Гертруд фон ЛЕФОРТ

БАШНЯ ПОСТОЯНСТВА

   Моим дорогим спутникаммво время путешествия в Эг-Морт,
   Петеру и Клоду Шифферли, с любовью посвящается

 
   Герцог Бово прибыл в Эг-Морт [1] в чрезвычайно дурном расположении духа: его высокая покровительница, всемогущая маркиза, на сей раз не захотела даже слушать об очередной отсрочке злополучного путешествия. И ему пришлось наконец отправиться в эту забытую Богом дыру, где он, терзаемый болотными комарами и удрученный впечатлениями от призрачного, почти зловещего ландшафта, провел бессонную ночь. Утром он, повинуясь долгу, посетил мессу и теперь в сопровождении своего капеллана собрался наведаться в печально известную Башню Постоянства [2], где содержались узники.
   Как уже было сказано, настроение герцога оставляло желать лучшего, ибо зрелище человеческих страданий вызывало в нем естественное отвращение, и до сих пор ему удавалось благополучно избегать подобных впечатлений. Однако маркиза решила, что новая должность, должность губернатора этой местности, обязывает его к поездке и делает неизбежными связанные с нею неприятности.
   – Слушайтесь меня, дорогой мой друг, пока я еще в состоянии давать вам советы, – увещевала она его. – Вы не пожалеете об этом.
   Что могло означать это странное «еще»? Уж не опасается ли маркиза возможной утраты своей ласковой власти над сердцем короля? Герцог не мог себе этого представить, как не мог и понять, зачем ей, ярой защитнице Вольтера, вдруг понадобилось вмешиваться в дела духовенства. Впрочем, то, что она это делала, было серьезным знаком, и он последовал ее совету, поборов досаду.
   День выдался тусклый, овеянный серебристо-серой тоской. Море, когда-то подобравшееся было к самым стенам города, постепенно отступило. Гавань обмелела: там, где некогда под пение псалмов на лодках покидало свои корабли войско крестоносцев Святого Людовика, теперь, куда ни взгляни, простиралась бледная болотистая равнина; тут и там поблескивали в этой заросшей травой и камышом пустыне оставленные соленой морской водой белые кристаллы, придававшие пейзажу что-то призрачно-мертвое. Может быть, море, словно боясь отстать от времени, тоже решило отречься от гордой старины? И покинуло эти места, как это сделали великие судьбы? Герцог не стал ломать себе голову над этими вопросами, он лениво слушал скучные рассуждения капеллана, который, по-светски понизив голос, обращал его внимание на то, что в Эг-Морте содержались под стражей еще альбигойцы [3] и тамплиеры [4], стало быть, нынешнее заточение здесь гугенотов [5] – не что иное, как следование воле Святого Людовика, ибо искоренение ереси есть законное продолжение крестовых походов.
   Герцог с трудом подавил в себе желание резко возразить: он, как и все образованное общество Парижа, был убежденным вольнодумцем; он мечтал о царстве разума и свободы духа, о природе и прекрасных идеалах человечности. Для него понятие «ересь» было пустым звуком; вероятно, во времена великих гугенотских родов оно было средством добиться власти и влияния – так же как сегодня оно служит средством достижения власти и влияния для тех, кто выступает против гугенотов.
   Тем временем они приблизились к башне. Как отвесная скала-великан, она глубоко вонзилась в тихое, бледно-серебристое небо, ужасающе высокая и глухая, без единого окна; казалось, она сознательно вырвалась из объятий уродливого пейзажа, чтобы далеко смотреть в открытое море. Может быть, эта башня и в самом деле, оправдав свое имя, осталась безучастной к произошед­шим в стране переменам и капеллан прав, утверждая, что и сегодняшнее ее назначение отвечает недостижимым целям крестовых походов – ведь на самом верху башни, в мощехранилище, кажется, еще до сих пор хранятся мощи Святого Людовика.
   Они прошли по гулкому мосту через окружавший башню ров с густой, неподвижной водой. Пахло водорослями и гнилой рыбой: башня эта, хоть и была, благодаря своей гордой высоте, чем-то сродни морю, фундамент ее, однако, глубоко коренился в болотистой земле этого проклятого места.
   У схода с моста гостей встретил юный комендант тюремной башни, сменивший на этом посту своего умершего отца. Он подал герцогу список узников, состоявший из одних лишь женских имен.
   – Все мужчины на галерах, – пояснил комендант. – К нам лишь иногда, очень редко, попадают узники, которые слишком слабы для этой работы.
   Герцог пробежал глазами длинный список. Некоторые имена были помечены крестом, означавшим, что человек этот уже умер.
   – К какому сроку заточения приговорены эти люди? – спросил герцог.
   Комендант удивленно взглянул на него: разве герцогу неизвестно, что годы здесь не знают счета?
   – Ваша светлость, мы не получали на этот счет никаких распоряжений, – ответил он. – Мы надеялись получить их от вас, – прибавил он почти робко, и на лице его, мягком и еще совсем детском, отчетливо проявилось участие, которое он, однако, не решился высказать вслух: выражать сочувствие узникам было опасно.
   Герцог понял скрытый намек.
   – Это будет зависеть от того, что увидит и услышит здесь мой капеллан. Ему поручено поговорить с узниками – сам я не хотел бы вступать с ними в какие бы то ни было разговоры. Прошу вас избавить меня от коленопреклоненных просителей, от рыданий и просьб о помиловании: забудьте на время о моем титуле.
   Юный комендант молча поклонился. Он уже заметил, что на платье герцога нет никаких знаков герцогского достоинства.
   Они стали подниматься по узенькой витой лестнице, нескончаемые ступеньки которой вызвали у герцога ощущение, будто он находится внутри выброшенной на берег огромной морской раковины; все сильнее сужающиеся завитки этой раковины, казалось, вот-вот раздавят его. В то же время ему хотелось, чтобы лестница не кончалась, – такой тягостной была для него мысль о том, что должно предстать его взору наверху. Но этот миг, которого он так боялся, уже наступил. Юный комендант открыл тяжелую дверь со множеством замков и запоров, и они вступили в большое круглое помещение без окон, освещаемое лишь несколькими узенькими прорезями в стене и вначале показавшееся им почти совершенно погруженным во мрак. Густой, невыразимо тяжелый и спертый воздух ударил им в ноздри. Герцог, привыкший к изысканным запахам, вначале едва не задохнулся. Через некоторое время, когда глаза его немного привыкли к темноте, он различил кучку жмущихся друг к другу женщин в старомодных, давно выцветших платьях; лица их тоже казались выцветшими и полинявшими, словно люди эти каким-то чудом пережили свою давно канувшую в Лету эпоху или, скорее, превратились в ее живых мертвецом, Герцог невольно вспомнил об отложениях моря – здесь, похоже, жгуче-соленые слезы произвели то же действие, что и отступившее море.
   – Заключенные, – представил комендант и при­нялся называть пленниц по именам, указывая также их возраст; многим из них было более шестидесяти лет, но герцог дал бы им всем гораздо больше.
   Между тем капеллан обратился к женщинам с во­просом, готовы ли они отречься от ереси и вернуться в лоно Церкви. Пленницы молчали. Было неясно, в со­стоянии ли они вообще понять смысл обращенных к ним слов. Капеллан повторил вопрос, невольно упо­требив на сей раз вместо выражения «лоно Церкви» слово «свобода»…
   Ответом ему вначале опять было глубокое молча­ние. Но потом вдруг двое из этих несчастных призра­ков взялись за руки, словно желая подбодрить друг дру­га; бессмысленная, блаженно-хмельная, почти безумная улыбка оживила их скорбные лица. Рука в руке, устре­мились они к капеллану, но, прежде чем они успели произнести хотя бы слово, из глубины помещения раз­дался немощный, но очень ясный голос:
   – Resistez! [6]
   Женщины замерли на месте и разрыдались. Капеллан нахмурился: это было уже хорошо зна­комое ему непокорство.
   – Чей это голос? – спросил он сердито.
   Комендант назвал имя: Мария Дюран.
   – Она больна, – пояснил он извиняющимся то­ном, – и сейчас, верно, просто бредит…
   – И тем не менее она здесь, похоже, – душа сопро­тивления, – возразил капеллан.
   В глазах юного коменданта росло беспокойство.
   – Это сопротивление имеет и обратную сторону, господин аббат, – произнес он. – У Марии Дюран нео­быкновенно счастливая рука, настоящий дар утешать узников, особенно новеньких, – она умеет уберечь их от отчаяния. Боже, вы не представляете себе!.. – заго­ворил он вдруг срывающимся от волнения голосом. – Вы не представляете себе, как ужасны эти приступы от­чаяния!.. Посудите… Посудите сами…
   – Хорошо, ведите же нас к своей протеже, – пере­бил его капеллан. – Я должен исполнить свой долг.
   Они подошли к нише, где царил еще более густой мрак и дышать было еще тяжелей. На ветхом соломен­ном тюфяке лежала явно очень больная старица. Если страдания, увиденные герцогом сегодня, могли иметь сравнительную степень, то несчастная женщина была ее воплощением: герцог потерял самообладание.
   – Боже мой! Боже мой! – бормотал он, закрыв лицо руками. – Как же здесь можно жить? Какой позор для человечества!..
   Тем временем капеллан спросил больную, не она ли произнесла слово «resistez». Но тут произошло не­что совершенно неожиданное. Больная выпрямилась и, нисколько не заботясь о том, что капеллан ждет ответа на свой вопрос, протянула герцогу свою невесомую старческую руку.
   – Добро пожаловать, – промолвила она, как и до этого, слабым, но очень ясным голосом. – Милости просим. И ничего не бойтесь – здесь славно.
   Слова ее, прозвучавшие словно из какого-то друго­го мира и вначале почти совершенно непонятные, оста­лись без ответа. Едва ли кто-нибудь мог бы объяснить, что руководило Марией Дюран. Приняла ли она герцо­га за нового узника, одного из тех мужчин, присланных обратно с галер, или хотела просто успокоить гостя, за­метив ужас на его лице, вызванный ее положением? Сочла ли она своим долгом утешить его, как утешила уже столь многих? Ясно было лишь одно: она, сама нуж­даясь в сострадании, исполнилась состраданием к нему.
 
   – Нет, нет, не сомневайтесь, – продолжала она. – Сюда уже попадало много людей, охваченных отчая­нием, и никто из них не остался без утешения. Бог лю­бит узников – Он дает им внутреннюю свободу. Дару­ет Он ее и вам. О, внутренняя свобода непобедима – ни одна башня, ни одна темница не способны уничто­жить ее.
   Герцог стоял как парализованный. Он чувствовал, что в нем происходит нечто вроде полной переоценки всей его прежней жизни. Потом он вдруг представил себе, что стоит на самом верху этой башни и видит море…
   – Сколько времени вы провели здесь? – спросил он наконец.
   – Не знаю, – ответила она приветливо. – Время пролетело так быстро. Оно здесь невесомо, как будто совсем умерло. В этой башне начинается вечность… – Она улыбнулась.
   Мария Дюран провела здесь тридцать девять лет, – вмешался комендант, в которого потрясение гер­цога вселило надежду. – Она была совсем юной, когда ее привезли сюда, мне рассказывал об этом мой отец, Румяна и свежа, как яблочко, – такой ее изображал отец… Да, это было тридцать девять лет назад…
   – Тридцать девять лет?! Тридцать девять лет!.. – в ужасе воскликнул герцог. Лицо его при этом побелело и стало почти таким же, как лицо узницы.
   – Прикажете идти дальше? – спросил комендант. Он решил, что герцогу стало дурно.
   Герцог не ответил. Он вдруг склонился к морщини­стой, неухоженной руке старицы и с благоговением поцеловал ее.
   – Мария Дюран, вы свободны, – молвил он затем. – С этой минуты вы – свободны. – Затем, обращаясь к коменданту, прибавил: – Свободны все. Все! Я прика­зываю сегодня же отпустить всех на свободу. И, бро­сившись к выходу, он стал стремительно спускаться по лестнице.
   Капеллан догнал его лишь у самого моста.
   – Ради всего святого, герцог! Позвольте мне под­держать вас, – сказал он. – Вы же сейчас упадете!
   – Напротив, – возразил герцог. – Я только сейчас обрел, наконец, прочную опору: я потерял свою веру.
   Капеллан удивленно взглянул на него.
   – Вот как? Разве у вас была вера, герцог? – произ­нес он с легкой иронией. – Это для меня новость.
   – Да, у меня была вера, – ответил герцог. – Я ве­рил в победу атеизма.
   Капеллан на мгновение растерялся.
   – Отрадно слышать это, дорогой герцог, – загово­рил он затем мягко и вкрадчиво. – Пути Господни к душе человеческой неисповедимы. Но вернемся пока что к путям человеческим. Вы милостиво распорядились о немедленном освобождении узников, и комен­дант покорно просит у вас необходимую для этого гра­моту короля, подтверждающую ваши полномочия.
   Герцог вздрогнул. Ему лишь теперь пришло в го­лову, что он превысил свои полномочия: помилование узников было исключительным правом короля. Но от­менить отданный им приказ было совершенно невоз­можно. На карту поставлен был его авторитет намест­ника.
   – Долг коменданта – исполнять мои приказы, – ответил он не без некоторого высокомерия, – а о коро­левской грамоте я позабочусь сам. Она поспеет в срок. – И, заметив, что капеллан все еще колеблется, приба­вил: – Коменданту, я полагаю, будет достаточно слова дворянина.
   Спустя несколько часов герцог уже мчался в Па­риж. Капеллан следовал за ним в другой карете: герцо­гу, который все еще не мог оправиться от глубокого потрясения, испытанного в тюремной башне, любое общество было невыносимо. К тому же он чувствовал легкую тревогу, связанную с необходимостью добывать королевскую грамоту: он знал, как не любит Его Вели­чество внезапные аудиенции, ему были знакомы бесконечные приемные покои, в которых нужно часами то­миться, чтобы несколько мгновений лицезреть короля, а времени для этого уже не осталось: герцог был полон решимости сдержать данное слово, чего бы это ему ни стоило.
   «Ренет, уж верно, что-нибудь придумает», – успо­каивал он себя. Он невольно называл маркизу, свою высокую покровительницу, льстиво-грациозным име­нем, которое она носила еще молоденькой девушкой и которое позже оказалось в какой-то мере пророческим. Ибо Ренет и в самом деле стала маленькой королевой [7]. Вернее, она, в сущности, даже была большой королевой, ибо что значит супруга монарха в сравнении с его все­могущей метрессой! Тень, ничто, носительница голого титула! Конечно, способ этого возвышения Ренет вна­чале глубоко ранил герцога: нелегко ему было уступить любимую женщину королю. Порой он испытывал со­блазн последовать примеру маркиза де Монтеспана, ко­торый явился во дворец «короля-солнца» в траурном платье, когда тот возвысил его жену до своей метрессы. Но он не стал являться во дворец в трауре – времена изменились: сегодня знатные фамилии почитают за честь быть поставщиками королевских метресс. И он тоже был дитя своего времени; надо принимать это вре­мя, если не хочешь стать посмешищем. Да и Ренет уме­ла утешить герцога: ее ласковая рука и холодный ум на­ложили целебный пластырь на его раненую гордость.
   – Теперь я наконец смогу позаботиться о вас, – сказала она. – Довольно вам быть просто носителем своего гордого имени, лишенным какого бы то ни было влияния. Вы займете место, которое принадлежит вам по праву, и это… да, и это и будет мне утешением в моей судьбе.
   И она сдержала слово: став протеже Ренет, герцог поднялся по крутой лестнице успеха до того высокого поста, который занимал сегодня. Он не противился это му, между ним и Ренет возникло даже некое весьма свое­образное соглашение, которому он до сих пор так и не подобрал имени. И вот сегодня у него впервые появи­лось чувство тревоги, такое ощущение, как будто на этот раз правила игры были как-то нарушены. Но тревога эта, конечно же, была обусловлена лишь необычайной срочностью дела.
   В Париж герцог прибыл на рассвете, утомленный стремительной ездой. Он, несмотря на то что уже был наместником в отдаленной провинции, привык жить в Париже. Он даже серьезно уверял всех, что не может жить нигде, кроме как в Париже. Еще в дороге он послал на­рочного с запиской к маркизе, чтобы предупредить ее о своем визите. Поспешно стряхнув с себя дорожную пыль и сменив платье, он немедленно отправился в Версаль, чтобы застать свою подругу за lever [8] и не пропустить этой прелестнейшей ежеутренней сцены, собиравшей у влиятельной фаворитки многочисленных поклонников и просителей. Герцог сгорал от нетерпения, стремясь как можно скорее оказаться в ее покоях. Но когда он уже на пороге ее комнаты почувствовал нежный запах духов Ренет, который всегда оказывал на него чарующее дей­ствие, он вдруг опять ощутил необыкновенно сильный прилив какого-то смутного беспокойства. Он помедлил немного, еще не решаясь войти, но слуга уже учтиво рас­пахнул двери перед хорошо знакомым гостем.
   Маркиза сидела перед туалетным столиком и была занята прической. На ней было великолепное неглиже, с глубоким вырезом на груди, без рукавов, так что гос­ти могли любоваться ее прекрасными, точеными рука­ми. День был тусклым, и слуги зажгли свечи; от них по всей комнате, полной людей, разлился теплый золоти­стый свет. Гости, одни с назойливой любезностью, дру­гие с умильно-нежными вздохами, теснились вокруг своего кумира. Одни спешили подать ее камеристке заколку для волос, чтобы удостоиться чести принять учас­тие в туалете всемогущей фаворитки, другие, стоя по­одаль с прошениями в руках, ждали знака маркизы, что­бы смиренно вручить их ей. Но хозяйка, казалось, были совершенно занята украшением своей персоны. Устре­мив взор в большое, обрамленное черным деревом зер­кало, которое держала перед ней коленопреклоненная камеристка, она улыбалась своему собственному отра­жению, не обращая внимания на гостей. Не сразу заме­тила она и герцога, который, все еще борясь с чувством беспокойства, остановился неподалеку от двери. Хотя маркизу заслоняли от него многочисленные почитате­ли, в голове у него мелькнуло странное сравнение, уже не в первый раз приходившее ему на ум при виде Ре­нет: образ одной из тех красивых, таинственно мерца­ющих змей, о которых говорят, будто они одиноко и самовлюбленно танцуют под луной. Но этот образ, ко­нечно, был иллюзией, тем более что маркиза была от­нюдь не одинока, и все же это сравнение имело что-то общее с действительностью.
   Между тем лакей, распахнувший перед герцогом двери, объявил имя вновь прибывшего гостя. Маркиза повернула голову, и по лицу ее скользнула улыбка ра­достного удивления.
   – Со счастливым возвращением, мой герцог, – вос­кликнула она, протягивая к нему обе руки, маленькие и на удивление крепкие.
   Однако, прежде чем он успел склониться к ним, лицо ее изменилось: радостная улыбка погасла, глаза, очень умные, очень острые, смотрели на герцога тре­вожно-вопрошающе, почти испуганно. Ему вдруг по­чудилось, что она уже знает о его злоключениях или ей каким-то загадочным образом передалась его тревога. Но это продлилось лишь несколько секунд, маркиза бы­стро совладала с собой, и улыбка вновь вернулась на ее лицо.
   – Рада видеть вас, дорогой герцог, – произнесла она с присущей ей необыкновенной, неизменной грацией. – Однако, я вижу, путешествие это оказалось для вас очень утомительным. – И вновь взгляд ее выразил легкое удивление. Затем она вдруг неожиданно подня­лась и объявила: – Lever окончен. Я благодарю моих дорогих гостей. До свидания. До завтрашнего утра.
   Все присутствовавшие, за исключением герцога, удалились. Вожделенный миг наступил, он остался со своей покровительницей наедине, без свидетелей.
   Она озабоченно смотрела на него.
   – Бедный мой друг, – повторила она, – как же вас утомила эта поездка! Но она была действительно необходима для того, чтобы укрепить ваши позиции в определенных кругах. Вы, как вольнодумец, привык­ли игнорировать эти круги, но поверьте мне: они очень влиятельны! Однако довольно об этом, – продолжи­ла она весело, – взгляните-ка лучше на эту прелесть. – Она достала из маленького шкафчика изящное резное распятие из слоновой кости и протянула его герцо­гу. – Это подарок, которого удостоила меня достопо­чтенная госпожа настоятельница монастыря Сен-Сир. Как видите, и моя позиция в определенных кругах упро­чилась.
   Герцог уже знал о новом увлечении маркизы – ре­лигии. Теперь ее можно было застать за чтением богопроповедных книг, она собирала святые образы и посе­щала монастыри. Герцог знал: она стремилась получить абсолюцию, в которой Церковь отказывала королев­ской метрессе уже несколько лет. Но зачем это ей? Ей, давнишней почитательнице Вольтера? Что для нее зна­чит абсолюция? Просто она всюду хочет быть победи­тельницей, думал герцог со снисходительной улыбкой. Еще одна маленькая, милая жертва тщеславию, безо­бидный жест, желание предстать перед обществом ко­ленопреклоненной причастницей, достойной похвалы прихожанкой, авторитету которой у Церкви не может повредить даже прелюбодеяние… Так добродушно по­смеивался герцог про себя над религиозными устрем­лениями своей подруги. Сегодня же его пронзил мгновенный ужас, когда эта маленькая ручка, украшенная драгоценными перстнями, показала ему распятие! Он не­вольно отвел от нее взгляд: перед его внутренним взо­ром внезапно вновь предстал образ Марии Дюран – насколько иначе выглядело бы это распятие в ее ру­ках!
   Беседа на какое-то мгновение прервалась, но герцог быстро взял себя в руки, ведь он пришел сюда, чтобы просить о срочной аудиенции у короля. Разве маркиза не получила его записки? Торопливо, без каких-либо предисловий, он сказал:
   – Ренет, мне хотелось бы получить ответ на свой вопрос: можете ли вы подготовить мою аудиенцию у короля?
   Лицо прекрасной метрессы сделалось непроница­емым.
   – И какова же причина, побуждающая вас доби­ваться срочной аудиенции, друг мой? – спросила она небрежно.
   Ему опять вдруг показалось, что ей известна эта причина. Но как это стало возможно? Не могла же она прочесть в его глазах все, что он испытал в Эг-Морте! Быть может, она не только почувствовала внезапную перемену в их отношениях, но и сумела разгадать ее смысл? В сознании его вновь ожило впечатление от по­ездки в Эг-Морт, и он уже почти не сомневался: она должна была все понять по его лицу.
   Маркиза отрицательно покачала слегка напудрен­ной головкой: нет, она ничего не знает, но она привык­ла смотреть в лицо действительности. Несмотря на ее кажущееся спокойствие, он отчетливо чувствовал ее ра­стущую тревогу и осторожность. О, она слишком хо­рошо знала его! Поэтому было бессмысленно скрывать от нее правду.
   – Ренет, – беспомощно произнес он, – помогите мне! Я должен немедленно говорить с королем.
   Взгляд ее умных глаз становился все осторожнее. Губы ее, однако, продолжали улыбаться – совсем не судорожно, нет: она с невиданной легкостью владела своим лицом, улыбкой своих ярко подкрашенных губ. Сомнений не оставалось: она видела, что произошла перемена, и искала причину.
   – Уж не натворили ли вы в Эг-Морте каких-ни­будь глупостей, мой друг? – спросила она, пытаясь шутить.
   Нет, это и в самом деле было бессмысленно – скры­вать от нее правду!
   – Напротив, – ответил он взволнованно, – я сде­лал единственно разумное из всего, что там можно было сделать: я отдал приказ о немедленном освобождении несчастных узников. Но у меня не было королевской грамоты, подтверждающей мои полномочия.
   На несколько секунд воцарилось глубокое молча­ние. Герцогу показалось, что сильно напудренное лицо маркизы побледнело. Наконец она коротко рассмея­лась:
   – Вы что же, решили сами перебраться в тюрьму Эг-Морт?
   Он тоже попытался улыбнуться, ведь то, на что она намекнула, было совершенным абсурдом!
   – Мне необходимо оправдать коменданта, – ска­ зал он, не отвечая на ее слова. – Я дал ему слово дворя­нина, что незамедлительно пришлю ему королевскую грамоту.
   Маркиза вновь, на этот раз неодобрительно, пока­чала головой.
   – Стало быть, вы хотите получить от Его Величе­ства разрешение на освобождение узников, которых вы уже освободили… – сказала она. – А хорошо ли вам из­вестно, что это означает?
   – Ренет!.. Мне хорошо известно, что вы можете добиться от короля всего, чего только пожелаете! – ответил он.
   Маркиза вновь тихо и коротко рассмеялась:
   – Разумеется, мой друг. Но вы забываете, что мне самой никак не удается получить абсолюцию. Не могу же я в такой момент ходатайствовать перед Его Вели­чеством об освобождении еретиков!
   Он вдруг ощутил острую, непобедимую неприязнь к ее религиозным устремлениям. Перед ним опять со­вершенно неожиданно возник образ Марии Дюран. Две веры, разные, как день и ночь, представились ему в сво­ем непримиримом противоречии: там – тихая жертвен­ность кроткой, почти радостной примиренности с от­сутствием какого бы то ни было церковного утешения, здесь – прихоть честолюбивой, тщеславной женщины, стремящейся добиться признания Церкви как некоего особенно изысканного украшения. Герцог несколько мгновений боролся с соблазном отказаться от посред­ничества своей подруги. Но он не мог себе этого позво­лить – дело его было слишком важным и безотлагатель­ным!