Был какой-то стих о любви:
   "Я замерзаю, я горю, я гибну на вершине страсти..."
   Не могу вспомнить дальше.
   Но мороз и жар я помню до сих пор, как будто это было вчера, и, к своей сладкой погибели, я чувствую их до сих пор. Он был первый, кто разбудил мое тело для этих упоительных восторгов, и именно за это, за его черную душу я отдала ему свою девичью любовь...
   ***
   А как же Екатерина? Что было с ней, пока мы играли в наши игры? Она не была больна, не лежала при смерти. Ее недуг был из тех, что приключается со всеми женщинами, которые делят ложе с мужчинами!
   Кранмер, добрый архиепископ, оказался пророком: сбылись слова, сказанные им, когда она выходила замуж за моего отца. "Чтобы понести, ей нужна любовь молодого мужчины", - сказал он тогда и оказался прав. Спустя неделю после своего первого обморка мадам королева по утрам вставала вся зеленая и призывала в свои покои повитух - предсказывать по синеве ее грудей. Но и без всяких предсказаний вскоре стало очевидно, что она понесла.
   Ее радость была столь пронзительна, что я не могла смотреть на нее без злости. Не то чтобы я завидовала ей - ее большому телу, никогда не отличавшемуся стройностью и гибкостью, а теперь раздавшемуся, громоздкому и неуклюжему, ее серой коже и редеющим волосам - ребенок отнимал ее лучшие достоинства. Но, несмотря на это, она преобразилась, как святая, и вся светилась внутренним светом.
   А что, если именно в этом причина того, что он оставил ее постель и стал искать моего общества? Он поступал так не из одного только распутства, ведь я была еще девственна, а вокруг любого двора вертится множество шлюх. Наверное, ему хотелось иметь возле себя хоть одну женщину, в душе которой он царствовал бы безраздельно, чье сердце бы начинало учащенно биться при его приближении, которая дни и ночи напролет думала бы о нем, и только о нем, в то время как мысли Екатерины день ото дня все больше занимали ее дитя и ее Бог.
   А я? Как я могла обманывать ее?
   А как я могла не обманывать?
   Потому как моя душа больше мне не принадлежала. Чары, которыми опутал меня мой лорд, заставляли мои губы отвечать ему "да", хотя рассудок говорил "нет". В блестящем зеркале его серебряных речей я по-новому увидела свое отражение: губы - кораллы, волосы - золотые нити, глаза - даже не звезды, а целые созвездия. С его умением покорять женские сердца (а это было основным его талантом) он быстро нашел мое самое слабое место и превозносил мой ум до тех пор, пока не размягчил его и не подчинил своей воле.
   Я же была счастлива как никогда.
   Ибо он кормил меня страхом, приправив его вожделением и непреодолимым влечением под соусом хитроумных интриг - это дивное кушанье, пища королей! Потом я наелась ее в избытке, и вкус ее потерял свою остроту. Но тогда я впервые ее пробовала, пировала, объедалась - кому после этого захочется позолоченных павлинов, раскрашенных поросят и дроздов в тесте?
   Он кормил меня не одними только любовными признаниями, он говорил о науке управления государством, льстя моему разуму и здравому смыслу. Тогда я заметила зависть, что росла в его сердце по мере того, как его брат, лорд-протектор забирал все больше и больше власти.
   - Что вы думаете, принцесса, об этой войне с шотландцами, которую затевает мой брат? - говорил он сердито, барабаня пальцами по эфесу шпаги. - Ваш батюшка был умнее, когда договорился, что они отдадут свою королеву Марию, которая тогда была еще ребенком, замуж за вашего брата. Теперь мой брат так их торопит, что они скорей согласятся на свадьбу с самим дьяволом, чем с нашим королем!
   - Вы собираетесь на войну? - спросила я встревоженно.
   - Не бойтесь! - сердито засмеялся он. - Мой дорогой братец не выпустит меня из дому!
   - Значит, он любит вас и боится вас потерять.
   Еще один злобный смешок.
   - Мой братец? Можете не сомневаться, мой братец готов заботиться о ком угодно, только не обо мне. Он правит королем, он правит, как король, - какое ему дело до остальных?
   В другой раз, поздно вечером, когда огни в доме едва теплились и все, кроме нас двоих, уже легли, он, уже не таясь, выплеснул передо мной то, что мучило его больше всего:
   - Почему я рожден вторым? Послушайтесь меня, принцесса, берегите свое право наследования. Не позволяйте мужчине подчинить вас своей воле. Не будем забывать об Артуре и Генрихе! Ведь ваш отец, старый король Генрих, тоже был вторым сыном, как я, рожденным не для престола. Но пришел и его черед...
   Эта мысль целиком его захватила.
   - Тогда, как сейчас, на свете жил прекрасный юный принц Артур, которому, как и вашему брату, самою судьбой было назначено стать наследником престола...
   ***
   Сначала была свадьба. Артур, наследник трона, должен был жениться, для этого его и растили, так же как его невесту - Екатерину Арагонскую. Юному принцу Артуру было всего пятнадцать (ей - шестнадцать), когда в такой же ветреный ноябрь 1501 года они стояли рука об руку перед алтарем Вестминстерского аббатства, но ему так и не суждено было стать женатым человеком.
   "Ибо тут вы видите проклятие всего вашего дома в действии, - мрачно произнес мой лорд, - роковое наследство - слабость мужчин. Сколько сыновей было у вашего отца - и все умерли! Только один остался - ваш брат Эдуард".
   Зима в тот год выдалась суровой. Молоко застывало в крынках, и птицы замертво падали с веток. На смену ноябрю пришел декабрь, а за ним январь и февраль: все ждали нового королевского отпрыска, а в это время дедушка Генрих, уютно расположившись в Ричмонде, внес свою лепту в продолжение рода - сделал своей жене еще одного ребенка, чтобы "собственным примером воодушевить сына", как смеялся мой лорд.
   Но вместо новой жизни, вышедшей из его чресел, явились туманы и холода, обычные для сырого климата тех мест, и пожрали его легкие. Ясным апрельским днем, прекрасным, как мечта, Артур умер. Он отошел в мир иной, харкая кровью и черной желчью, рыдая от страха и обиды, прижимаясь к Екатерине, как испуганный ребенок. А вскоре за ним последовала моя бабка, королева Елизавета. Она умерла от родильной горячки (ребенок оказался девочкой - так жестоко судьба посмеялась над надеждами старого Генриха). Артур сгнил от талии вверх, а она, как женщина, от пояса - вниз.
   - Посочувствуйте старому королю хотя бы в этом горе, - взмолилась я.
   Но у моего лорда не было жалости.
   - Задумайтесь, мадам - требовал он. - Господь наделил вас ясным умом и здравым смыслом, вы должны думать головой, как мужчина, а не бессмысленной утробой, как женщина. Не будь этой смерти - ваш отец не получил бы трона. А его кровь в ваших жилах дает вам право в свой черед унаследовать престол.
   Дает мне право? Тогда, в первый раз в жизни, я решилась вообразить невообразимое: что женщина может наследовать, женщина может править.
   ***
   Так сквозь стекло его обманчивых надежд я увидела свое будущее. Он сам, в свой черед, не унаследует ничего, и он чувствовал, что за окружающими его почестями - пустота, и презирал все, что имел. Он бесился от безделья, развлекался со мной, но вместе с тоской в нем росла гордыня, и я еще подливала масла в огонь своим обожанием, ибо я была принцесса крови, самая молодая, красивая и умная из всех из них, и я была влюблена в него до безумия...
   А чем же занимался в это время Эдуард, спросите вы? Что делали Мария, Робин, Сесил, все остальные люди, окружавшие меня?
   О них я не могу сказать ничего, ибо они перестали для меня существовать. Только когда зашел разговор о новом учителе, я собралась с силами и выбрала того, кто был дорог моему бедному Гриндолу, чтобы почтить таким образом его память.
   Однако я не спешила возобновить свои занятия. Все это время я жила только моим лордом: мыслями о нем, прикосновениями, надеждами, а затем его гибелью.
   После участи, постигшей мою мать, это был второй по значимости урок, преподанный мне жизнью, но об ту пору еще не пройденный и наполовину. Но когда я думаю, что едва не погубила свое девичество, свой трон и даже жизнь, отдав себя в эти беззаботные руки...
   Однако до сих пор, когда я вспоминаю его длинные пальцы, загорелые, мускулистые руки, белый шрам на костяшках, я испытываю тот роковой трепет, который я впервые испытала с ним...
   ***
   Все это время, со дня смерти Гриндала до Духова дня, мы были любовниками. Наши свидания были коротки и редки, но каждый раз это было пиршество, утолявшее наш голод до следующей встречи. Теперь мои глаза, мои губы, мои груди принадлежали ему, мое тело принадлежало ему, если не целиком, то до талии. Думала ли я о девичьей гордости, о своем добром имени, о грехе прелюбодеяния? Честно говоря, нет. Любовь заслонила для меня все. Если бы ему вздумалось взять крепость штурмом, он бы обнаружил, что укрепления пали и все население просит его войти.
   Но все-таки я держала его на расстоянии и строила из себя недотрогу, ибо даже тогда я знала, что не должна казаться легкой добычей, не должна казаться побежденной. Он жаловался, что ему, бедняге, оказавшемуся между беременной женой, с одной стороны, и жестокой возлюбленной - с другой, остается только беситься от злости, пока мужское достоинство не засохнет и не отпадет. В глубине души я ликовала; мне было очень приятно, что между ним и Екатериной ничего нет.
   Я знала, что он говорит правду: в ее положении соитие было невозможно. Некоторые женщины носят плод не впереди, а, как племенные кобылы, расширяются в бока. У Екатерины, к большому ее неудобству, все торчало спереди, она так расплылась и растолстела, что даже двигалась с трудом. И хотя все сулили ей прекрасного крупного мальчика, она стала вялой и слезливой и еще больше, чем раньше, льнула к моему лорду.
   Вот тут-то и крепилась нить, за которую потянули, и наша история распалась, спутанная паутина разорвалась, и мое глупое девичье сердце разбилось.., и спаслось.
   Однажды летним утром, когда в десять часов утра солнце уже припекало, я послала Вайна сказать милорду, что буду прогуливаться в галерее. Это было нашим излюбленным местом свиданий: наши люди ждали за дверью, а мы прохаживались по просторной светлой зале и, как боги над ничтожной землей, смотрели вниз на зеленые холмы через высокие переплетенные окна. В конце галереи был небольшой эркер, окно которого нависало надо рвом, - мы сидели там и разговаривали, и обнимались украдкой без посторонних глаз.
   Никогда он не казался мне красивее: после утренней прогулки верхом лицо его оживилось, кожа уже начала немного бронзоветь под горячим майским солнцем. Его глаза горели любовью, его губы говорили о любви, его руки, державшие мои, были сама любовь. Год траура уже прошел, и его наряд цвел зеленым и золотым зеленым! Я должна была догадаться! Это цвет измени, цвет вероломства!
   Но тише, не торопи меня, сердце, мое сердце...
   Самую тяжелую часть лучше рассказать покороче.
   Он пришел гуда, где я ждала его в пронизанном солнцем алькове, и, не говоря ни слова, схватил меня за плечи и прижал к груди. Я обвила руками его шею и прижалась губами к его губам, ища в них хлеб насущный своей души, и все во мне обрывалось, закипало от восторга, рвалось ввысь, как всегда в его объятиях.
   Если бы я слушала - наверняка бы услышала не звук, нет, но полную тишину за дверью галереи и поняла бы, что если десять или пятнадцать слуг, дам, кавалеров, обычно оживленно болтающих, вдруг внезапно замолчали, то что-то неладно. Я только успела разобрать внезапный звук тяжелых шагов по дубовому полу и шелест свободного одеяния совсем близко от нас.
   А затем голос Екатерины - нет, это был не ее голос:
   - Милорд? Господи Иисусе, как?.. Милорд? Милорд!
   Она споткнулась и, схватившись за занавес алькова, чтобы не упасть совсем, рухнула на колени. За ее спиной в дверном проеме я видела Кэт, Парри, Вайна, людей милорда и моих, застывших, - вот она, аллегория абсурда, - на их лицах был ужас.
   Я не могла заставить себя взглянуть на нее и потянулась к моему лорду. Но он резко отшвырнул меня.
   - Мой нежный ангел! - вскричал он вне себя от страсти. - Благодарение Богу, ты пришла спасти меня от этой девицы. Она, в своем безудержном распутстве, заманила меня сюда против моей воли. Бог в своей милости привел тебя сюда!
   И, бросившись перед ней на колени, он рыдал крокодиловыми слезами, пока она тоже не зарыдала. Затем, положив руки ему на плечи, она возблагодарила Бога за то, что Он ниспослал ей супруга, который ее любит и чье целомудрие сильнее соблазнов плоти, которыми прельщают юные искусительницы.
   Глава 6
   Все-таки Екатерина была настоящая леди, и более того - королева. Единственное, что она мне сказала:
   - Ступайте в свои покои. Я поговорю с вами позже.
   Когда это "позже" наступило и она послала за мной, у меня не было никакого желания говорить. Да и что тут можно сказать? С дневного ложа, где она старалась устроиться поудобнее, ерзая под тяжестью своего чудовищного живота, она смотрела, как я опускаюсь на колени, но не сделала мне знака подняться.
   - Постойте немного на коленях, - мрачно сказала она. - Немного смирения пойдет вам на пользу. Мой лорд поклялся мне могилой Пресвятой Девы, что между вами и ним не было ничего, кроме того, что я видела. Но я боюсь жара вашей молодой крови и намерена ее остудить.
   Остудить мою? И это потому, что ее кровь оказалась недостаточно горячей для этого же мужчины? Я склонила голову и прокляла ее за благочестивое лицемерие. Но гораздо сильнее я проклинала его и себя...
   - Я буду молить Бога, чтобы он простил вас, - продолжала она. - Я знаю, что не должна думать о вас дурно. Какая же девушка не полюбит такого мужчину, как мой лорд, пусть даже он не подавал ей для этого никакого повода.
   Я рассматривала огромную Библию, лежавшую рядом с ее кроватью, вдыхала запах можжевельника и размышляла о том, как охотно женщины верят мужской лжи.
   Огромные пустые глаза Екатерины уставились мне в лицо.
   - Мой лорд сделал еще одно признание, - произнесла она холодно. О Боже, что еще?
   - В ваших жилах течет кровь Анны Болейн, как напомнил мне мой лорд, плохая, порочная кровь. Он говорит, что ему следовало помнить, от какого корня вы произросли. , Прекрасно! Поступок, достойный мужчины, - раскопать могилу моей матери, чтобы заклеймить меня, назвав блудницей!
   И это мужчина, которого я любила?
   Да, это он.
   Но Екатерина еще не закончила.
   - И более того, мой лорд сказал мне, что однажды застал вас на галерее в объятиях другого мужчины.
   Моя ярость вырвалась наружу:
   - Другого мужчины? Это кого же? Тут нет никаких "других мужчин"! Ни один мужчина, кроме Гриндала и милорда, вашего мужа, никогда ко мне не приближался.
   Она слабо взмахнула рукой.
   - Кто знает? Но мой лорд дал мне хороший совет: здесь вам угрожает опасность как от вашей собственной крови, так и от искушения, которое он для вас представляет.
   Ее распухшая левая рука улеглась рядом с чудовищно располневшей ляжкой. Обручальное кольцо - его кольцо - так же глубоко врезалось в плоть, как его предательство врезалось в мое сердце.
   Он презирает меня и мою мать, походя распускает обо мне сплетни про какого-то "другого мужчину". Так уже было, когда он лгал, что безраздельно принадлежит мне, а женился на ней.
   Но дважды прощают, а по третьему карают, как говорит пословица. Дважды я верила ему и дважды была обманута. Петух прокричал в последний раз: отныне ни один мужчина не отречется от меня.
   Голос Екатерины доходил до меня будто сквозь туман:
   - Вы помните одного из приближенных покойного короля - сэра Энтони Денни? Серьезный и достойный человек, связанный с вашей семьей узами брака и пекущийся о ее добром имени. Я послала в его дом близ Чешанта письма - он и его жена примут вас.
   ***
   Мы уехали сразу же, времени на сборы отпущено не было. Однако перед самым нашим отъездом она плакала и прижималась ко мне, не решаясь произнести наконец слова прощания. Я пожелала ей счастливо оставаться, но у меня было при этом такое чувство, будто рот у меня забит опилками, а глаза - песком. Мое имущество должны были прислать позже. Меня просто усадили верхом на лошадь, старший конюший Екатерины натянул поводья, и мы тронулись.
   После пережитого потрясения Кэт, ехавшая рядом со мной, выглядела жалко и униженно, как побитая собака. Я не могла поднять глаза на своих людей, которые присутствовали при сцене, когда нас застали, и могли сами сделать выводы. Я отдала бы руку или даже глаз, только бы спрятаться в паланкине. Или по крайней мере остаться одной и иметь возможность думать, злиться и стараться понять...
   Мы подъезжали к Чешанту, стоявшему посредине лесистой долины, когда свет июньского дня уже почти померк. Оловянное солнце плыло низко в клубах вечернего тумана, и бронзовая луна висела над холмами, как языческое зеркало. Когда мы подъехали к старинному каменному дому, сэр Энтони вместе со всеми своими домочадцами встречал нас у дверей, и по его глубокому поклону я поняла, что ему ничего не известно о том, что произошло. Он и его жена преклонили колена у ног моей лошади, и, сняв шляпу, он приложился лбом к пыльному стремени. Такая почтительная встреча пролилась бальзамом на раны моего сердца.
   На следующее утро, когда роса еще блестела на полях, сэр Энтони зашел ко мне. Он остался таким же маленьким, темноволосым и молчаливым человеком, каким я его видела в покоях короля. Ступал он мягко, разговаривал негромко и приветливо, но его маленькие глазки светились умом, а ровная манера держаться выдавала в нем человека, не привыкшего к возражениям. Помнил ли он тот вечер в Уайт-холле, когда я ужинала с королем и в последний раз видела отца живым? По приветливому выражению, появившемуся на его лице, когда я вошла, я поняла, что помнит.
   Он снова приветствовал меня по всем правилам, опустившись передо мной на колени.
   - Госпожа принцесса, я всем сердцем сожалею, что болезнь, грозившая вам в доме королевы, заставила вас перебраться ко мне...
   Болезнь... Ну, можно и так сказать, если мой лорд - это недуг, то я перенесла его тяжело...
   Я оглядела прохладное просторное помещение с низким потолком, дорогими шпалерами по стенам и изысканной мебелью (оно вполне годилось даже для правящего монарха, не говоря уже об опороченной девице) и попыталась улыбнуться.
   - Мы все очень признательны вам за гостеприимство.
   Он поднялся и шагнул мне навстречу.
   - Мадам, это я должен быть вам признателен. Может, вашей милости будет угодно прогуляться по галерее и осмотреть картины, что висят там?
   Я подавила горький смех. И тут галерея. Еще одна?
   Но он не имел в виду ничего дурного. И что еще оставалось делать?
   - Как вам будет угодно, сэр.
   Следуя за ним, я вышла из моих покоев и, пройдя через большой зал, оказалась в широкой, залитой солнцем галерее. И тут глазам моим предстал портрет, лицо на котором было мне знакомым, хотя я никогда его раньше не видела. Втянув голову в круглые плечи, с портрета на меня смотрел бледный, измученный бесконечными заботами скряга, больше похожий на фабриканта или торговца, чем на короля, и более того - короля Англии.
   - Ваш дед - Генрих Седьмой - король и воитель - так начал Денни свой рассказ. - Это, ваша милость, был человек, ниспосланный самим Провидением. Он сразился с королем Ричардом - узурпатором герцогом Глостерским - в битве на Босвортском поле. Он поставил на карту свою жизнь, чтобы основать вашу великую династию.
   Денни знаком подозвал слугу и предложил мне вина и засахаренных фруктов. Его угощение было столь же приятно на вкус, сколь целителен бальзам его слов для моих душевных ран.
   - Ему наследовал ваш отец, миледи. Что это был за человек! - Он подвел меня к следующей нише, где весь залитый солнцем висел портрет моего отца, на котором он был изображен больше чем в натуральную величину: толстые, как стволы деревьев, ножищи широко расставлены, массивное туловище с бычьей шеей, голова в знакомой шляпе с плюмажем подпирает расписной свод потолка. В лице Денни ясно читалась борьба двух чувств - гордости и горечи. - Он принес нам славу и величие, заставил весь мир считаться с Англией. А теперь... - Он резко замолчал и вздохнул.
   - Что теперь? - нетерпеливо спросила я. Он помедлил с ответом и взглянул мне прямо в глаза.
   - Вы дочь своего отца, мадам. Я служил ему, а теперь готов служить вам только прикажите.
   Что он говорит?
   Он продолжил, тщательно выбирая слова:
   - Не в нашей власти противиться Божьей воле.., но я бы попросил у Всемогущего об одной великой милости: отпустить королю - вашему отцу - еще несколько лет. Ибо до тех пор, пока ваш брат не сможет жениться (и произвести на свет потомство, как каждый из нас добавил про себя), до тех пор...
   - Я и моя сестра - единственные наследницы. Это вы хотите сказать?
   Теперь мне стало понятно, откуда взялась симпатия и беспокойство обо мне у старого Денни: он служил Генриху и хочет, чтобы Англией правили потомки Генриха, а не лорд-протектор и прочие самозванцы...
   - Не вы и ваша сестра - но ваша сестра и вы, моя дражайшая леди, - мягко поправил он меня.
   Краска залила мне щеки. Какая я дура! Конечно, Мария идет впереди. Так было раньше и так будет всегда, так уж получилось. Вот тут-то и собака зарыта. Как известно, в Англии никогда не правили королевы.
   - И все же - после Эдуарда идут одни только женщины: ваша сестра Мария, потом вы, а затем наследницы по линии сестры вашего отца - ваши кузины леди Джейн и леди Екатерина Грей. И даже если признать справедливыми, как некоторые считают, притязания на трон потомков старшей сестры короля Маргариты, которая была замужем за королем Шотландии, то наследницей опять оказывается женщина (и более женщина, чем кто бы то ни было) - ваша кузина Мария, королева шотландская.
   Вот оно, роковое наследство Тюдоров, о котором говорил мне мой лорд, слабость мужчин. Все мальчики умерли в младенчестве, а девочки выжили...
   - В этой шотландской линии Тюдоров есть один сын - Генри Дарили. Но его родство лишь отдаленное, и он еще католик в придачу. И лишь его матери, властолюбивой графине, могло прийти в голову, что он может стать королем.
   Дарили. Да, я помню, когда его мужеподобная мамаша представляла своего сына ко двору. Длинный и тощий, как жердь, светловолосый юноша, Тюдор, по крайней мере, по росту и масти. У меня вдруг возникло новое опасение.
   - Он претендует на престол? Денни улыбнулся.
   - Не более, чем другой "принц", чьи права тешат воображение его сторонников. Вы, наверное, слыхали об Эдварде Кортни, последнем из Плантагенетов?
   Кортни? Я слыхала о нем от Кэт, и теперь это имя всплыло в памяти.
   - Единственный оставшийся в живых потомок дома Йорков? Он кивнул.
   - Его мать была дочерью великого Эдуарда Четвертого. Он - единственный сын. Но что ни говори, в его жилах течет кровь Плантагенетов. И ваш отец, со свойственной ему мудростью, рассудил, что лучше держать их от греха подальше: они провели десять лет в Тауэре как государственные преступники.
   Я содрогнулась. Вся их вина - королевская кровь, и дорого же они за нее заплатили. Денни снова взглянул на портрет моего отца.
   - Нет, миледи, пока Господь не дарует нам принца, продолжение рода Тюдоров возможно только через принцесс. И ваш долг - не дать ему оборваться. Проявив дальновидность в выборе мужа. - Теперь глаза Денни, его слова призывали меня:
   - Опасайтесь всех ухажеров, миледи, я бы даже сказал, опасайтесь всех мужчин. Берегите себя как продолжательницу рода - не поддавайтесь ни на какие посулы! Ибо они могут погубить вас, а вместе с вами всю страну. Они вдобавок могут стоить вам жизни. Ибо ухаживать за вами, не получив предварительно разрешения короля и совета, - государственная измена. И вы, если примете эти ухаживания, тоже будете считаться преступницей.
   Думал ли мой лорд об этом? Наверняка! А если нет, то как же беспечно он рисковал моей жизнью и своею тоже!
   Больше слушать я не могла. Я попросила доброго сэра Энтони извинить меня и удалилась в свои покои. Когда я укрылась в своей опочивальне, хоть каким-то утешением послужила мне мысль, что до последнего упоминания об его ухаживаниях я почти полчаса не вспоминала о своем вероломном лорде.
   ***
   Передышка была недолгой. Все лето я страдала и томилась, несмотря на все старания Кэт. Доктора приходили и уходили, но никто из них не решался дать название моей болезни. Потому что от этого недуга - любовной горячки - может вылечить только один доктор - время, и это лекарство действует с убийственной медлительностью, и вкус его горек...
   Я знала, что должна сама попробовать встать с этого ложа пыток, вырваться из замкнутого круга "почему". Почему, Господи? Почему он, почему я? В одно прекрасное утро я съела на завтрак кусок хлеба, запила его стаканом теплого молока, а потом взяла себя в руки и послала за своим новым наставником.
   - Роджер Эскам к вашим услугам, мадам, - громогласным йоркширским басом возвестил он, входя в комнату. Как и Гриндал, он очень мало заботился о своей внешности: его лохматая шевелюра была пострижена, как у пастуха, на длинной мантии местами виднелась черно-зеленая патина древности. Но в отличие от этих бездумных придворных, разодетых, как павлины, он явно не думал о внешней стороне вещей. В его честном лице, с горящими пытливыми глазами и носом картошкой, как у Сократа, не было и намека на лоск или украшательство: он был тем, чем был, и не скрывал этого.
   Я протянула ему руку.
   - Мастер Эскам, как ни грустно мне это признать, но я легкомысленно пренебрегала учебой. Теперь вы будете моим наставником, и прошу вас наказывать меня по всей строгости, если я буду лениться.