Отдыхают и братья Захаренко.
   Они управляют машиной по два часа, будят друг друга сильными, сердитыми толчками. Вся жизнь братьев Захаренко – соперничество. Еще в детстве натуго завязался этот хитрый узелок и все туже затягивается с годами. Приносит, бывало, старший пятерку в затрепанном дневнике, младший сердито сопит на печке, шуршит, как таракан.
   – Подумаешь, удивил, у меня две будет!
   И действительно, через несколько дней приносит две.
   Дрались братья не по-детски, до крови, но молча, чтобы не услышали, а когда, разглядев синяки, отец брался за ремень, валили вину бессовестно на соседей, врали напропалую. Ребята в школе боялись братьев – они не прощали обиды, мстили сурово, безжалостно. Как-то младшего побили старшеклассники, пришел домой с юшкой из носа, глаза не смотрят. Братья три дня шептались на печке, подсчитывали силы, а потом ловили старшеклассников в темных углах по одному, валяли по земле до тех пор, пока насмерть перепуганный старшеклассник не давал клятвы никому о случившемся не рассказывать. Так, по очереди, перебрали их всех, а когда те сообразили, что произошло, и взвыли от гнева, наступило лето, и братья уехали на дальние колхозные покосы возить копны.
   Старший брат долго хранил секрет: в районном центре принимали в школу трактористов. Он ушел в город тайно ранним утром, когда все в доме спали, а отец – старшина артиллерии Захаренко – воевал с немцами под Москвой. У старшего брата была за пазухой спрятана справка от председателя колхоза, в которой было сказано, что «податель сего документа парень справный». С этой справкой он и пришел в школу механизации, чинно, спокойно стал ожидать своей очереди и вдруг рот разинул – в комнату ворвался младший брат и поднес старшему под нос дулю. Выкуси! И показал справку, где было сказано, что младший Захаренко парень тоже справный.
   Трактористами братья стали в один день и в один час. Еще туже завязался узелок соперничества – старший сто двадцать процентов нормы, младший – сто двадцать пять. Но вот беда: были дни, правда редко, когда братья и полнормы не выполняли. Докрасна накалится мастер лесозаготовок, чешет кулак о кулак в бессильной ярости, но невозмутим какой-нибудь из братьев.
   – Шо вы кричите? Наш Семен тоже отдыхает, тоже ни кубика не подвез. Кричите на него, а я всегда работать горазд.
   Остряки боялись открыто подтрунивать над братьями, шептались в углах: «Слабо организовано соревнование братьев Захаренко, формально!» Но все признавали – лучше трактористов в леспромхозе нет. Их машины, как два близнеца, вылощены, ну прямо картинки, а не дизельные тракторы.
   Когда нужно было назначить водителей на перегон машин в новый леспромхоз, директор леспромхоза, ни секунды не думая, назначил братьев.
   Удобно устроился старший брат на мягком сиденье, жует хлеб с салом и насмешливо косится на брата: дорожка как скатерть, делать нечего. Но не видит иронической улыбки младший Захаренко – спит. «Ишь ты, барчук, – думает старший, – и не тряхнет его, не кинет. Як в санатории развалился! Дрыхло проклятое!» И смотрит на часы – пятнадцать минут осталось. «Начнутся бугры, лога – вот будет дело. И не выспишься как следует!» – продолжает размышлять он и даже жевать забывает: молча сидит с полным ртом.

6

   На рассвете машины подошли к деревеньке, глубоко утонувшей в снегу.
   Ни человека на улице – вьется из низких труб синий дымок, голубые тени затаились у плетней: на скворечниках, как тюрбаны, – белые шапки снега, просвечивающего розовым. Лениво опустив хвост, прошел по улице лохматый, видимо, чем-то недовольный пес, оглянулся на тракторы, разинул пасть, зевнул. Из скрипучей калитки выскочила женщина в полушубке, в валенках на босу ногу; подбежала к колодцу, наклонилась и, подхватив ведра, обернулась к трактористам, исподлобья разглядывая их.
   – Привет, хозяюшка! – закричал Гулин, на ходу выпрыгивая из машины. Он подбежал к женщине, склонился в шутливом поклоне. – Не напоишь ли господ трактористов чайком?
   По снегу плыли голубые тени. На щеках у женщины – яркий румянец, словно кто-то мазнул акварелью. Улыбается женщина, поводит плечами – не холодно ей, голоногой, в расстегнутом полушубке: много тепла накопило за длинную зимнюю ночь молодое, здоровое тело.
   Улыбнулась женщина, подражая Гулину, склонилась в полупоклоне:
   – Я согласная. Вы проходите…
   Трактористы высыпали из машин, разминая затекшие ноги, приплясывали, гулко хлопали рукавицами друг друга по спине. Заглушив машины, гурьбой пошли за женщиной в дом – прошли в скрипучую калитку, стали сбивать с валенок снег, слушая, как Гулин любезничал с хозяйкой, рассыпался бисером:
   – Дело у нас, гражданочка, серьезное, областного масштаба. Так ли я говорю, начальник? Вот видишь, хозяюшка, начальник головой машет: дескать, согласен… Я тебе прямо скажу, начальник у нас строгий, баловства не позволяет.
   Свирин, старательно обметавший валенки, покачал головой.
   – Сама видишь, хозяюшка, – подмигнул Гулин и первым вошел в избу. – Принимайте, люди добрые, незваных гостей!
   Пахнуло горячим, застоялым запахом свежего хлеба, овчины, детских пеленок и еще чего-то знакомого, родного, повеявшего далекими воспоминаниями уюта, непритязательной мальчишеской радости. Посредине комнаты крепкий длинный стол на толстых ножках, вокруг скамейки; левую сторону комнаты занимает печь, выкрашенная подзелененной известкой, на трех стенах окна, между которыми в простенках висят портреты, репродукции, вырезанные из журналов. Пол сложен из толстых широких половиц яично-желтого цвета. В нарымских деревнях пол не моют, а скоблят широким острым ножиком, после чего он блестит, как навощенный. У стены, выходящей на улицу, скамейка, на ней притихшие и испуганные трое ребятишек в одинаковых синих рубахах. Над столом висит большая, красивая и, видимо, дорогая люстра, поблескивающая стеклянными подвесками. В левом углу маленький столик, заваленный книгами и тетрадями: здесь занимаются ребятишки.
   Хозяин дома, мужчина в поношенной гимнастерке и ватных брюках, степенно поднялся навстречу:
   – Бывайте гостями… Видел, видел, как Зинаида людей морозила…
   Хозяин сдержанно улыбнулся серыми серьезными глазами. Был он невысок, но строен, подтянут и красив по-своему – неяркой красотой матового лица с хрящеватым носом, широким, синеватым от частого бритья подбородком. Смотрел он спокойно, углубленно, точно прислушиваясь к чему-то происходящему вне того мира, в котором он сейчас находился. Плавные движения его рук, тела, взгляд серых глаз вызвали у трактористов одинаковое чувство умиротворенности; таким же уютом и чистотой, как от дома, от веселой покладистой женщины, веяло от хозяина.
   – Так прохаживайте, загостюйте, – пригласил хозяин трактористов, снова немного наклоняя голову. Они стояли у порога неподвижные и молчаливые. Поблагодарили:
   – Спасибо! Мы пойдем! Снега б не натащить!
   И снова чувство покоя, простой понятной радости охватило трактористов. Легко и радостно было видеть улыбку хозяина, следить за стремительными движениями молодой женщины, прислушиваться к шепоту ребятишек на скамейке – все это было родным, знакомым, близким каждому, словно давно, много лет назад они побывали в этом доме и долгие годы скучали по нем.
   Свирин присел на порог, натужась, стащил с ног валенки, аккуратно сложил в них портянки и поставил в уголок к умывальнику. То же самое сделали и другие, оставшись в толстых шерстяных носках. Потом опять замерли на месте, ожидая вторичного приглашения хозяина, который зорко следил за гостями и не заставил ждать:
   – Да и снимать бы пимов-то не надо, грязно в избе, ребятишки с утра понатоптали.
   Молча выслушали это трактористы, украдкой покосились на хозяйку, ревниво и зорко оглядывавшую до блеска выскобленный пол, а ребятишки на скамейке опустили глаза на свои чистые босые ноги, давно потерявшие летний загар.
   Свирин выступил вперед:
   – Полы чистые, хозяин, а на пимах снег, мазут. Хозяйке лишняя работа.
   – В такой пол смотреться можно, – весело проговорил Гулин.
   Мягко ступая в шерстяных носках, трактористы прошли к столу. Хозяйка уже хлопотала – руки так и мелькали. На скатерти появилась жаровня с картошкой и мясом, соленые огурцы, одетые в тусклую пелену засола, грибы, капуста с яркими точечками брусники, сало, нарезанное толстыми ломтями, и любимое блюдо нарымчан – сырая мороженая стерлядь, разделенная на дольки, – чуш.
   Чинно, в полном молчании расселись трактористы по местам и, словно по команде, оглянулись на ребятишек.
   – Это чего же хозяева не садятся за стол? – спросил Свирин и, порывшись в кармане, достал горсть конфет в розовых просвечивающих бумажках. – Мы и угощение припасли.
   – Гостям мешать будут. Народ беспокойный! – ответил хозяин как бы равнодушно.
   Трактористы запротестовали:
   – Как так: хозяева по лавкам, гости за столом?
   – Непорядок, хозяин!
   – Вали за стол, громодяне!
   Этого только и ждали ребятишки – приглашения гостей, – как воробьи с ветки, спорхнули со скамейки, но расселись по своим местам тихо и так же чинно, как взрослые, сложили руки в коленях.
   Вежливые улыбки застыли на лицах трактористов, радушно-хлебосольная – на лице хозяина. Наконец он обернулся к жене:
   – В бутыли ничего не осталось? Она ответила словно мимоходом:
   – Да посмотреть надо. Вроде бы оставалось…
   Юркнула к печке и мигом брякнула на стол мутную четверть. Трактористы и бровью не повели, только запламенели глаза у братьев Захаренко, смешливо выпятил нижнюю губу Гулин. Хозяин разлил вино в стаканы, заботливо следя за тем, чтобы всем досталось поровну.
   – Бывайте здоровы, товарищи трактористы!
   Гости выпили. Зазвенели вилки.
   Трактористы по очереди поддевали огромные куски капусты, звучно жевали. Словно не бывало усталости, бессонной ночи на качающемся тракторе. Хозяин первым полез в сковороду, за ним гости – начали таскать жирные куски мяса с картошкой. В комнате тишина. Только бренчат ложки о дно сковородки.
   Когда аппетит был потушен, ложки стали двигаться медленнее, чаще замирать на весу. На сковороде оставались небольшие горки картошки без мяса – для приличия. Первым положил ложку Свирин, за ним братья Захаренко. По рукам пошла пачка «Беломорканала». Прикурив, хозяин начал разговор:
   – Из Асино машины?
   – Они самые. До. Зареченского леспромхоза идем…
   Хозяин задумался, пуская дым, сочувственно покачал головой.
   – Закат вчера нехороший был – сумеречный, зябкий. Не запуржило бы часом. Утром в хлев вышел – овцы жмутся друг к другу, гоню на улицу – не идут… Трактора-то новые?
   – Только с завода.
   – Эт-т-то хорошо. Дизеля к тому же…
   Интересен, необычен разговор нарымских старожилов; он так же нетороплив и плавен, как длинные дымки папирос, как медленные и чинные движения собеседников. Велики паузы, многозначительны на первый взгляд ничего не значащие фразы, бесстрастны лица беседующих, напевен тон. Заезжему человеку без привычки трудно разговаривать с нарымчанином – не уловишь хода его мысли, потеряешь нить – пропало: говорит уже человек о другом и удивленно смотрит на пришельцев – неужели непонятно?
   – Бывали в тех местах-то? – спросил хозяин у Гулина. Он с самого начала беседы чаще всего смотрел на него, обращался к нему.
   – Карта есть! Не заблудимся, – ответил Гулин. – Ребята как на подбор! – Он широким движением обнял рядом сидевшего Сашку. – Правильно я говорю, тракторюга? Смотри, хозяин, ребята какие!
   Сашка Замятин смутился, беспокойно задвигался под тяжелой и сильной рукой Гулина.
   – Я ничего, – бормотал он. – Я как все!
   – Вот именно! – подхватил Гулин. – Молодцы все! Боевой народ!
   Трактористы улыбнулись искренней и веселой похвале Гулина, и еще больше смутился Сашка, увидев, как смотрят на него ребятишки – напряженно, с любопытством, как на человека из другого, интересного и непонятного им мира.
   – Карта картой, – продолжал хозяин, – места надо знать. По карте и спутаться можно!
   – Бывал я в этих местах, – сказал Свирин и тоже почему-то смутился. – Кедровский я… – Подумал мгновенье и спросил: – Ты, хозяин, не Демида ли Сопыряева сын?
   – Он самый…
   – А я Свирин буду, Федор…
   Сомкнулись их взгляды, замерли на секунду, и оба облегченно вздохнули, узнав друг в друге один знаменитого на всю область охотника Илью Сопыряева, другой фронтового товарища отца Федора Свирина. Узнали, но ни капли не удивились: тесен мир нарымских старожилов, по имени-отчеству многие знают друг друга, связаны дальним родством, одной судьбой. И все чем-то неуловимым похожи друг на друга – то ли неторопливой веской речью, то ли уверенно-спокойными движениями, то ли характерами.
   – Знаю, – ответил хозяин, кивнув головой жене, подошедшей к столу и с интересом смотревшей на Свирина. – Она вот дяде Истигнею племянницей приходится. Зинаида Анисимова в девках была.
   – Ну, ну, – ответил Свирин и тоже с интересом посмотрел на Зинаиду Анисимову – родственницу по жене. – Истигней-то помер?
   – В прошлом годе похоронили…
   И все – больше ни словом не обмолвились они.
   – Чего там в международном масштабе слыхать? Третий день газеты не получаем, – обратился хозяин к трактористам.
   Водители переглянулись: а ну как не найдется знающего человека? Калимбеков незаметно толкнул Сашку ногой под столом, вращая глазами в сторону хозяина: «Давай, Сашка, объясняй», – но Сашка и рта разинуть не может, сидит смущенный неожиданной похвалой Гулина. Тогда младший Захаренко торопливо оглянулся на брата, быстро смял папироску в пальцах, откашлялся:
   – На Ближнем и Среднем Востоке пока без перемен. – Младший Захаренко говорил, взмахивая рукой, лекторским голосом, словно стоял на трибуне перед сотнями людей, и тон у него был уверенный, знающий. – В Сирии мирно. В Египте Насер проводит политику. Ну, что касается ООН – брехня идет о разоружении. Американцы на старой кобыле до рая ехать собираются. Да не подохла бы кобыла, вот о чем балачка!
   Благодарно, весело захохотали трактористы, победно смотрели на хозяина – знай наших! Хозяин смеялся солидно, сдержанно, а ребятишки взвизгивали; прикрывшись фартуком, хохотала молодая хозяйка. Старший Захаренко озабоченно чесал за ухом.
   Пришла пора двигаться в путь.
   – За угощение большое спасибо! Вам, хозяин, вам, хозяюшка! – Трактористы по очереди пожимали руки хозяевам, не пропустив и ребятишек, которые протягивали сложенные лодочкой пальцы.
   Хозяин вышел проводить гостей, накинув на плечи полушубок, но хозяйка крикнула вслед:
   – К тракторам пойди! Воды там принести или еще чего. Вон и ведра возьми.
   Хозяин послушно вернулся в дом и вскоре вышел с двумя ведрами, подпоясанный красным поясом, стройный, подтянутый. Он помог натаскать воды, завести машины, очистить гусеницы от путаницы хвороста и веток. Потом они отошли со Свириным в сторону и долго разговаривали, рисуя на снегу хворостиной карту водораздела. Свирин кивал головой, задавал вопросы, а потом слушал хозяина, который озабоченно показывал пальцем на северный край неба – ясный, прозрачный и солнечный. Его лицо было встревоженно. Свирин умоляюще сложил руки на груди, но хозяин помотал головой; сбегал в дом и вернулся с двумя булками хлеба и большим куском сала, которые почти насильно сунул в руки Свирина.
   – Ну, прощевайте, – сказал хозяин, – будете на нашем пути, заходите!
   Взревели моторы, заклубилась снежная пыль. Замахали шапками деревенские ребятишки, пошли рядом с тракторами по деревенской улице, взбудораженной гулом машин. Выглядывали в окна женщины, выскакивали на улицу, смеялись, судачили. Вся деревня провожала машины – каким-то чудом узнали все, что тракторы держат путь на север, к новому Зареченскому леспромхозу. Качали головами мужики: не запуржило бы, не замела бы метель! Тогда не то что на тракторе – на вездеходе не пройти, не преодолеть тайги.
   На небе краснел солнечный диск, отороченный прозрачным радужным кругом, синело все вокруг. И было так тихо, так спокойно, что думалось: да бывают ли метели, не выдумка ли это? Лежал, искрясь под солнцем, снег, пересеченный синими тенями, в кружеве кутались сосны; спала тайга, набиралась сил перед великим пробуждением, а в небе, словно кто нарочно бросил кусок ваты, висело легкое облачко, да такое, какое можно увидеть только летом, – воздушное, розовое по краям. И розовым светом отливая снег на холмах.
   В кабине головного трактора молчание. Перед выходом из деревни Гулин отрывисто спросил Свирина:
   – Моя очередь?
   – Твоя, – ответил Свирин, закутываясь в тулуп и закрывая глаза.
   После сытного горячего обеда и стакана вина клонило ко сну, тело слабло в истоме. После разговора с хозяином Свирин успокоился: не забыл дорогу, верным путем вел машины на север. Если не будет оттепели и не поднимется пурга, через два дня колонна – в Зареченском леспромхозе. Как на ладони видит Свирин далекий путь – извилистые речушки, трещины оврагов, снежный блеск колеи. Все хорошо!
   Он еще теплее закутывается в тулуп, сонно говорит Гулину:
   – За тобой полчаса долга… Придется отсидеть.
   Свирин не видит лица Гулина, но чувствует: тракторист оборачивается к нему и долго смотрит на тулуп, скрывающий небольшое тело Свирина.
   Мотор с каждой секундой гудит все сильнее, машина мелко дрожит. Судя по тому, что кабина поднимается вверх, трактор идет на подъем, и Гулин до отказа выжимает газ. Надсадно, захлебываясь, работает мотор – в судороге металлический каркас трактора. Свирин с удивлением прислушивается к голосу мотора. «С ума сошел! – думает он о Гулине. – Сорвет мотор!» Он откидывает воротник тулупа.
   – Убавь газ! – властно приказывает он Гулину. – Ну, слышишь?
   Гулин рывком переводит рычаги скорости – захрустели шестеренки, машина пошла медленнее. Сбавив газ, он, прищурившись, обертывается к Свирину: под желтой кожей щек упруго ходят желваки, а зубы стиснуты, как клещи, но отчетливее всего видит Свирин, как дрожит мелко, судорожно левое веко. С каждой секундой лицо Гулина наливается кровью, злобой и кажется страшным.
   – С-с-у-у-ка! В начальника играешь! – с хрипом выдавливает слова Гулин.
   Словно завороженный смотрит на него Свирин, затаив дыхание приподнимается на сиденье; на секунду в памяти возникает лицо соседа, больного эпилепсией: он так же дрожал и метался, закатывая глаза, судорожно изгибался в позвоночнике.
   – Что?.. Что?.. – пробормотал Свирин, но Гулин, скрипнув, зубами, протянул к нему, к самому горлу, руки с растопыренными пальцами.
   – Задавлю!
   Машинальным движением Свирин перехватил руки, потянул их вниз.
   – За машиной смотри, уйдет в сугроб! – запоздало крикнул он.
   Гулин задел ногой рычаг правой стороны, и трактор круто полез влево; мотор задыхался на малых оборотах, а движение вправо все продолжалось.
   – Машину разобьешь! – исступленно закричал Свирин, сжимая руки Гулина, завороженно глядя в его бешеное лицо, в налитые кровью глаза.
   На какое-то мгновенье он утратил ощущение реальности: показалось, что все это происходит во сне, который вот-вот прервется, стоит только перевести дыхание, сделать какое-то резкое движение. Но это ощущение быстро прошло. Изогнувшись, Свирин правой ногой надавил на рычаг газа и держал до тех пор, пока мотор не остановился, несколько раз сильно встряхнув трактор.
   Ощущение тишины показалось гулким, как выстрел. Слышалось только тяжелое дыхание Гулина.
   – Гулин, Гулин, – говорил Свирин, раздвигая его руки, толкая назад. – Опомнись, Гулин!
   Руки Гулина расслабли, он встряхнул головой и вдруг услышал, что мотор заглох. Змеиным движением он отпрянул от Свирина, выскочил из кабины. К машине уже бежали трактористы, запыхавшиеся, испуганные.
   – Управление заклинило? Что случилось? – кричал на ходу Калимбеков.
   Прижав руки к туловищу, подбежали братья Захаренко – сердитые, недовольные вынужденной остановкой.
   Все еще тяжело дыша, Гулин стоял на гусеницах машины, повернувшись к подбегающим трактористам. С каждой секундой он становился спокойнее, а когда водители подошли к машине, уже улыбался – немного криво и неуверенно.
   – Карамболь, граждане, маленькая неувязочка. – Он немного помедлил, словно ждал, покажется ли из кабины Свирин, и продолжал весело: – Все в порядке, ребята! Давай по машинам! Время нечего тратить! Давай, давай!
   Это уже был прежний Гулин – тот, что шутил с молодой женщиной, рубил завал, толково и умело распоряжался на стоянке: опять весело щурились его глаза, смеялся рот, стройная фигура полна энергии, движения, ловкости.
   – Давай, ребята, по машинам!
   И трактористы послушались его, завернули назад, посмеиваясь над случившимся. Надо же так! Чуть не завалились в овраг, было бы работы всем. Старший Захаренко ворчал:
   – Як маленькие, а мы потом расхлебывай. Легка работа – дизеля из оврага таскать. Тросы размотай, зацепи, зачокеруй да потом обратно – собери, сверни.
   – Заснули, та и вся недолга, – вмешался младший брат. – Горилка в голову ударила. Этот Гулин насчет горилки не приведи боже! Наверное, еще бутылка была спрятана.
   Снова на север двинулись тракторы.
   Прикрыв глаза, дремлет Свирин, но Гулина не обманешь – видит, как у соседа изредка вздрагивают ноздри, дыхание неровное, тяжелое. Напряженно думает Свирин, согнав на лбу две глубокие вертикальные морщины, но просвета нет, нет определенности, к которой привык он за сорок лет жизни.
   Вчера все было ясно: начальник отдела снабжения треста поручил ему провести колонну машин в Зареченский леспромхоз, долго расспрашивал, знает ли дорогу, а когда убедился, что знает, еще раз заглянул в какую-то бумажку и облегченно вздохнул. «Так, значит, и будет!» Простым, понятным казалось Свирину дальнейшее: поведут они машины по тайге логами, веретями, полями; будут мерзнуть, если ударит мороз, бороться со снегом, если разгуляется пурга, – все как обычно. Знакомо это Свирину, как половицы родного дома.
   Теперь же сумятица мыслей. Сидит рядом чужой, незнакомый человек, перекатывает в зубах папироску, то и дело косится на Свирина: не открыл ли глаза, не повернулся ли? Неизвестно, какими путями забирает этот человек его, свиринскую, волю в свои руки. Не верится теперь Свирину, что всего десять минут назад невозмутимо-спокойное лицо Гулина плясало в гримасе бешенства.
   – Слушай, Свирин, – вдруг тихо говорит Гулин. – Ты не психуй. Я, брат, погорячился. Да брось представляться – проснись!
   Он шевелит Свирина за плечо. Ласково это прикосновение, но в то же время требовательно, нетерпеливо. Быстро, точно захлебываясь, Гулин продолжает:
   – С детства я такой… Через свой характер много перенес. Не люблю, когда надо мной командуют. Так не люблю, что сил нет. Я правду говорю, Свирин, ты мне верь… – В голосе Гулина задушевность и печаль. Словно жалуется он родному, близкому человеку и ждет от него таких слов, которые сразу помогут, облегчат боль. – Я ведь себя не помню! Вот от души говорю, Свирин. Себе не рад.
   Он помолчал и добавил:
   – Я ведь тебя и вправду мог задушить… – Ив этих словах прозвучала новая нотка, как будто Гулин удивляется своей исключительности, но эта нотка тонет в дружеской, требующей сочувствия жалобе: – Ты, брат Свирин, забудь это. Чего нам с тобой делить? Довести машины до места, а там – ¦ опять врозь. Ни ты мне, ни я тебе. Ладно, что ли, Свирин?
   Свирин во все глаза глядит на соседа, старается сообразить, что сказать, что сделать; слушает торопливый, захлебывающийся голос Гулина и понимает только одно: Гулин просит прощения, хочет, чтобы Свирин забыл это перекошенное лицо, судорогу пальцев. От этого Свирину становится неловко, стыдно за то, что взрослый человек должен просить у него прощения. Румянец пробивается сквозь неровную кожу лица Свирина, и оно становится таким, словно он только что из парной.
   – Да ладно, – говорит Свирин, – я уже и забыл. Мало ли что бывает! – Он непроизвольно протягивает руку к Гулину, берет его за рукав телогрейки. – Оно и верно, с каждым бывает. Чего нам делить. Я ли начальник, ты ли – все едино!
   – Значит, по рукам! – Гулин хлопает Свирина ладонью по руке, находит его пальцы и крепко сжимает. – Забыли?
   – Забыли! …Тракторы идут на север.

7

   Переменчива нарымская погода. Проспав два часа, старший Захаренко посмотрел в окно кабины и присвистнул:
   – Эге-ге! Жди бурана!
   Но младший ядовито заметил:
   – Ни шиша ты не смыслишь – оттепель будет!
   И действительно, после обеда мороза точно и не бывало. Все кругом побурело, потеряло яркость красок; сосны будто стали ниже, снег казался рыхлым, пропитанным влагой. С юга дул теплый ветер, пахнущий осиновыми листьями и сыростью. Он был слаб и непостоянен; этот южный ветер – редкий гость тайги на водоразделе между притоками Оби – Чулымом и Кетью. Только в апреле, а то и в первых числах мая со стороны Алтая и Средней Азии прилетят настоящие южные ветры. Принесут они с собой посвисты утиных крыльев, промоют до лучезарной голубизны небо, прикоснувшись к тайге, обновят ее краски. А февральские теплые ветры капризны и неустойчивы: приплывут нечаянно издалека, повеют призывно и трепетно – и поминай как звали, останется только серый, взлохмаченный снег да клочья сена на заледеневшей дороге.