гросвенор-сквер. Одной рукой он держался за медный дверной молоток, во второй держал помпезный и непомерно дорогой букет голландских тюльпанов.
   Он не предполагал, что его скромный полушутливый план потребует каких-то срочных дополнительных действий, но вчера вечером Дафна разумно рассудила, что, если он не нанесет ей визита на следующий день, никто, и в первую очередь ее мать, не поверит в искренность его намерений.
   И Саймон не мог не признать, что Дафна совершенно права. Тем более кому, как не ей, не говоря уж о ее матери, знать все тонкости светского этикета, о которых он имеет весьма смутное понятие. Ему ведь никогда еще не приходилось ухаживать за женщинами из высшего круга.
   Дверь открылась почти сразу, перед Саймоном стоял дворецкий, высокий худой мужчина с ястребиным носом. Мельком взглянув на визитную карточку гостя, он кивнул и почтительно произнес:
   — Прошу за мной, ваша светлость.
   Из всего этого Саймон сделал разумный вывод, что его ожидали.
   Но сам он совсем не ожидал увидеть картину, которая открылась его глазам.
   Прежде всего взору его предстало видение в светло-голубом шелковом одеянии, расположившееся на зеленой узорчатой софе и радостно улыбавшееся всем присутствующим. Потому что в комнате, кроме этого видения, оказавшегося Дафной, находилось еще с полдюжины молодых людей, один из которых, опустившись на одно колено, исторгал из своих уст какие-то слова. Насколько успел уловить Саймон, это были стихи. А поскольку он когда-то слышал или читал, как поэзию сравнивали с ароматными цветами — розами, гиацинтами, еще какими-то, — то не очень удивился бы, если изо рта этого олуха вылетали бы пахучие лепестки.
   Однако они не вылетали, и вообще вся сцена показалась ему безвкусной и просто отвратительной.
   Он задержал взгляд на Дафне, продолжавшей улыбаться фигляру-декламатору, и ожидал, что она обратит наконец внимание на того, кто вошел в дверь.
   Она не обратила.
   Он почувствовал, как свободная от букета рука сжалась в кулак, и медленно двинулся по комнате, размышляя, на кого бы стоило его опустить.
   Дафна по-прежнему улыбалась и, как и прежде, не ему.
   Безмозглый поэт! Скудоумный шут!.. Саймон внимательнее пригляделся к юному гению. Куда сподручнее его ударить? По левой скуле или по правой? А может, прямым в подбородок? Тогда он определенно замолчит.
   — А вот эти стихи, — объявил поэт, — я написал вчера ночью в вашу честь.
   Саймон не сдержал стона. В предыдущем стихотворении не без труда он угадал один из сонетов Шекспира (только зачем читать его, стоя на коленях?), но слушать оригинальные стихи этого недоумка было выше его сил.
   — Ваша светлость!
   Слава тебе Господи, Дафна изволила его заметить. Он сдержанно поклонился, холодное выражение его лица явно контрастировало с восторженными лицами собравшихся.
   — Мисс Бриджертон…
   Он направился к ней.
   — Приятно видеть вас, милорд.
   И все та же светская улыбка. Или все-таки другая?
   Саймон поднял повыше букет и решил пробраться к Дафне. Однако на его пути было целых четыре юных поклонника, никто из которых не выказал намерения посторониться. Пронзив первого из них самым свирепым из своих взглядов, заставившим бедного юношу опустить глаза долу и закашляться, Саймон сумел достичь свободного пространства возле одного из окон.
   Но все равно Дафна осталась недостижимой. Он был уже готов пойти на крайние меры, оттолкнуть кого-то, но в это время раздался голос Вайолет Бриджертон. Он сразу не заметил ее за изгородью из этой юной поросли.
   — Ваша светлость! — воскликнула она. — Как приятно! Вы оказали нам честь своим визитом.
   — Я просто не представлял, как можно не сделать этого, — пробормотал он, целуя ее обтянутую перчаткой руку. — Ваша дочь такое сокровище…
   Игра началась. План пришел в действие.
   Вайолет радостно вздохнула:
   — Какие изумительные, изумительные тюльпаны! Вероятно, прямо из Голландии? Здесь они просто немыслимо дороги!
   — Мама! — довольно резко произнесла Дафна, появляясь из-за спины одного из поклонников. — О чем вы говорите? Что может герцог ответить на это?
   — Могу назвать сумму, которую уплатил за них, — ответил он с вежливо-насмешливой улыбкой, которая и нравилась Дафне, и раздражала ее.
   — Вы этого не сделаете!
   Склонившись с высоты своего роста к девушке, он с той же улыбкой произнес:
   — Не вы ли только вчера уверяли меня, что я герцог и, значит, могу говорить и делать все, что захочу?