Задавая свой вопрос, хранитель смотрел на секретаря с нескрываемым волнением.
   — Нет, я ничего не знаю, — уклончиво ответил Патар.
   — Как! Вы ничего не знаете?
   Постоянный секретарь показал на нераскрытую почту.
   — Я еще не смотрел почту.
   — Так смотрите же скорее, несчастный!
   — Что это вы так торопитесь, мсье хранитель печати! — нерешительно протянул Патар.
   — Патар, я вас не понимаю!
   — А вы что, очень спешите узнать, что, возможно, Мартен Латуш, единственный кто осмелился выставить свою кандидатуру вместе с Максимом д'Ольнэ, кстати заранее зная, что его не изберут, вы очень спешите узнать, господин хранитель печати, что Мартен Латуш, единственный, кто у нас остается, теперь отказывается занять кресло магистра д'Аббвиля?
   Хранитель печати от удивления вытаращил глаза, но тут же сжал руку постоянного секретаря:
   — О, Патаря вас понимаю..
   — Тем лучше, мсье хранитель печати! Тем лучше!
   — Значит вы вскроете свою почту только после…
   — Да-да, мсье хранитель печати, когда он будет уже избран, мы всегда успеем узнать, что он отказывается! Ах, ведь их не так много, претендентов на заколдованное кресло!
   Они смолкли. Снаружи, во дворике, начали собираться какие-то группки, но ни постоянный секретарь, ни хранитель печати, погруженные в свои мысли, не обращали на них внимания.
   Постоянный секретарь тяжело вздохнул. Хранитель печати нахмурил брови и сказал:
   — Вы только подумайте! Какой позор, если в Академии останется только тридцать девять кресел!
   — Это меня убьет! — отозвался Ипполит Патар. А в это время великий Лустало спокойно размазывал по носу чернила, окуная пальцы в чернильницу в полной уверенности, что это его табакерка.
   Неожиданно дверь с шумом распахнулась: вошел Барбантан, автор «Истории дома Конде».
   — А знаете, как его зовут?! — воскликнул он.
   — Кого это? — забеспокоился постоянный секретарь, который, будучи в грустном расположении духа, все время опасался нового несчастья.
   — Да его же! Вашего Элифаса!
   — Как это «нашего» Элифаса?
   — Ну, их Элифаса… Так вот. Мсье Элифаса де Сент-Эльм де Тайбур де ля Нокса зовут Бориго, просто мсье Бориго!
   В зал стали заходить академики. Все оживленно переговаривались.
   — Да-да, — повторяли они, — мсье Бориго! Он велел прекрасной мадам де Битини рассказать об этом приключении. Так говорят журналисты!
   — Значит, журналисты здесь? — огорчился постоянный секретарь.
   — То есть как это, здесь ли они? Их полно во дворе. Они знают, что мы собираемся, и утверждают, что Мартен Латуш больше не выставит свою кандидатуру.
   Мсье Патар побледнел и словно выдохнул:
   — Я не получил никакого уведомления на этот счет.
   Все в волнении начали его расспрашивать. Он успокаивал их, однако без особой уверенности:
   — Это очередная выдумка журналистов… Я знаю Мартена Латуша… Этого человека не запугаешь… Впрочем, мы сейчас же приступим к голосованию.
   Слова Патара были прерваны шумным появлением одного из поручителей Максима д'Ольнэ, графа де Брея.
   — Знаете ли вы, чем торговал ваш Бориго? — злорадно вопросил вновь пришедший. — Он торговал оливковым маслом! И поскольку родился в Провансе, в долине Карей, то вначале придумал себе имя Жан Бориго дю Карей…
   В этот момент дверь снова открылась, и вошел мсье Рэймон де ля Бэйссьер, старый египтолог, написавший пирамиды томов о первой пирамиде.
   — Я его знаю именно как Жана Бориго дю Карей, — просто сказал он.
   Появление египтолога было встречено ледяным молчанием. Он был единственным, кто голосовал за Элифаса Это из-за него Академия покрыла себя позором, отдав один голос за какого-то там Элифаса! К тому же Рэймон де ля Бэйссьер был старым другом прекрасной мадам де Битини.
   Постоянный секретарь пошел к нему навстречу.
   — Не мог бы наш дорогой коллега сказать нам, не торговал ли в то время мсье Бориго оливковым маслом, детской кожей, волчьими зубами или салом повешенных?
   Раздался смех. Но Рэймон де ля Бэйссьер словно его и не слышал. Он ответил:
   — Нет! В то время он был в Египте секретарем Мариетбея, выдающегося продолжателя дела Шампольона[1], и занимался расшифровкой таинственных текстов, высеченных тысячи лет тому назад на стенах усыпальницы пирамиды фараонов V и VI династий. Он искал секрет Тота[2]!
   И, произнеся эту тираду, старый египтолог направился к своему месту. Однако его кресло уже занял по рассеянности другой академик. Ипполит Патар коварным взглядом посмотрел на египтолога поверх своих очков и спросил:
   — В чем же дело, дорогой коллега? Вы не садитесь? Кресло магистра д'Аббвиля ждет вас!
   Де ля Бэйссьер ответил тоном, заставившим обернуться некоторых из Бессмертных:
   — Нет! Я не сяду в кресло магистра д'Аббвиля!
   — Почему же? — осведомился с неприятным смешком постоянный секретарь. — Почему же вы не сядете в кресло магистра д'Аббвиля? Уж не принимаете ли вы всерьез все эти бредни, которые рассказывают о заколдованном кресле?
   — Я не принимаю всерьез никакие бредни, мсье постоянный секретарь, но не собираюсь садиться в это кресло просто потому, что не хочу, вот и все!
   Коллега, занявший место Рэймона де ля Бэйссьера, тотчас освободил его и уже без всякой насмешки почтительно поинтересовался: верит ли он сам, Рэймон де ля Бэйссьер, проживший столько лет в Египте и благодаря своим исследованиям сумевший, как никто другой, углубиться в истоки Каббалы[3], верит ли он в злой рок?
   — Не берусь отрицать! — ответил египтолог. Это заявление заставило всех насторожиться, и, поскольку оставалось еще минут пятнадцать до начала голосования, ради чего и были созваны все академики, они попросили де ля Бэйссьера объясниться.
   Тот окинул собрание взглядом и убедился, что никто уже не улыбается, даже Патар отбросил свою грубоватую насмешливость.
   Тогда низким голосом он сказал:
   — Здесь мы касаемся тайны. Все невидимое, что нас окружает, составляет тайну, и современная наука, гораздо дальше древней проникшая в видимое, оказалась очень отсталой во всем, что касается невидимого. Кто сумел постичь древнюю науку, тот сумел проникнуть и в невидимое. Например, мы не видим злого рока, но он тем не менее существует. Кто станет отрицать, что существуют удача v невезение? То и другое чрезвычайно активно влияет на людей и их дела. Сегодня об удаче или невезении говорят как о фатальности, против которой нет никакого средства Древняя наука после многовековых опытов сумела определить эту таинственную силу, и, возможно — я говорю возможно, — тот, кто сумел добраться до истоков этой науки, научился управлять этой силой, иными словами вызывать счастливую или злую судьбу. Вот так Наступила тишина. Все молча глядели на кресло. Немного спустя постоянный секретарь спросил:
   — А что, мсье Элифас де ля Нокс действительно проник в невидимое?
   — Думаю, да, — твердо ответил Рэймон де ля Бэйссьер, — иначе я бы не голосовал за него. Именно каббалистическая наука сделала его достойным занять место среди нас. — Кабалистика, — добавил он, — возродившаяся сегодня под названием пневматология, — самая древняя и самая почтенная из наук. Насмехаться над ней могут лишь глупцы.
   Рэймон де ля Бэйссьер еще раз окинул взглядом собрание Никто теперь не смеялся.
   Зал постепенно заполнился людьми. Кто-то спросил:
   — В чем же состоит секрет Тота?
   — Тот, — ответил ученый, — это создатель египетской магии, и его секрет составляет тайну жизни и смерти.
   — Владея таким секретом, наверное, очень обидно не быть избранным во Французскую академию, — послышался тоненький голосок постоянного секретаря.
   — Мсье постоянный секретарь, — торжественно заявил Рэймон де ля Бэйссьер, — если господин Бориго или Элифас, зовите его как угодно, это не имеет ровно никакого значения, если этот человек овладел, как утверждает, секретом Тота, то, поверьте, он стал сильнее, чем вы или я. И если бы я, к своему несчастью, допустил, чтобы он стал моим врагом, то с большим бы удовольствием повстречался ночью на дороге с кучей вооруженных бандитов, чем среди бела дня вышел бы один на один с ним, даже безоружным.
   Старый египтолог так горячо и убежденно произнес эти последние слова, что они произвели настоящую сенсацию. Один только постоянный секретарь с сухим смешком заметила:
   — Возможно, это Тот научил его гулять по парижским салонам в фосфоресцирующей одежде. Кажется, председательствуя на собраниях пневматиков в салоне мадам де Битини, он как раз выряжался в светящийся костюм.
   — У каждого, — спокойно ответил Рэймон де ля Бэйссьер, — есть свои маленькие слабости.
   — Что вы хотите этим сказать? — неосторожно спросил мсье постоянный секретарь.
   — Ничего, — загадочно ответствовал де ля Бэйссьер, — вот только позвольте мне, мой дорогой Патар, выразить удивление тем, что над таким серьезным магом, как господин Бориго дю Карей, потешается наш самый главный фетишист.
   — Это я фетишист? — вскричал Ипполит Патар, наступая на коллегу. Рот его так и раскрылся от удивления, он кинулся в бой, воинственно выставив челюсть вперед, словно решил проглотить разом всю египтологию. — Откуда вы взяли, что я фетишист?
   — Да просто видел, как вы стучите по дереву, думая, что этого никто не замечает!
   — Я стучу по дереву? Вы видели, как я стучал по дереву?
   — Больше двадцати раз на дню!
   — Вы лжете, мсье!
   Тут в ссору вмешались присутствующие. Послышались голоса: «Полноте, господа!», «Мсье постоянный секретарь, успокойтесь!», «Мсье де ля Бэйссьер, эта ссора недостойна ни вас, ни Академии!» И лихорадочное состояние охватило избранное общество, состояние весьма необычное для Бессмертных. Лишь один великий Лустало, казалось, ничего не замечал. Словно не слыша происходящего вокруг, он неистово окунал перо в свою табакерку.
   Ипполит Патар выпрямился и стоя на цыпочках кричал, пронзая своими глазками старого Рэймона:
   — Он уже всем надоел со своим Элифасом Покойным Сент-Эльм де ля… Дай Бог де ля Бокс дю Бублико дю Каравай!
   Рэймон де ля Бэйссьер, несмотря на столь злую и неуместную в устах постоянного секретаря шутку, остался хладнокровным.
   — Мсье постоянный секретарь, — сказал он, — никогда в жизни я не лгал, и уже не в моем возрасте меняться. Не далее чем вчера, перед торжественным заседанием, я видел, как вы прикасались к ручке своего зонтика.
   Ипполит Патар кинулся вперед, и его с величайшим трудом смогли удержать от нанесения оскорбления действием старому египтологу. Он кричал:
   — Мой зонт! Мой зонт! Прежде всего я запрещаю вам даже упоминать о моем зонте!
   Однако де ля Бэйссьер заставил его умолкнуть, торжественно указав на роковое кресло:
   — Раз вы не фетишист, сядьте туда, если посмеете!
   Гудевшее как улей собрание разом замерло. Все переводили глаза с кресла на мсье Ипполита Патара и с мсье Патара на кресло.
   Ипполит Патар заявил:
   — Я сяду, если захочу! Мне никто не смеет приказывать! Но прежде позвольте, господа, напомнить вам, что уже пять минут, как настал час голосования. — И он прошел на свое место, мигом обретя все свое достоинство.
   Его шествие сопровождалось улыбками. Он заметил это и, пока каждый из присутствующих занимал свое место, сказал желчно, сразу превратившись в лимонного Патара:
   — Правила не запрещают тем из моих коллег, кто пожелает сесть в кресло магистра д'Аббвиля, сделать это.
   Никто не пошевелился. Неожиданно какой-то остроумец нашел выход из положения:
   — Лучше не садиться туда из уважения к памяти магистра д'Аббвиля.
   В первом же туре Мартен Латуш, единственный претендент, был единогласно избран в Академию.
   Только после этого Ипполит Патар вскрыл свою почту. И испытал радость, утешившись после многих огорчений, поскольку среди писем не нашел ничего от Мартена Латуша.
   Он покорно принял исключительное задание Академии лично известить Мартена Латуша о радостном событии.
   Такого еще не бывало.
   — Что вы ему скажете? — спросил хранитель печати мсье Ипполита Патара.
   Постоянный секретарь, голова которого пошла кругом от всех этих историй, рассеянно ответил:
   — А что можно ему сказать? Скажу: «Мужайтесь, мой друг…»
   Итак, в этот же вечер, когда уже пробило десять, какая-то одинокая тень с величайшими предосторожностями, желая избежать слежки, заскользила по пустынным тротуарам старинной площади Дофин и остановилась перед низким домиком. В вечерней тишине пустой площади глухо стукнул дверной молоток.


Глава 3

Шагающий ящик


   После ужина Ипполит Патар никогда не выходил из дому. Он знал, что такое гулять ночью по улицам Парижа. Он слышал разговоры, да и читал в газетах о том, что это очень опасно. Когда он думал о ночном Париже, ему всегда представлялись темные, кривые улочки, разбросанные то тут, то там одинокие фонари и подозрительные тени, подстерегавшие припозднившихся обывателей, как во времена Людовика XV.
   И поскольку мсье Патар проживал в отвратительном квартале Бюси, занимая тесную квартирку, которую, не захотел покинуть и после литературных успехов, и после академической славы, то, пробираясь той ночью узкими старинными улочками, пустынными набережными и темным Новым мостом к тихой площади Дофин, он не увидел никакой разницы между тем, что ему рисовало воображение, и мрачной реальностью.
   Боялся.. Он боялся грабителей… И особенно журналистов…
   Ипполит Патар дрожал при мысли, что какой-нибудь репортеришка застанет его, постоянного секретаря, здесь в то время, как он совершает ночную вылазку к новому академику Мартену Латушу.
   Тем не менее для такого исключительного дела он предпочел спасительную темноту яркому свету дня И вообще, если начистоту, мсье Ипполит Патар в эту ночь не столько беспокоился о том, чтобы вопреки всем обычаям официально объявить новоиспеченному академику, что он избран (событие, о котором тот, впрочем, не мог не знать), сколько ему хотелось выяснить у самого Мартена Латуша, правда ли, что он заявил о снятии своей кандидатуры и отказе от кресла магистра д'Аббвиля.
   Ведь именно об этом писали вечерние газеты. И если это было верно, то положение Французской академии становилось ужасным и смешным.
   Ипполит Патар не стал колебаться. Прочитав после ужина ужасную новость, он надел пальто и шляпу, прихватил зонтик и вышел на улицу… На абсолютно темную улицу… И теперь дрожал на площади Дофин перед дверью Мартена Латуша, взявшись за дверной молоток.
   Он несколько раз ударил, но дверь не открылась.
   Тут постоянному секретарю показалось, будто слева от него в дрожащем свете одинокого фонаря появилась какая-то странная, удивительная, непонятная тень.
   Да, он увидел нечто вроде шагающего ящика! Квадратного ящика на ножках, который бесшумно возник и скрылся в ночи.
   Патар ничего не увидел, ничего не различил над ящиком. Это был шагающий ящик! Ночью! На площади Дофин! И мсье постоянный секретарь исступленно забарабанил в дверь молотком.
   Лишь с большим трудом он осмелился бросить еще один взгляд в сторону, откуда появилось это странное видение.
   В этот момент раскрылось, осветилось слуховое окошко в старой двери дома Мартена Латуша. Луч света ударил в обезумевшее от страха лицо постоянного секретаря.
   — Кто вы? Что вам надо? — спросил грубый голос.
   — Это я, мсье Ипполит Патар.
   — Патар?
   — Постоянный секретарь… Академии…
   При слове «Академия» окошечко с шумом захлопнулось, и мсье постоянный секретарь вновь оказался один на безмолвной площади. Тут он опять увидел, теперь уже справа, тот самый шагающий ящик.
   По худым щекам чрезвычайного представителя знаменитой компании Бессмертных заструился пот, однако к чести мсье Ипполита Патара следует заметить, что паника, которой он чуть было не поддался в этот ужасный миг, началась не столько от безумного видения шагающего ящика и не из страха перед грабителями, а скорее от мыслей об афронте, которому подверглась Французская академия в лице своего постоянного секретаря.
   Ящик, появившись, тут же исчез.
   В какой-то прострации несчастный Патар растерянно озирался по сторонам.
   Ах, эта старая, старая площадь с ее исхоженными тротуарами, лестницами, мрачными фасадами домов, с огромными, черными и пустыми глазницами окон, пропускавшими уже никому не нужные сквозняки в заброшенные и покинутые Бог знает сколько лет тому назад комнаты.
   Молящий взгляд мсье Ипполита Патара обратился на мгновение поверх остроконечных крыш к небесному своду, по которому скользили тяжелые тучи, а затем вновь спустился на землю, как раз вовремя, чтобы вновь увидеть в тусклом свете луны перед Дворцом правосудия шагающий ящик.
   Он изо всех сил бежал на своих ножках со стороны Орлож. Это была дьявольская картина!
   И бедняга в отчаянии вцепился обеими руками в деревянную ручку зонтика.
   Вдруг он так и подскочил. Позади него словно что-то взорвалось.
   И послышался гневный голос:
   — Это снова он! Снова он! Ну я сейчас ему покажу!
   Ипполит Патар прислонился к стене. Ноги стали ватными, не было сил даже позвать на помощь… Что-то вроде палки от метлы завертелось над его головой. Он закрыл глаза, готовый пожертвовать собой ради Академии. А когда открыл их снова, то удивился тому, что еще жив. Палка от метлы, продолжая вращаться над ворохом юбок, удалялась, сопровождаемая шумом галош, шлепающих по тротуару.
   Значит, эта метла, крики, угрозы предназначались вовсе не ему. Он вздохнул с облегчением. Однако откуда возникло это новое явление?
   Мсье Патар обернулся. Дверь, находившаяся за ним, была приоткрыта. Он толкнул ее и вошел в коридор, который привел его во дворик. Он оказался у Мартена Латуша.
   Мсье постоянный секретарь заранее узнал кое-что о хозяине дома. Ему было известно, что Мартен Латуш — старый холостяк. Он живет вместе со старой служанкой, которая не переносит музыки — единственного его увлечения. У Бабетты (так звали служанку) был поистине тиранический характер, и бедному Латушу приходилось с ней несладко.
   Однако она была ему чрезвычайно предана, и, когда он вел себя хорошо, баловала его как ребенка. Мартен Латуш переносил эту преданность с покорностью мученика. Великий Жан-Жак тоже прошел через подобные испытания, но это, однако, не Помешало ему написать «Новую Элоизу». Мартен Латуш, несмотря на всю ненависть Бабетты к музыке и духовым инструментам, тем не менее сумел написать пять толстых томов «Истории музыки», чем заслужил самые высокие награды Французской академии.
   Мсье Ипполит Патар остановился в коридоре у выхода во двор, уверенный в том, что только что видел и слышал грозную Бабетту. И подумал, что она сейчас вернется.
   Поэтому он стоял не шелохнувшись, не осмеливаясь ее окликнуть из страха разбудить сварливых жильцов и не рискуя войти во двор, чтобы не сломать себе шею.
   Наконец терпение постоянного секретаря было вознаграждено. Снова послышалось шлепанье галош, и входная дверь шумно захлопнулась. Тотчас же на гостя наскочила огромная черная масса.
   — Кто здесь?
   — Это я, Ипполит Патар.., из Академии, постоянный секретарь… — сказал он дрожащим голосом.
   — Что вы хотите?
   — Мсье Мартена Латуша…
   — Его нет дома… Однако заходите… Я должна вам кое-что сказать.
   Мсье Ипполита Патара втолкнули в комнату с дверью под аркой. Благодаря свету масляной лампы, стоявшей на грубом столе светлого дерева и освещавшей кухонную утварь у стены, постоянный секретарь догадался, что его ввели в буфетную. Дверь за ним захлопнулась.
   Теперь он видел перед собой огромный живот, покрытый фартуком в клетку, и два кулака, упершихся в широчайшие бедра. Один из них по-прежнему сжимал метлу.
   Где-то над ним, там, куда он все еще не осмеливался поднять голову, сиплый голос произнес:
   — Значит, вы хотите его убить?
   Сказано это было с акцентом, присущим аверонцам, поскольку Бабетта, как и Мартен Латуш, была родом из Родеза. Ипполит Патар не ответил, дрожа от страха.
   Голос зазвучал вновь:
   — Скажите, мсье Постоянный, вы задумали его убить?
   «Мсье Постоянный» энергично покачал головой в знак отрицания.
   — Нет, — выдавил он наконец, — нет, мадам, я вовсе не хочу его убивать, я просто хотел его увидеть.
   — Хорошо, увидите, мсье Постоянный, потому что в сущности у вас вид честного человека… Вы его увидите, потому что он здесь. Но раньше мне надо с вами поговорить… Поэтому, мсье Постоянный, уж извините, пришлось пригласить вас в буфетную.
   И грозная Бабетта, отложив наконец свою палку, сделала знак Ипполиту Патару следовать за ней к окну. Там стояли два стула.
   Но прежде чем сесть, Бабетта поставила масляную лампу за плиту, отчего угол, куда она увлекла Патара, оказался погруженным в полную темноту. Затем она вернулась и очень тихо открыла одну из внутренних створок, закрывавших окно. Показался оконный проем, забранный железной решеткой, и дрожащий лучик фонаря немного осветил лицо Бабетты. Мсье Патар взглянул на нее и окончательно успокоился, хотя все маневры старой служанки не могли не заинтриговать и не встревожить его. Лицо же ее, которое порой устрашало людей, было в это мгновение таким жалобным, что он преисполнился к ней доверия.
   — Мсье Постоянный, — начала Бабетта, усаживаясь напротив академика, — не удивляйтесь, я нарочно тушу свет, чтобы следить за шарманщиком. Но пока не об этом речь.., сейчас я хочу только одно спросить (в сиплом голосе вновь появились слезливые нотки): вы хотите его, убить?
   Говоря это, Бабетта взяла руки Ипполита Патара в свои, и он не отдернул их, глубоко взволнованный отчаянием, шедшим из самого сердца через Аверон.
   — Послушайте, — продолжала Бабетта, — скажите честно, по совести, как говорят в суде, положа руку на сердце, вы верите, что все эти люди умерли своей смертью? Ответьте, мсье Постоянный!
   Услышав вопрос, которого никак не ожидал, «мсье Постоянный» испытал некоторое смущение, но спустя мгновение, которое Бабетте показалось весьма долгим, довольнi твердо ответил:
   — По совести, да.., я верю, что эти две смерти естественны.
   Снова наступило молчание.
   — Мсье Постоянный, — прозвучал низкий голос Бабетты, — а вы хорошо подумали?
   — Врачи, мадам, объявили…
   — Врачи часто ошибаются, мсье… Ведь такое уже, бывало, вспомните. Послушайте, я скажу вам одну вещь: так не умирают, ни с того ни с сего, на одном и том же месте, говоря одни и те же слова, с разрывом лишь в несколько недель… Если только кем-то это не подготовлено!
   Своим скорее выразительным, чем правильным языком Бабетта сумела прекрасно обрисовать сложившуюся ситуацию. Это поразило постоянного секретаря.
   — Что же вы полагаете? — спросил он.
   — Я полагаю, что ваш Элифас де ля Нокс — гадкий колдун. Сказал, что будет мстить, и он их отравил… Возможно, в письмах был яд… Вы мне не верите? Этого не может быть? Но, мсье Постоянный, послушайте меня… Может быть, это другое! Я задам вам один вопрос: скажите по совести, если мсье Латуш, произнося эту свою речь, упадет замертво, как те двое, вы тоже скажете, что это естественно?
   — Нет, не скажу! — ответил не колеблясь Ипполит Патар. — По совести?
   — По совести!
   — Так вот, мсье, я не хочу, чтобы он умирал.
   — Но он не умрет, мадам!
   — Так говорили и о мсье д'Ольнэ, а он умер!
   — Это не повод для того, чтобы мсье Латуш…
   — Возможно! Но, во всяком случае, я запретила ему выставлять свою кандидатуру в вашу Академию.
   — Но он избран, мадам! Он уже избран!
   — Нет, ведь он не явился лично! А именно это я говорила всем журналистам, которые приходили сюда. И не стоит отказываться от этих слов.
   — Как это он не явился! Но у нас есть его письма.
   — Это больше не считается… Начиная с письма, которое он написал вам вчера при мне, тотчас как узнал о смерти д'Ольнэ, он написал его при мне… Вы должны были получить его сегодня утром… Он мне его читал… Что снимает свою кандидатуру в Академию…
   — Клянусь вам, мадам, что я не получал его! — заявил Ипполит Патар.
   Бабетта помедлила с ответом, затем произнесла:
   — Я верю вам, мсье Постоянный.
   — Может, это почта виновата, — изрек Патар, — она иногда плохо работает!
   — Нет, — со вздохом ответила Бабетта, — нет, мсье Постоянный! Не почта! Вы не получили письма, потому что он не опустил его в ящик. — Она снова вздохнула. — Он так хотел быть членом вашей Академии, мсье Постоянный! — И Бабетта заплакала. — Ох! Это его погубит, это его погубит…
   Сквозь слезы она твердила:
   — У меня предчувствие.., оно никогда не обманывает… Ведь верно, мсье Постоянный, это будет неестественно, если он умрет, как те двое… Не делайте так, чтобы у него все было, как у других, пусть не говорит эту вступительную речь…
   — Это, — тотчас ответил Ипполит Патар, глаза которого увлажнились, — это невозможно! Обязательно нужно, чтобы кто-то произнес слова похвалы магистру д'Аббвилю.
   — Мне-то все равно, — заныла Бабетта. — Но ему, увы! Он только об этом и думает. Как бы восхвалить этого магистра д'Аббвиля, — Он ведь такой добряк… Похвалить-то, он всегда рад… Уж это его не остановит, раз он решил быть в вашей Академии… Но у меня предчувствие, говорю вам…