Кэйдин Мартин
В плену орбиты

   M. КЭЙДИН
   В ПЛЕНУ ОРБИТЫ
   НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РОМАН
   ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО Дм. ЖУКОВА и Г. КОЗИНА
   ПРЕДИСЛОВИЕ ГЕРМАНА ТИТОВА
   О РОМАНЕ МАРТИНА КЭЙДИНА
   Самый заголовок книги-"В плену орбиты"-невольно привлекает внимание читателя. Перед нами трагедия вымышленного американского космонавта Ричарда Пруэтта, который чуть было не стал пленником космоса. Мы говорим "чуть было", потому что по воле автора романа трагическая поначалу история кончилась благополучно.
   Закрыв книгу, невольно задаешь вопрос: могло ли так случиться? Конечно, могло.
   Всем нам хорошо памятны сложные ситуации, в которые попадали и на космодроме, и на орбите, и после приводнения американские космонавты-реальные предшественники героя романа Кэйдина.
   Путь в космос тернист. Каждый новый полет-еще один шаг в неизведанное. Люди, отважившиеся покинуть Землю, открывающие науке тайны Вселенной, отдают все свои силы этому благородному делу. Этот путь отмечен великолепными подвигами космонавтов, испытателей. ученых.
   Роман."В плену орбиты" привлекает читателя своей достоверностью. Этому в немалой степени способствует то обстоятельство, что его автор, Мартин Кэйдин, в прошлом известный летчик, а ныне правительственный консультант по вопросам космонавтики, непосредственный участник всех американских программ по освоению космоса и к тому же журналист, превосходно, "из первых рук", знает суть материала.
   Главный герой романа, майор Ричард Пруэтт, прошел ту же школу, которую проходят все американские космонавты. С этой точки зрения его судьба весьма типична. Однако Кэйдин умышленно показал его в трагических обстоятельствах, стремясь полнее выявить и показать неосведомленному читателю характер нашей профессии.
   Неоднократно говорилось о необходимости более тесного сотрудничества советских и американских ученых и специалистов в области мирного освоения космоса. Роман Мартина Кэйдина "В плену орбиты" в известной мере вносит свою лепту в это очень важное, благородное дело. Вспомним, как на помощь Пруэтту, которого подвела техника, спешит советский космонавт Андрей Яковлев. Такая ситуация не исключена. Советские люди не раз приходили на выручку зарубежным летчикам и морякам, спасали экипажи и пассажиров самолетов и морских судов.
   Надо признать, что автор романа стремится быть объективным в оценке достижений советской космонавтики и проявляет дружелюбие и уважение к советским космонавтам. Однако следует сразу же оговориться, что представления автора о советской космонавтике и о людях, занимающихся исследованием Вселенной в Советском Союзе, весьма поверхностны. Этим объясняются неточности в описаниях советских космических полетов.
   И тем не менее все, кто интересуется космонавтикой, несомненно, с интересом прочтут роман Кэйдина "В плену орбиты".
   Герман Титов,
   Герой Советского Союза,
   летчик-космонавт СССР
   ГЛАВА I
   Он старался не думать, прогнать все мысли. Очнувшись от глубокого сна, он боролся с пробуждающимся сознанием, загоняя себя обратно в покой забытья.
   Он лежал совершенно неподвижно, не открывая глаз.
   Но сознание настойчиво срывало все его попытки снова погрузиться в забвение. А он не сдавался.
   Сквозь дремотное оцепенение проступали мысли - туманные, путаные. Долго он не мог сообразить, припомнить, где находится. Как он оказался в этой невообразимо мягкой, удобной постели? Постепенно он позволил мыслям просочиться сквозь полузабытье, и они стали всплывать, побежали вверх, словно пузырьки воздуха в аквариуме. Он разрешил своим ощущениям одному за другим пробиться сквозь туман к бодрствованию, но все упрямился и не открывал глаз.
   Постель была так удобна, что вовсе не ощущалась.
   Он удивился этому и стал напрягать слух, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук. Да, звуки есть. Медленно-медленно они начали проникать в его сознание.
   На мгновение ему показалось, будто он находится на борту корабля корабля, который плывет в открытом море, легко скользя по безмятежной глади. Звуки... он слышал приглушенный гул. Знакомый фон. Пока ты занят мыслями, он незаметен. Но стоит прислушаться, и он явственно доходит до сознания. Просочились и другие звуки-каких-то работающих механизмов. Вибрация- правда, она была так слаба, что скорее ощущалась, чем слышалась. Он постарался сосредоточиться, сорвать с мыслей липкую паутину сна.
   Вот уже гул распался на составные элементы. Человек различил монотонный сипловатый свист, сливающийся с методичным, но едва слышным пощелкиванием. Нечто подобное можно услышать в море, на борту корабля. и в то же время это были другие, ни на что не похожие звуки.
   И никаких подрагиваний, никакого движения, даже намека на него. В движении всякое судно чем-нибудь да проявляет себя, имеет свой характерный рабочий ритм. Значит, это не морское судно.
   Теперь он уже различал все больше звуков: тихо шипел воздух, словно легкий ветерок веял где-то возле самого лица, не касаясь его.
   Человек заставил себя открыть глаза. Темно. Нет, не совсем. Он посмотрел прямо перед собой и увидел тусклое сияние. Этого было достаточно. Вмиг пришла полная ясность-теперь он знал, где находи гея, вспомнил все, что произошло.
   В темноте перед глазами поплыли тускло светящиеся красноватые круги, испещренные бледно-зелеными прожилками. Эти круги были шкалами приборов. В темноте светились их надписи, цифры, концы стрелок-указателей. Человеку было достаточно одного взгляда на это тусклое сияние - он знал, что это за приборы и что они показывают.
   Звуки... Он прислушался к ровному жужжанию преобразователей, приглушенному бормотанью компрессоров, которые гнали воздух по трубкам. Шипенье воздуха... Он улыбнулся в темноте-ему стало забавно, что он не узнал собственного дыхания.
   Но усмешка тотчас же исчезла, как только в сознание вторглась действительность. Теперь он понял, почему старался изо всех сил снова спрятаться в покой сна, в сладкое забвение бездумья. Теперь он уже бодрствовал, нервы были напряжены, мозг работал четко-он вспомнил все. А лучше бы забыть...
   Резко подняв правую руку, он схватился за конец длинной матерчатой тесьмы. Плотно обхватив петлю затянутой в перчатку рукой, он рванул ее на себя. Послышался треск, словно рвалось полотно, и тесьма "Велкро" отделилась. Затем он взялся за край шторки, и она скользнула по направляющим металлическим стержням, открыв широкий плоский иллюминатор.
   Наклонившись, он прильнул лицом к стеклу и увидел обнаженную Вселенную.
   Перед его взором пылали миллиарды солнц. Он не открывал глаз восемь часов. Они привыкли к темноте. Теперь же, в двухстах километрах над поверхностью спящей планеты, намного выше плотной мантии загрязненной атмосферы, он с благоговением смотрел на незамутненное небо. Вселенную заливал свет. Она кишела гигантскими вращающимися галактиками, светящимися туманностями, несчетными миллиардами солнц.
   Опытным взглядом он различал красные искорки, желтоватые мазки, синее и белое сияние и пылающие очаги бесцветных звездных костров. В нижнем левом углу иллюминатора сверкал особенно яркий шар. Но это была не звезда, а планета, отражавшая свет Солнца, того Солнца, которое ближе всех других к его планете, простиравшейся под ним, внизу. Этот яркий шар - Юпитер, планета-гигант из его солнечной системы. Он казался удивительно близким...
   Человек расслабил мышцы, но тело его не шевельнулось, оно не откинулось назад, на спинку кресла, как это произошло бы еще несколько дней назад. Теперь он понял, почему удивлялся мягкости и удобству своей "постели". Что может быть мягче и удобнее подушки из воздуха?
   Его тело не испытывало ни малейшего давления. Ничто не давило на кожу, не проверяло прочности сухожилий, силы мышц. Полный покой, недостижимый ка поверхности планеты, там, внизу. Невероятная, совершенно неописуемая расслабленность тела. Невесомость... Следствие падения с непостижимой скоростью вокруг родной планеты.
   Человек парил в нескольких сантиметрах над своим креслом - сейчас он был доволен, что прячется в темноте кабины космического корабля, купающегося в звездном сиянии Вселенной. Он парил в невесомости, не ощущая собственного тела, легче легчайшей пушинки - и падал вокруг Земли, падал на восемь километров в каждую секунду.
   Он рассеянно смотрел на небо, примечая ядерные костры космоса и думая о другом. Он увидел себя как бы со стороны - свое тело и колоколообразную капсулу, в которую его запечатали. Его тело слилось с капсулой, стало единой системой "человек - машина", пронизывающей безвоздушное пространство с огромной скоростью.
   Он невесело усмехнулся при мысли, что преодолевает расстояние, равное ширине Соединенных Штатов Америки, за какие-то восемь минут. Цифры ничего не говорили, скорость для него не существовала - не было ощущения движения, не чувствовалось стремительности полета. Впрочем, нет, это неверно.
   Скорость-ничто, потому что он ее не ощущал.
   И вместе с тем скорость-это все, ибо она вынесла ему приговор. И стоило ему осмыслить это, как тотчас разум попытался оградить себя, воздвигнуть стену между собой и страшной действительностью.
   Но перестать думать об этом было уже невозможно.
   Ему вынесен смертный приговор. На это глаза не закроешь. Когда он впервые все осознал, когда малейшие сомнения в серьезности положения исчезли, он прогнал страх, змеей заползавший в сознание. Он прогнал страх, потому что уже ничего не мог сделать для своего спасения. Он испробовал все, но ничего не вышло. Следовательно, страшиться больше нечего. Обостренное ощущение опасности и способность мгновенно реагировать на нее, не раз спасавшие ему жизнь, теперь не нужны ему.
   Теперь он испытывал только чувство тоски, а порой горькой обиды. Но не страха. Он был мужественным человеком, он понял это давным-давно, когда узнал, что нет такого человека, который бы не ведал страха в полете. Ни один летчик-испытатель, ни один военный летчик не отрывался от земли без чувства страха. Но мужество помогало подавлять страх, использовало его для обострения чувств и наделяло человека звериным проворством. Постепенно со страхом свыкаешься, принимаешь его как должное, ухитряешься превращать его в свое преимущество. Когда грозит гибель, в крови немедленно повышается содержание адреналина. Страх открывает клапаны, обостряет реакции, и тогда инстинкт и выучка управляют движениями человека, не дожидаясь, пока их подскажет разум.
   А теперь все это не стоит ни черта. Раз уж ничего не поделаешь, надо... смириться. Он не герой. Он реалист.
   Вот суток через двое он станет героем. Превратится в мученика, первую жертву космоса, первого космонавта, не вернувшегося на Землю, породившую его.
   Будут речи. При этой мысли он не мог сдержать усмешки. Чиновники из НАСА разразятся десятками речей. Не отстанут и сенаторы с конгрессменами. По всей стране в сотнях клубов дамы будут хлюпать в платочки, редакторы газет превозносить его до небес, а друзья - зло чертыхаться... Спасибо что хоть ему самому не доведется выслушивать весь этот поток болтовни, который прорвется дня через два.
   Приговор вынесен... Но чем? Оборвался проводник? Вышло из строя реле? Попала вода на клемму? Или случилось невероятное совпадение-сразу несколько мелких, незначительных повреждений? Мелких, незначительных по отдельности, но вместе гибельных? Он не знал, не знал, что отказало, он отдал бы все, чтобы знать...
   Позади, всего в десяти-пятнадцати сантиметрах от спины, отделенный толстой стенкой теплоизоляции и щитом из стекловолокна, находился обтекаемый кожух с тремя выступами. Там были тормозные двигатели с твердым ракетным топливом его обратный билет из космического путешествия. Три металлические скобы плотно прижимали тормозной кожух к округлой поверхности теплозащитного экрана. От батарей через переключатели, контакты и реле шла сеть проводов. За приборной доской, всего в полуметре от его лица, находились тумблеры включения. Были и автоматические пусковые рубильники, приводимые в действие реле времени. Был и аварийный ручной включатель дублирующей системы зажигания. Была и другая дублирующая цепь зажигания, управляемая по радио с далекой Земли.
   В этом кожухе, прикрепленном к основанию капсулы "Меркурий", размещалось три небольших ракетных двигателя размером не больше баскетбольного мяча. В каждом из них было точно по двадцати одному килограмму твердого топлива. Он знал-перед установкой на капсулу каждый двигатель испытывали и проверяли сотни раз. Каждый просвечивали рентгеном, исследовали на вибростенде, сбрасывали с высоты, проверяли на влажность, опрыскивали соляным раствором, подвергали искусственному старению и десяткам других испытаний. Двигатели не могли подвести.
   Эти двигатели нужны были только для того, чтобы чуть-чуть уменьшить огромную скорость движения капсулы по орбите. Всего десять секунд должен работать каждый из них, развивая тормозную тягу в четыреста пятьдесят килограммов. Полторы тысячи килограммов бушующего огня должны были уменьшить скорость примерно на пятьсот километров в час. Не так уж много, всего одна пятая скорости реактивных самолетов, на которых он летал столько лет, но вполне достаточно, чтобы начать плавное снижение в это толстое, пыльное, изумительное покрывало из воздуха, облекавшее поверхность Земли.
   Если не сработают все три двигателя, задачу могут выполнить и два. Даже один двигатель может обеспечить возвращение космонавта на Землю. Правда, путь через атмосферу будет долгим, капсула накалится ужасно но все же доставит его на Землю, домой!
   Конструкторы этого маленького тормозного отсека предусмотрели все. На каждом двигателе было по два воспламенителя. Нужен был всего один, но с двумя надежнее. Для воспламенителя требовался лишь один электрозапал, но на каждом воспламенителе их было по два. Проводники от батарей расположили так, что ни обрыв одного провода, ни отказ одной батареи или одного двигателя не могли помешать системе выполнить задачу.
   Система была абсолютно надежной. В ней было такое обилие узлов, что даже дублирующие системы в свою очередь дублировались. Абсолютная надежность.
   И все-таки где-то оказалось слабое место.
   Оно и подвело.
   Итак, майор ВВС США Ричард Д. Пруэтт, прикомандированный к Национальному управлению по аэронавтике и освоению космического пространства для участия в программах "Меркурий" и "Джемини" в качестве космонавта, уже мертвец. Или станет им через два днл (плюс-минус те несколько часов, которые не поддаются точным расчетам).
   Американец, с громом вознесенный на орбиту, смотрел в иллюминатор, мчась навстречу рассвету. Солнце, еще скрытое громадной округлой массой планеты, давало о себе звать уже за многие сотни километров. Со скоростью почти тридцать тысяч километров в час космонавт Пруэтт летел навстречу красивейшему зрелищурассвету в космосе.
   Космонавту, смотревшему в иллюминатор капсулы, которая описывала дугу над Землей на высоте около двухсот километров, казалось, что движется не капсула, а Земля. Ему казалось, что он висит в космосе, парит в усеянной звездами чаше, а внизу с тяжеловесной стремительностью под него подкатывается гигантский шар.
   Луны не было, но он уже видел многочисленные облака, хотя ночная мгла еще скрадывала их очертания.
   До самого горизонта простиралась совершенно черная поверхность Земли. Эта черная пучина подчеркивала округлую линию горизонта, над которой как бы висел широкий кривой ломоть звездного неба, загадочно исчезавшего внизу.
   Затем забрезжил свет. Слабый, как шепот, он нежнейшим прикосновением обнажил бегущую вдали земную поверхность. На мгновение Пруэтт забыл о нависшем над ним смертном приговоре. Всем его вниманием завладела яркая, серповидная сверкающая дуга, отделявшая ночь ото дня. Она блистала всеми цветами радуги. Она светилась изнутри. Она сияла, излучая свет и краски, эта лента, и, словно живая, скользила по шаровидному телу планеты. А впереди ее границы, опережая кроваво-красную кайму, по Земле стремительно летел свет. В сумеречной зоне поверхность Земли оставалась еще черной, а высокие облака напоминали раковины с зазубренными краями, озаренные нежно-розовым сиянием.
   Стремительность наступления рассвета волновала Пруэтта. Колоссальная скорость позволяла ему через каждые девяносто минут наблюдать рассвет и закат. На первых витках он восхищался этим, радовался, что ему выпало на долю любоваться чередой этих величественных картин. Время как бы сжималось, уплотнялось, мчалось с невероятной быстротой. Каждые девяносто минут он проносился сквозь день и ночь. Его несла машина времени, и мир ускоренно вращался перед его глазами.
   Он воочию видел, как вращается Земля. Позади серповидной линии простирался бархатный задник-рассвет сиял на фоне абсолютной черноты. Восхищение переполнило Пруэтта. За радужным рассветом виднелась бесконечная черная пучина космоса. И всюду черный бархат пронзали несчетные сверкающие иголочные острия звезд.
   Теперь внизу было два мира: один-окутанный ночью, другой - омытый светом звезды, которая вот-вот поднимется из-за горизонта. Солнце появилось внезапно и снова застало его врасплох, как и всякий раз за последние трое суток... Пруэтт покачал головой. Нет, теперь уже почти четверо суток. Каждый раз Солнце неожиданно взлетало над краем земного шара. Каждый раз неистовое сияние с размаху било в глаза.
   Лицо Пруэтта исказилось болезненной гримасой, он отвернулся, ругнув себя за неосторожность. Он зажмурил глаза, затем постепенно открыл их. Теперь он совсем собрался; хорошо, подумал он, хоть Солнцу удалось встряхнуть его мозг и заставить работать.
   Кончиками пальцев он коснулся приборной доски, легонько оттолкнулся. Толчок вернул его в кресло. Пруэтт ухватился за ремни и застегнул их под грудью.
   Он посмотрел на приборы, затем правой рукой щелкнул переключателем. Его капсула была усовершенствована-в ней был отдельный источник энергии, рассчитанный на минимальный расход при продолжительном орбитальном дрейф во время сна.
   Он включил освещение приборной доски - яркий свет залил шкалы приборов. Несколько минут он изучал показания часов капсулы, считывал показания на светящемся циферблате, сравнивая их с цифрами, сиявшими в маленьких окошках других приборов.
   В капсуле было четверо часов. Первые были поставлены на среднее Гринвичское время; по ним согласовывалось время со станциями слежения и связи, разбросанными по всему миру. Вторые часы отсчитывали время с момента старта в минутах и секундах - в отдельном окошке появлялось число суток. Сейчас на Пруэтта смотрела зеленая тройка. Но скоро отсчет минут покажет цифру 1440, и тогда тройку сменит четверка. Четыре дня...
   На третьи часы Пруэтт теперь смотрел с отвращением. Они шли в обратную сторону и еще двенадцать часов назад были очень важным прибором. Они показывали, сколько часов, минут, секунд и долей секунд осталось с данного момента до включения тормозных двигателей. Четвертые часы фактически были реле времени управления тормозных двигателей. Перед стартом с мыса Кеннеди он поставил их точно в соответствии с программой полета. Однако в любой программе всегда имеются неточности, а потом каждая орбита, хотя и незначительно, отличается от предыдущей, и эти отклонения имеют важное значение. Поэтому в полете необходимо периодически корректировать реле времени.
   Он, конечно, все это проделал. И все еще оставался на орбите. А часы обратного хода и реле времени стали теперь для него просто бесполезными железками.
   Пруэтт посмотрел, который час. Затем повернул влево одну из рукояток и, открыв крышку, достал из небольшой ниши схему звездного неба и план полета. Схему составили астрономы специально для него; она была верна для расчетного времени старта плюс-минус пятнадцать минут. Что ж, взлетел-то он точно в расчетное время, но у него были все основания сожалеть об этом...
   Сердясь на то, что отвлекся, он усилием воли заставил себя сосредоточиться на схеме. На ней были обозначены основные звезды, созвездия, планеты и Луна-где они будут в любой момент относительно любого положения во время его полета вокруг Земли. Кроме того, астрономы снабдили его точными угловыми координатами небесных тел для определения положения капсулы относительно Земли в любой момент.
   Он оглядел небо, на этот раз осторожнее, чтобы избежать прямого взгляда на Солнце. Справа вдалеке сверкал в черноте Юпитер. Безошибочно угадывались двойные звезды созвездия Журавля. Справа от орбиты сверкал Фомальгаут-через него можно было отлично визировать на Юпитер. Он сразу нашел Аль-Наир, а затем созвездие Павлина.
   Внизу Австралия...
   Почти все системы корабля выключены. Нужно беречь энергию батарей. Гироскопы застопорены, система управления ориентацией капсулы отключена. Собираясь спать, он переключил систему, создававшую микроклимат, только на скафандр-для экономии кислорода и батарей. Такие переключатели для питания скафандра в обход кабины были разработаны уже после полета Купера в капсуле "Фейт-7". Пруэтт мог включать отдельно питание только для радиостанции. Телеметрическую систему, которая передавала данные о работе оборудования капсулы и физиологических процессах в организме космонавта, можно было выключить. Все это было важно прежде; теперь куда важнее сберечь энергию, топливо, кислород.
   Пруэтт включил радиопередатчик, чтобы вызвать станцию слежения Мучеа в Австралии. Пока он спал, счетно-решающие устройства Годдардского центра непрерывно работали над решением уникальной задачи как вырвать его из плена космоса. В это же время инженеры на заводе Макдоннелл в Сент-Луисе с лихорадочной поспешностью разбирали точно такую же капсулу. Аналогичной работой были заняты и инженеры на мысе Кеннеди. Они просматривали каждый трубопровод, каждый проводник, пытались воспроизвести те условия, которые вывели из строя тормозные двигатели.
   Вычислительные машины в Годдарде могли с большей точностью определить, сколько времени он еще пробудет на орбите. Со всех станции слежения сюда бесконечным потоком стекались данные радиолокационных наблюдений. Машины пережевывали полученные крупицы информации: полный вес капсулы с точностью до грамма, изменения ее веса в процессе жизнедеятельности космонавта, расход водородного топлива системой ориентации капсулы в пространстве, точные параметры траектории полета, суточные изменения верхней границы атмосферы. Характеристики капсулы сравнивались с характеристиками других объектов, запущенных в космос.
   Проделав все эти операции, машины должны были выдать ответ. Ответ? Нет, приговор. На бумажных лентах, ручейками текущих из них, появятся ряды кодовых цифр. Пропустив ленты через машину-дешифратор, человек сможет точно сказать, когда начнется самопроизвольное снижение капсулы.
   Пруэтт летел в космосе. Но это не была абсолютная пустота, как считали когда-то. Космическое пространство оказалось насыщенным радиацией. К тому же на этой высоте космос кишел одиночными молекулами, вырвавшимися из земной атмосферы. Орбита проходила как раз над границей, которую ученые называют аэротермодинамическим барьером. Его верхний край находится примерно в ста пятидесяти километрах над Землей. Если капсула снизится к этому барьеру, ее движение начнет тормозиться. Совсем-совсем незначительно... , Самые лучшие насосы в мире не могли бы создать разрежение, существующее на этих высотах. Но капсула-то несется со скоростью около восьми километров в секунду, и столкновения даже с редкими молекулами оказывают тормозящее воздействие.
   Но беда была в том, что орбита почти точно соответствовала расчетной. Она проходила непосредственно над границей атмосферы. Конечно, капсула уже начала тормозиться, но роковым фактором оставалось время. В этой гонке мог проиграть только он, космонавт.
   Если капсула снизится до того, как кончится запас кислорода, у него есть шансы прославиться как человеку, едва ускользнувшему от смерти в космосе. Если же кислород иссякнет прежде, чем капсула погрузится в атмосферу, - что ж, тогда у него будет самый дорогой из гробов, которые когда-либо делали человеку. Пруэтт скривил губы, но тут же с некоторым удовлетворением отметил, что чувство юмора все же еще не покинуло его.
   Он знал, что пока он спит, с Земли не будут вызывать его, ни одна станция слежения не станет его будить. Сон для него был дороже всего-и дело тут вовсе не в физической усталости. Сон позволял ему выиграть время. Во сне жизненные процессы замедлялись. Требовалось меньше тепла, расходовалось меньше топлива. Физиологического топлива-кислорода. Теперь его жизнь зависела от того, на какое время он сможет растянуть свой скудный запас кислорода.
   И в самом деле, ему не хватало не так уж много времени. Он сам сделал кое-какие расчеты. Часов через двадцать - двадцать четыре после того, как кончится кислород, капсула начнет возвращаться в атмосферу. Но ему будет уже все равно. Хватит и одного часа, даже всего нескольких минут после израсходования кислорода, и для него полет будет окончен.
   Шансов на спасение было мало. "Точнее,-размышлял он,-их, пожалуй, просто нет". Но чего не бывает!
   Сверхбыстродействующие счетно-решающие устройства в Годдарде могут еще обнаружить что-нибудь, чего он не заметил.
   Он включил радиостанцию.
   - Станция связи Мучеа, станция связи Мучеа. Я "Меркурий-7". Как слышите?
   Ответ последовал немедленно. Очевидно, на Земле не отходили от приемников.