— Все, но не это! — парировала она. — Вы не настолько плохо воспитаны.
   — Герцог не может быть плохо воспитан! — возмутилась ее мать, уловив последние слова. — О чем ты говоришь, Дафна?
   — Всего-навсего об этом букете, — ответил за нее Саймон. — О том, сколько он стоит. Ваша дочь думает, я не смогу открыть вам этот секрет.
   — Вы мне скажете об этом позднее, — обретая дремлющее в ней чувство юмора, сказала Вайолет. — Когда Дафна не будет слышать.
   После этих слов она направилась прямиком к узорчатой софе и в считанные минуты расчистила ее от поклонников, не забывая мило улыбаться каждому. Саймону оставалось только удивляться ее умению дирижировать своим ансамблем.
   — Ну вот, — сказала виконтесса, — здесь вам будет удобнее. Дафна, почему ты не приглашаешь герцога сесть на софу?
   — Вы имеете в виду, мама, на место, еще нагретое молодым лордом Рейлмонтом? Или мистером Крейном?
   — Именно так, дочь моя. Ведь они собирались уходить. Разве нет? Мистер Крейн говорил, что должен в три часа встретиться со своей матерью.
   — Но сейчас всего лишь два, мама. — Дафна кивнула в сторону часов на камине.
   — Зато какое движение на улицах, — возразила та. — Сколько лошадей, экипажей!
   — Опаздывать на встречу с матерью весьма некрасиво, — подтвердил Саймон. — Даже хуже, чем на свидание с любимой женщиной.
   — Как вы верно сказали, ваша светлость! — воскликнула Вайолет. — То же самое я вечно толкую моим детям.
   — Особенно мне, — заметила Дафна. — Причем каждый день и по многу раз.
   Саймон ожидал взрыва негодования со стороны виконтессы, но та встретила улыбкой выпад дочери, даже поддержала ее.
   — Кто еще так поймет меня, как Дафна, — сказала Вайолет. — А теперь прошу извинить, я удаляюсь… Мистер Крейн, ваша мать не простит мне, если я не вытолкаю вас вовремя! Пойдемте, пойдемте…
   Она повлекла к дверям бедного Крейна, лишив его возможности как следует попрощаться.
   «Наверное, — подумал Саймон, — она видит в этом молодом человеке главного соперника на моем пути к сердцу Дафны». И ему стало искренне жаль симпатичного мистера Крейна.
   — Не могу определить, — негромко обратилась Дафна к Саймону, — моя мама отменно любезна или до неприличия груба?
   — И то и другое, — ответил Саймон, усмехаясь и глядя, как виконтесса проделывает с юным лордом Рейлмонтом то же самое, что с Крейном, — по существу, выводит из комнаты.
   Оставшиеся кавалеры уже без всяких усилий со стороны хозяйки начали покидать гостиную.
   — Ну, что скажете о способностях моей матушки? — спросила Дафна. В ее голосе не было и тени одобрения.
   — Они удивительны.
   — Но сама она сейчас вернется сюда.
   — Как жаль. Я полагал, что вы уже целиком у меня в когтях.
   Дафна рассмеялась:
   — То, что произошло в коридоре у леди Данбери, больше не повторится. — Она внимательно взглянула на него. — И вообще я поняла: абсолютно не правы те, кто продолжает считать вас шалопаем и распутником. Человек с таким ироническим складом ума не может быть ни тем, ни другим. Однако юмор у людей вашего толка бывает жестоким.
   — Мы, распутники, можем быть всякими.
   Она снова рассмеялась. Теперь настал его черед вглядеться в ее лицо. Он смотрел, не зная, что хотел бы отыскать в нем, но испытывая от этого удовольствие. Какие красивые умные глаза с глубоким зеленоватым оттенком! Он впервые видел их при дневном свете.
   По-видимому, созерцание затянулось, потому что она с тревогой и замешательством вопросительно произнесла:
   — Милорд?..
   Он пришел в себя, моргнул.
   — Прошу прощения, мисс Бриджертон.
   — Вы были где-то очень далеко, верно? — Она слегка нахмурилась.
   «И брови у нее красивые, и какой высокий чистый лоб».
   — Да, действительно далеко, — повторил он, тряхнув головой. — Во многих странах.
   Дафна произнесла с явной грустью:
   — И благополучно вернулись оттуда, как и из вашей теперешней задумчивости. А вот я никуда не ездила дальше Ланкашира. Какая же я провинциалка!
   — Еще раз извините за мою рассеянность, — сказал он.
   — Или, наоборот, сосредоточенность, — поправила она. — На чем?
   Он усмехнулся:
   — Наверное, на моем бесшабашном прошлом. А ваших братьев вы тоже считаете повесами?
   — Они себя хотят числить таковыми, — был ее ответ. — Но я придерживаюсь другого мнения.
   — Как вы добры! Или, напротив, жестоки. Потому что неизвестно, что больше привлекает женщин.
   Дафна ответила задумчиво и серьезно:
   — Вопрос в том, кого называть повесой, бесшабашным и так далее. Если того, кто всего-навсего умеет сунуть язык в рот женщине и назвать это поцелуем…
   Саймон содрогнулся.
   — Вам не следует говорить о подобных вещах и в таком тоне, — сказал он.
   Она пожала плечами:
   — Почему? Я достаточно взрослый человек. И читаю книги.
   — Вы даже не знаете, о чем говорите. Она снова передернула плечами.
   — Я устала напоминать вам, что у меня четыре брата. Ну, три. Грегори еще не в счет.
   — Следует сказать этим братьям, чтобы они не распускали языки в вашем присутствии!
   — Как вы строги. Большей частью они даже не замечают моего присутствия, когда говорят между собой… Однако вернемся к началу разговора.
   — О чем? — Ему хотелось говорить с ней о чем угодно.
   — О природе юмора. Я сказала, что у таких людей, как вы, он, как правило, жесток. И знаете почему?
   — Не имею ни малейшего представления.
   — Потому что они не привыкли смеяться над собой, им обязательно нужна жертва их иронии, юмора.
   — Им или мне? Я уже перестал понимать вас, мисс Бриджертон.
   — Вы, ваша светлость, достаточно умны для того, чтобы не вполне следовать по их стопам.
   — Черт возьми! Просто не знаю, должен я благодарить вас или придушить?
   — Придушить? — Она широко раскрыла глаза, и он сделал усилие над собой, чтобы снова не утонуть в них. — Но за что, помилуйте?
   Она продолжала смотреть на него, в горле у нее булькал легкий смех, приводивший его в такое состояние, когда он опасался, что не сможет уже отвечать за последствия.
   — Я собираюсь придушить вас, — медленно повторил он, оберегая себя и ее от недопустимых «последствий», — следуя одному главному принципу.
   — Каков же этот принцип?
   — Главный принцип мужчины.
   Она всерьез приняла его слова.
   — И в чем он заключается? Объясните, пожалуйста. — Не услышав ответа, объяснила сама:
   — В том, что он прямо противоположен принципу женщины. Да? Во всем, начиная с анатомии…
   Он беспомощно огляделся.
   — Где ваш старший брат, черт его подери? Или, на худой конец, мама? Вы слишком дерзки. Кто-то из них должен вас остановить.
   Дафна с искренним недоумением смотрела на него.
   — Что с вами, милорд? Вы еще будете иметь удовольствие повидать Энтони. Впрочем, удивляюсь, что его нет до сих пор. Возможно, отдыхает после лекции, которую закатил мне вчера поздно вечером.
   — О чем же?
   — О, пустяки. Всего лишь о ваших грехах и недостатках.
   — Ну, насчет недостатков, уверен, он сильно преувеличил.
   — А насчет грехов?
   — Тоже.
   Однако голос его звучал уже не так уверенно. За что он и удостоился еще одной улыбки.
   — Преувеличил или нет, — сказала Дафна, — но Энтони подозревает, что у вас что-то на уме.
   — У всех что-то на уме. Если, конечно, он имеется.
   Дафна, по всей видимости, оценила некоторую игру слов, однако посчитала нужным уточнить подозрения Энтони:
   — Он считает, вы задумали что-то отвратительное.
   — Я всегда любил задумывать нечто подобное. — Саймон уже обрел прежнюю легкость тона.
   — Что же, например?
   — Это моя тайна.
   Дафна нахмурилась.
   — Кстати, о тайнах, — сказала она. — Думаю, нам следует рассказать Энтони о том, что мы задумали.
   — Для чего, собственно? Чтобы он прочитал вам еще одну лекцию?
   Она не могла не согласиться, что Саймон прав. Не нужны ей лишние поучения и нотации! И так от них голова пухнет!
   — Решайте сами. Оставляю все на ваше усмотрение, — сказала она.
   Это ему понравилось.
   — Дорогая Дафна… — начал он и увидел, как от удивления у нее слегка раскрылись губы. — Дорогая Дафна, — повторил он уверенно, — полагаю, вы не станете принуждать меня обращаться к вам с прежней официальностью — «мисс Бриджертон»? После всего, что между нами было, — добавил он со значением.
   — У нас ровно ничего не было, ужасный вы человек, — не могла не рассмеяться она. — Но тем более можете называть меня по имени.
   — Прекрасно. — Он снисходительно поклонился. — А вам я милостиво разрешаю называть меня «ваша светлость».
   Она с улыбкой ударила его по руке.
   — Хорошо, — согласился он. — Я понял, что вы хотели сказать. Тогда «Саймон», если посмеете.
   — Посмею, — заверила она.
   — Что ж, — он наклонился к ней, она увидела совсем близко его горячие, такими они показались, зрачки, — мне просто не терпится услышать, как вы произносите мое имя.
   У нее было ощущение, что он говорит о чем-то другом, не только об имени, но не была твердо уверена, что это чувство ее не обманывает. Какая-то жаркая волна охватила ее лицо, руки, и невольно она попятилась и отгородилась спинкой кресла.
   — Какие красивые цветы вы принесли.
   Он слегка прикоснулся к букету кончиками пальцев.
   — Голландцы умеют выращивать их.
   — Чудесный букет!
   — Но он не для вас.
   — Что?
   — Он для вашей матери.
   — Ах, как умно и дипломатично, Саймон! — На имени она сделала ударение. — Мама просто растает от удовольствия. Но вам это не сулит ничего хорошего.
   — Отчего же?
   — Ваша любезность только утвердит ее в мысли, что вас нужно быстрее тянуть к алтарю. И станет это делать с упорством десяти матерей.
   — Боже, тогда возьмите букет себе!
   — Теперь уже нет!.. Насколько понимаю, мама и без букета доверяет вам больше, чем кому бы то ни было. Так надолго она еще не оставляла меня с мужчинами. Кроме братьев, конечно.
   — Неужели?
   — Во всяком случае, время от времени подходила к дверям.
   — Возможно, и сейчас стоит там?
   Дафна повернула голову, прислушалась.
   — Нет, я бы слышала стук ее каблуков. — Она снова подняла на него глаза. — Но прежде чем она вернется, хочу поблагодарить вас.
   — За что, если не секрет?
   — Ваш замысел хорошо действует. По крайней мере в мою пользу.
   — Уже? Каким образом?
   — Разве вы не заметили, сколько кавалеров пожаловало сегодня ко мне чуть ли не с утра?
   Он скрестил руки на груди, насмешливо улыбнулся:
   — Я с трудом сосчитал их.
   — Такого наплыва никогда не было. Мама просто раздулась от гордости! Даже Гумбольдт, наш дворецкий, сиял. Я с рождения не видела улыбки на его лице. Ой, смотрите, у вас намок сюртук! Это от цветов. Вы их слишком сильно прижимали.
   Она непроизвольно приблизилась, прикоснулась к его одежде, желая стряхнуть водяные капли. И тут же отпрянула, поняв, что делает не то, ощутив сквозь ткань жар и силу его тела.
   «Господи, какой жар там, под сорочкой!»
   Она залилась румянцем до самой шеи.
   На губах Саймона появилась его очаровательно-противная улыбка.
   — Отдал бы все свое состояние, — негромко произнес он, — чтобы разгадать, о чем вы сейчас подумали.
   Дафна вспыхнула еще больше (если это было возможно) и даже раскрыла рот, чтобы дать отпор наглецу, но, к счастью, в этот момент в комнату вплыла леди Бриджертон.
   — Прошу простить, что так надолго оставила вас! — воскликнула она. — У этого Косина лошадь потеряла подкову, и я, конечно, сопроводила его в конюшню и помогла отыскать конюха и этого… как его… кузнеца.
   Слушая речь матери, Дафне оставалось только безмерно удивляться, ибо за всю свою жизнь она не помнила, чтобы нога леди Бриджертон переступала порог конюшни.
   — Вы исключительно доброжелательная хозяйка, — сказал Саймон, вновь подхватывая букет и вручая ей. — Это для вас. Извините, что не успел раньше.
   — Мне? Вы говорите правду?
   Что-то трогательно-детское было в ее возгласе, в расширившихся глазах, из чего Дафна сделала запоздалый вывод, что, видимо, многие годы никто не дарил цветов ее матери. Даже покойный супруг. Бедная мама, она давно уже забыла, что когда-то была женщиной. Вернее, другие, и в первую очередь ее дети, забыли об этом.
   — Не знаю, что и сказать вам, ваша светлость… — Вайолет все еще не могла успокоиться.
   — Попробуй просто сказать «спасибо», мама, — посоветовала Дафна, смягчив очередную колкость теплой улыбкой.
   — Ох, Дафна, ты гадкая девчонка! — Вайолет шлепнула ее по руке.
   Она сама была похожа в эти минуты на разыгравшуюся девчонку. Дафна не могла припомнить, когда мать выглядела так молодо.
   — Благодарю вас, ваша светлость, — продолжала Вайолет. — Этот чудесный подарок имеет для меня особое значение, я его не забуду.
   Было видно, что Саймон собирался что-то ответить, но потом передумал и молча почтительно наклонил голову.
   А Дафна сказала себе: как мало бывает нужно для того, чтобы человек пусть ненадолго, но почувствовал себя счастливым. И Саймон сумел сделать это… Саймон. Герцог Гастингс…
   «Я буду дурой, — решила она, мысленно улыбнувшись самой себе, — если не сумею влюбиться в такого человека. И будет совсем хорошо, — добавила она тоже мысленно, — если герцог разделит мои чувства. А пока неплохо бы хоть чем-то помочь матери, проявить внимание».
   — Мама, — сказала Дафна, почти изнемогая от переполнивших ее добрых чувств. — Я принесу тебе вазу.
   — Что? — От удивления Вайолет чуть не уронила букет, который не переставала нюхать. — Да, конечно. Скажи Гумбольдту, пускай найдет ту хрустальную, моей бабушки.
   Дафна уже направилась к двери, чтобы выполнить это сложное поручение, когда на пороге возникла крупная и довольно грозная фигура старшего брата.
   — А! — вместо приветствия сказал он, — вот с тобой-то я и хотел продолжить разговор, сестрица.
   — Немного позднее, Энтони, — миролюбиво ответила она, — Мама просила принести вазу. Гастингс преподнес ей цветы.
   — Он здесь? — не скрывая неодобрения, спросил Энтони. — Что ты делаешь у нас, Саймон?
   — Наношу визит твоей сестре, как видишь.
   Энтони прошел в глубь комнаты. Вид у него по-прежнему был разгневанный. Настоящая грозовая туча на человеческих ногах.
   — Я, кажется, не давал тебе разрешения ухаживать за моей сестрой! — прогремел он. — Проявлять столь повышенное внимание!
   — Это разрешила я, — сказала леди Бриджертон, подходя к сыну и чуть не тыча ему в нос букет. — Посмотри, какие тюльпаны! Они прекрасны, не правда ли?
   Энтони невольно пришлось их понюхать, даже немного запачкать нос пыльцой.
   — Мама, — проворчал он, отстраняясь, — я хочу поговорить с герцогом.
   Последнее слово прозвучало у него почти как ругательство. Вайолет повернулась к Саймону:
   — Вы имеете такое желание?
   — Ни малейшего, — любезно ответил он.
   — Тогда вопрос решен. Успокойся, Энтони. Дафна зажала рукой рот, но все равно ее смех прорвался наружу.
   — А ты… — Энтони ткнул пальцем в сторону сестры, — тоже успокойся. Не вижу ничего смешного.
   — Пожалуй, я все-таки пойду принесу вазу, — сказала Дафна.
   — А меня оставите на милость вашего брата? — жалобным тоном произнес Саймон. — Нет уж, пожалуйста, не делайте этого.
   — Но тогда могут завянуть цветы. Кроме того, — Дафна слегка нахмурилась, — неужели вы не осмеливаетесь поговорить с ним по-мужски, Саймон?
   — Саймон?! — взвился Энтони. — Уже Саймон? Только этого не хватало!
   Не обращая внимания на крик, герцог с изысканной любезностью ответил:
   — Дело отнюдь не в моей нерешительности, Дафна. Просто не хочу вмешиваться в ваши отношения с братом.
   — Что здесь происходит, будь я проклят? — снова взорвался Энтони. — Какого черта…
   — Энтони! — воскликнула его мать. — Я запрещаю тебе выражаться таким языком в моей гостиной!
   Дафна опять фыркнула.
   Лицо Саймона сохраняло выражение, присущее учтивому гостю. Он лишь слегка повернул голову в сторону раздраженного друга.
   Тот ответил яростным взглядом и затем вновь обратился к матери.
   — Я очень люблю Саймона, — пытаясь говорить спокойно, произнес он. — Но мой друг не из тех людей, кому следует доверять в данном случае. Можете вы это понять, черт…
   — Да, конечно, — поспешила его заверить леди Бриджертон. — Но и ты пойми — герцог нанес визит твоей сестре.
   — И преподнес цветы твоей матери, — миролюбиво добавил Саймон.
   Энтони уставился долгим взглядом на его нос, и Саймон не без оснований подумал, что тот вознамерился нанести некоторые повреждения этой части лица.
   Однако худшего не произошло, и Энтони снова обрушился на мать с вопросом:
   — Вы хоть понимаете, какая у этого человека репутация?
   — Такая же, наверное, как у тебя, — спокойно возразила она. — Кроме того, бывшие повесы становятся, как правило, превосходными мужьями. Это давно известно.
   — Чепуха! И вы прекрасно знаете…
   — Он, как и ты, Энтони, не настоящий повеса, — подала голос Дафна.
   Взгляд, который бросил на нее брат, был выразителен до комичности, и Саймон чуть было не разразился хохотом. Его остановила лишь мысль о том, что в начавшейся битве между сжавшимся кулаком Энтони и его мозгами может с легкостью победить первый, а этого Саймону не хотелось. В прошлые годы их редкие сражения кончались большей частью вничью, но происходили они все же не в гостиной респектабельного дома и тем более не в присутствии хозяйки.
   — Вы не знаете, — сдавленным голосом повторил Энтони, — не знаете, что он вытворял в свое время.
   — Что вы вытворяли, Энтони, — поправила его мать.
   — Да, правильно, мы! Но ведь речь идет о моей сестре, черт побери! И то, что у него на уме — я знаю это, — имеет весьма малое отношение к поэзии или к цветам!
   Он ткнул пальцем в букет, так и не дождавшийся воды.
   — Они скоро завянут, — вспомнила Дафна, — я пойду…
   — Подожди! — рявкнул Энтони.
   — Это очень дорогие тюльпаны, — пояснила мать. — Они прямо из Голландии.
   — Да хоть из Африки!.. Я готов убить его! Он недостоин целовать ее туфли!
   — Энтони, — сказала леди Бриджертон, — когда ты научишься наконец сдерживать эмоции? Не завидую твоей будущей жене.
   — Ее не будет, черт подери! Во всяком случае, до тех пор, пока я не решу судьбу своей сестры. Ведь сейчас я старший в нашем роду и на мне ответственность… А этот человек…
   — Я не хочу больше слышать ни одного невежливого слова по адресу нашего гостя, Энтони! — решительно сказала мать.
   — Хорошо, мама. — Он снизил тон. — Если не хотите слышать, позвольте мне поговорить с его светлостью с глазу на глаз.
   — Теперь уж я определенно иду за вазой, — решила Дафна и бросилась вон из комнаты.
   — Поговори, Энтони, — милостиво согласилась мать, — но запрещаю тебе оскорблять герцога.
   — Что вы, мама, разве я посмею? Обещаю держать себя в руках.
   Саймону, никогда не знавшему матери, было сейчас любопытно наблюдать трогательную перепалку между людьми, которые — он видел это — души не чаяли друг в друге. Кроме того, он понимал, что после смерти их отца Энтони действительно сделался старшим — и вообще в семье, и здесь, в доме у матери, который по законам наследования стал его собственностью, о чем он — даже в запальчивости — не посмел упомянуть и наверняка никогда не упомянет.
   В общем, ни злости, ни обиды Саймон не чувствовал. Все это было интересным и в своем роде забавным.
   — Не беспокойтесь, леди Бриджертон, — сказал он. — Нам с Энтони есть о чем поговорить. Разговор будет совершенно миролюбивым.
   Энтони хмуро подтвердил:
   — Да, нам есть что сказать друг другу.
   — Прекрасно, — согласилась леди Бриджертон, усаживаясь на софу. — Говорите, а я послушаю. В конце концов, это моя гостиная, и мне здесь нравится.
   — Хорошо, мама, — сдержанно процедил Энтони. — Тогда, с вашего разрешения, мы покинем гостиную и пройдем ко мне в кабинет.
   — У тебя есть кабинет? — непочтительно удивился Саймон, на что последовал холодный ответ:
   — Я — глава семьи по мужской линии, не забывай этого.
   — Конечно, старина. Никто не покушается на твои права.
   Они уже выходили из гостиной, Энтони резко остановился в дверях:
   — Закрой свой фонтан остроумия, Саймон!
   — Закрыл, — добродушно отозвался тот.
   — А теперь сделай над собой усилие и пойми, что я в полной мере отвечаю за судьбу Дафны.
   — Выполнил и это пожелание. И одновременно вспомнил, что ты сам не далее как на этой неделе собирался познакомить нас. Даже пригласил меня в гости.
   — Это было до того, как я увидел и понял, что ты всерьез заинтересовался ею.
   Саймон подумал, что любопытно было бы знать, какой смысл вкладывает его нервный приятель в слово «всерьез» и что он сам, Саймон, подразумевает, произнося это слово. Он спросил:
   — А разве, когда ты собирался познакомить нас, тебе больше хотелось, чтобы я не обратил на твою сестру никакого внимания?
   Энтони несколько раз моргнул, прежде чем ответить.
   — Не ты ли клялся мне, что не думаешь о женитьбе? — сказал он.
   Они шли уже по коридору. Сам не понимая отчего, Саймон внезапно разозлился — зачем он его ловит на слове, как мальчишку?
   — Ну, говорил! Что из этого?
   Энтони открыл одну из дверей, пропустил вперед Саймона, прикрыл за собой дверь. Только потом ответил:
   — Никто еще не предлагал Дафне выйти за него замуж… — И после новой паузы:
   — Я имею в виду, никто из тех, кто чего-то стоит.
   Ответ можно было посчитать косвенным, а можно и прямым. Но и в том, и в другом случае он не льстил Саймону, недвусмысленно причисляя его к нестоящим.
   — Не слишком ли ты превратного мнения, дружище, о своей сест…
   Саймон не смог закончить фразы, ибо Энтони кинулся на него и схватил за горло.
   — Как ты смеешь оскорблять мою сестру?!
   Помимо того факта, что его собеседник очень вспыльчив, Саймон знал еще и кое-какие приемы самообороны, пройдя добавочную тренировку в некоторых странах Востока, где успел побывать. Довольно легко освободившись от пальцев Энтони, он сжал в железных тисках его руки и спокойно сказал:
   — Я нанес оскорбление не твоей сестре, а тебе… А теперь остынь. — Он отпустил руки Энтони и продолжил:
   — Так уж случилось, что Дафна открыла мне, почему у нее не слишком много искателей руки.
   — Почему же? — переведя дыхание, спросил Энтони.
   — Из ее слов я сделал вывод, что дело в тебе и твоих братьях. Вы не даете ей ни шагу ступить самостоятельно. И ваша мать тоже. Но твоя благородная сестра берет вину на себя и утверждает, что все, как ты выражаешься, стоящие мужчины видят в ней друга, а не романтическую героиню.
   После этого ответа Энтони надолго умолк, и Саймон забеспокоился, не проглотил ли его приятель язык, но в конце концов тот негромко произнес:
   — Понимаю. Вы оба в чем-то правы. — И, еще помолчав, заключил:
   — Но мне все равно не нравится, что ты крутишься возле нее. Это напоминает то, как мы вели себя после окончания Оксфорда.
   — Господи, Бриджертон! — по-студенчески воскликнул Саймон. — Нам было по двадцать лет. Ты что, забыл? Мы были щенками и…
   Он чувствовал, начинается то, о чем он уже почти совсем перестал думать: язык набухает, заполняет весь рот, гортань… Он нарочито закашлялся, чтобы пресечь заикание. Память печального сиротского детства. Как он страдал тогда! Страшно вспомнить и невозможно простить… Простить того, кого уже нет сейчас на этой земле, но кто причинил ему столько горя…
   — Что с тобой? — обеспокоенно спросил Энтони. — Ты здоров? Я не повредил тебе горло?
   Саймон отрицательно мотнул головой.
   — Позвоню, чтобы принесли чаю, — предложил Энтони. — Это поможет тебе.
   Саймон снова кивнул, на этот раз соглашаясь, хотя пить не хотел. Но пускай приятель отвлечется.
   Энтони дернул шнурок звонка и, повернувшись потом к Саймону, сказал:
   — Ты не договорил что-то… Садись и продолжай.
   Саймон сглотнул, постарался восстановить дыхание. «Спокойнее, спокойнее. Что ты, собственно, так разволновался? Ничего ведь не произошло. Просто легкая перепалка со старым другом».
   Он уселся в кресло и сказал:
   — Да не о чем тут говорить. Ты не хуже меня знаешь, что половина того, что обо мне болтали, преувеличение. По меньшей мере вдвое.
   — Но зато другая половина — чистая правда, — с кривой улыбкой откликнулся Энтони, и Саймон не мог мысленно не согласиться с ним. — Я вовсе не против, — продолжал его друг, — твоего знакомства с Дафной. Знакомства, но не более того. Я не хочу, чтобы ты приударял за ней.
   — Подозреваешь, я могу соблазнить сестру друга?
   Саймону не хотелось говорить именно так, однако слова вырвались сами.
   — Не знаю, — ответил Энтони. — Но ты не из тех, кто собирается вести семейную жизнь, не так ли? А моя сестра собирается. Не означает ли это, что вы… что ты не должен пытаться вскружить ей голову? Скажи честно: как бы ты вел себя на моем месте?
   Саймон молчал. Еще минуту назад он был готов если не вступить в драку с приятелем, то, во всяком случае, дать ему достойный словесный отпор, но сейчас вдруг понял, что тот ведет себя так не ради каприза и не во имя собственного тщеславия, а потому, что действительно любит сестру и чувствует ответственность за ее судьбу. И что будь Саймон на его месте, вполне вероятно, он вел бы себя так же. Если не хуже.
   Он не успел прийти к этому удивившему его самого выводу, как в дверь постучали.