- Известно,- согласился Алексей.
   - Говорил я ему намедни,- продолжал Колышкин,- да в печалях мои слова мимо ушей он пустил. Помолчал Алексей.
   - Однако покаместь прощай,- молвил Сергей Андреич, хлопнув по плечу Алексея.- У меня сегодня пароход отваливает... Некогда... Заходи ко мне покалякаем. Дом-от мой знаешь?
   - Нет, не знаю,- отвечал Алексей. - А у Ильи пророка. Вон в полугоре-то церковь видишь: золочена глава,- говорил Сергей Андреич, указывая рукой на старинную одноглавую церковь.- Поднимись в гору-то, спроси дом Колышкина всякий укажет. На правой стороне, каменный двухэтажный... На углу.
   - Слушаю, Сергей Андреич, беспременно побываю,- отвечал Алексей, кланяясь Колышкину.
   Сергей Андреич пошел было дальше по набережной, но шагах в пятнадцати от Алексея встретил полного, краснолицего, не старого еще человека, пышущего здоровьем и довольством. Одет он был в свежий, как с иголочки, летний наряд из желтоватой бумажной ткани, на голове у него была широкополая соломенная шляпа, на шее белоснежная косынка. Борода тщательно выбрита, зато отпущены длинные русые шелковистые бакенбарды. Встретя его, Колышкин остановился.
   Слушает Алексей разговор их... Ни слова не может понять. Говорили по-английски.
   "Надо быть, не русский,- подумал Алексей.- Вот, подумаешь, совсем чужой человек к нам заехал, а матушка русска земля до усов его кормит... А кровному своему ни места, ни дела!.. Ишь, каково спесиво на людей он посматривает... Ишь, как перед нехристем народ шапки-то ломит!.. Эх ты, Русь православная! Заморянину - родная мать, своим детушкам - злая мачеха!.."
   И в досаде, тихими стопами, опустя голову, побрел он в гостиницу.
   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
   На другой день, только что отпели вечерню, пошел Алексей искать дом Сергея Андреича. Отыскать его было нетрудно. Только что поднялся он к Ильинской церкви и у первого встречного спросил про дом Колышкина, ему тотчас его указали. Дом большой, каменный, в два яруса, с зеркальными стеклами в окнах, густо уставленных цветами, с резными дубовыми дверями подъезда. Сквозь высокую чугунную решетку, заменявшую забор, виднелся широкий чистый двор с ярко-зеленым дерном, убитыми толченым кирпичом дорожками и небольшим водометом. Среди двора важно расхаживала красивая птица, распустив широкий хвост, блестевший на солнце золотыми и зелеными переливчатыми перьями. Сроду не видавший павлинов, как чуду, дивился, глядя на него, Алексей. Дивуется, а сам на хоромы Сергея Андреича взглядывает да заветную думу свою думает: "Разжиться бы вволю, точь-в-точь такие палаты построил бы!"
   Несмелыми шагами, озираясь на стороны, взошел Алексей на крыльцо колышкинского дома, взялся за дверную ручку - хвать, ан дверь на запоре... Как быть?.. Спросить некого - на дворе, кроме павлина, ни единой души. Заглянул за угол дома, а там такое же крыльцо, такая же дверь, и тоже запертая. В окошко бы по-деревенскому стукнуть - высоко, не достанешь... "Крепко же в городу живут,- подумал Алексей,- видно, здесь людям не верь да запирай покрепче дверь, не то мигом обчистят". И, долго не думавши, по лесному обычаю стал изо всей силы дубасить в дверь кулаками, крича в истошный голос:
   - Эй вы, крещеные!.. Отомкните хоромы-то! Дверь отворилась, в ней показался здоровенный человек, бритый, в немецком платье, у картуза околыш обшит золотым галуном... Сробел Алексей. "Должно быть, чиновный,- подумал он,пожалуй, больше станового. Ишь ты, шапка-то какая!... Золотом обшита!.. Большого, надо быть, чину!.."
   - Взбесился, что ли, ты? - накинулся здоровяк на Алексея.- Чего в дверь-то колотишь!.. Не видишь разве колокольчика?
   Понять не может Алексей, про какой колокольчик он толкует ему.
   - Не взыщите Христа ради, ваше благородие,- испуганным голосом сказал Алексей, снимая шапку и отвешивая низкие поклоны.- Наше дело деревенское. Мне и теперь не в примету, где тот колокольчик висит...
   - Вот колокольчик, в него звонить следует,- внушительно указывая на ручку, сказал человек с галуном.
   Все-таки не может понять его слов Алексей. Какой же это колокольчик? думает он, глядя на повешенную у двери бронзовую ручку.
   - Кого тебе? - спросил его здоровяк.
   - Да вечор Сергей Андреич к себе наказывал побывать...Колышкин Сергей Андреич,- отвечал Алексей.- Домом-то не опознался ли я, ваше благородие?прибавил он, униженно кланяясь.- А постучался, вот те Христос, безо всякого умыслу, единственно по своей крестьянской простоте... Люди мы, значит, небывалые, городских порядков не знаем...
   - Здесь Сергей Андреич живет,- помягче прежнего ответил картуз с галуном.Как про тебя доложить?
   - Алексей, мол, Трифонов зашел... Из-за Волги, дескать... Что у Чапурина, у Патапа Максимыча, в приказчиках жил,- все еще несмелым голосом, стоя без шапки и переминаясь с ноги на ногу, отвечал Алексей.
   - Пойдемте,- еще мягче молвил тот и повел Алексея в хоромы.
   Глазам не верил Алексей, проходя через комнаты Колышкина...
   Во сне никогда не видывал он такого убранства. Беломраморные стены ровно зеркала стоят,- глядись в них и охорашивайся... Пол - тоже зеркало, ступить страшно, как на льду поскользнешься, того гляди... Цветы цветут, каких вздумать нельзя... В коврах ноги, ровно в сыпучем песке, грузнут... Так прекрасно, так хорошо, что хоть в царстве небесном так в ту же бы пору.
   Вошел Алексей в комнату, где хозяин сидел с тем самым англичанином, что встретился ему накануне на пристани. Сидят, развалясь, на широком диване, сами сигары курят.
   - Здорово, Алексей Трофимыч... Али Трифоныч?.. Как, бишь, тебя?- ласково протягивая Лохматому жилистую руку, радушно встретил его Сергей Андреич.Садись - гость будешь. Да ты к нам прилаживайся... Сюда на диван... Места хватит... Авось не подеремся!..
   Не смел Алексей сесть на диван, крытый бархатом, но с приветливой улыбкой взял Колышкин его за руку и, подтащив к дивану, чуть не силком посадил его промеж себя и англичанина. - Так как же тебя звать-позывать?.. Трифоныч аль Трофимыч будешь? - спрашивал Колышкин все еще торопевшего Алексея.
   - Трифонов,- отвечал тот.
   - Познакомьтесь,- молвил Сергей Андреич англичанину.- Помните друга моего, благодетеля. Патапа Максимыча Чапурина, из-за Волги?
   Англичанин молча кивнул головой, не выпуская изо рта сигары.
   - Это его приказчик Алексей Трифоныч,- продолжал Колышкин.- А это,- сказал он, обращаясь к Алексею,- господин Кноп, директор то есть, по-вашему говоря,набольший по здешнему пароходному обществу. Восемь пароходов у него под началом бегает... Андрей Иванычем по-русски зовем его.
   - Рад вашему знакомству,- привстав с места и подавая Алексею руку, отчетливо и довольно чисто по-русски сказал Андрей Иваныч.
   - Чем же дорогого гостя мне потчевать? Ведь этим треклятым зельем поганиться с нами не станешь? - молвил Сергей Андреич, показывая на ящик с сигарами.- Чайком разве побаловаться?.. Не даром же нас, нижегородов, водохлебами зовут... Эй! - крикнул он, хлопнув три раза в ладоши.
   Дверь неслышно растворилась, и вошел тот самый человек, что показался Алексею чином больше станового.
   - Чаю вели подать,- приказал ему Колышкин и, обращаясь к Кнопу, сказал:
   - Вот намедни вы спрашивали меня, Андрей Иваныч, про "старую веру". Хоть я сам старовером родился, да из отцовского дома еще малым ребенком взят. Оттого и не знаю ничего, ничего почти и не помню. Есть охота, так вот Алексея Трифоныча спросите, человек он книжный, коренной старовер, к тому же из-за Волги, из тех самых лесов Керженских, где теперь старая вера вот уж двести лет крепче, чем по другим местам, держится.
   - А! -обрадовался Андрей Иваныч.- Очень буду обязанвам, господин Трифоныч, если вы преподадите мне о русской старой вере.
   - Ты, голубчик Алексей Трифоныч, Андрея Иваныча не опасайся,- внушительно сказал Колышкин.- Не к допросу тебя приводит. Сору из избы он не вынесет. Это он так, из одного любопытства. Охотник, видишь ты, до всего этакого: любит расспрашивать, как у нас на Руси народ живет... Если он и в книжку с твоих слов записывать станет, не сумневайся... Это он для себя только, из одного, значит, любопытства... Сказывай ему, что знаешь, будь с Андрей Иванычем душа нараспашку, сердце на ладонке...
   - Мне что же-с? - смешался было Алексей.- Отчего ж не сказать, что знаю. Кажись, худого в том ничего не предвидится. Не знаю только, что будет угодно спрашивать ихней милости. Хоть я и грамотен, да не начетчик какой, от божественного писания говорить не могу.
   - Будьте столь добры, господин Трифоныч, преподавать мне, какая заключается разность вашей старой веры от государственной Церкви?
   И русскими словами говорит Андрей Иваныч, а не понять Алексею. С недоуменьем взглянул он на Колышкина.
   - Андрею Иванычу хочется узнать, в чем состоит старая вера, чем она рознится от нашей, от никонианства, говоря по-вашему? - пояснял Сергей Андреич.- Чем она, значит, отлична от нашей?
   - Да, то есть какие существуют правила вашей русской старой веры? Из чего состоят сии правила? - подтвердил Андрей Иваныч.- Значит, то есть на чем наша стара вера держится, в чем то есть она состоит...- догадался, наконец, Алексей.- Известно, в чем: перво-наперво в два пёрста молиться, второе дело в церкву не ходить, третье - табаку не курить и не нюхать... Чего бишь еще?.. Да... бороды, значит, не скоблить, усов не подстригать... В немецком платье тоже ходить не годится... Ну, да насчет этого по нынешнему времени много из нашего сословия баловаться зачали, особливо женский пол.
   - О! любезный мой господин Трифоныч,- с едва заметным нетерпением перебил его англичанин.- Вы мне сказываете обряды, но я желаю знать правила вашей русской старой веры... Правила... Понимаете?
   - Правила! Как не понимать!.. Это понимать завсегда можем!..- невпопад догадался Алексей.- У мирских правила не полагаются... Это у старцев только да у стариц... У монахов, чтобы понятнее вам доложить, да у монахинь. Так и зовется у них "келейное правило". Нашему брату его, пожалуй, и не снесть... Великим постом земных поклонов сот по восьми на день этого правила закатывают, а на Марьино стоянье (Марьино стояние, или стояние Марии Египетской, бывает вечером в четверг на пятой неделе великого поста. Тогда читается великий канон св. Андрея Критского, и во время его у старообрядцев и единоверцев полагается 952 земных поклона. ) - так без малого целу тысячу. У нас ведь по старой-то вере келейницы - ой-ой! как здоровы на молитву-то. И на сот пять поклонов отломает по лестовке и глазом даже не поморщится.
   - Это вы, господин Трифоныч, также сказываете обряды старой веры,толковал свое англичанин,- а я желаю знать правила веры, то есть ее каноны.
   - А! Значит, насчет "правильных канонов",- бойко подхватил Алексей.Накануне больших праздников да накануне воскресеньев после вечерен они бывают. Только и правильных канонов в миру не полагается - по кельям читают их да в Городецкой часовне.
   - Каноны, я вам говорю, господин Трифоныч, каноны,- с невозмутимым спокойствием добивался от Алексея толкового ответа любознательный британец.Какие суть каноны русской старой веры, я желаю от вас узнать... Каноны... Понимаете вы меня?
   - Каноны! Как не понимать!..- ответил Алексей.- Мало ли их у нас, канонов-то... Сразу-то всех и келейница не всякая вспомнит... На каждый праздник свой канон полагается, на рождество ли Христово, на троицу ли, на успленье ли - всякому празднику свой... А то есть еще канон за единоумершего, канон за творящих милостыню... Да мало ли их... Все-то каноны разве одна матушка Манефа по нашим местам знает, и то навряд... Куда такую пропасть на памяти держать!.. По книгам их читают...
   Тут уж ровно ничего не понял Андрей Иваныч. Глядит на Алексея во все глаза, а сам не знает, что и спрашивать... Колышкин молчит, покуривая сигару, и слегка улыбается.
   - В русской старой вере многие секты есть? - еще раз попробовал спросить у Алексея Андрей Иваныч, видя, что о правилах и канонах толку от него не добиться.
   - Это так точно,- отвечал Алексей.- Много их, всяких этих сект, значит... Вот хоть бы наши места взять: первая у нас вера по беглому священству, значит, по Городецкой часовне, покрещеванцы тоже бывают, есть по спасову согласию, поморские... Да мало ли всех!.. Не сосчитаешь... Ведь и пословица есть такая: "Что мужик - то вера, что баба - то устав".
   - Какая заключается разница сих вер? - настойчиво спрашивал Андрей Иваныч.
   - А такая и разница, что не едят вместе да не молятся... Значит, не сообщаются ни в ястии, ни в питии, и на молитву вместе не сходятся, молятся, значит, каждый со своими. В том вся и разница,- сказа Алексей.
   - Между вашими верами споры бывают? - продолжал расспрашивать англичанин.
   - Для че спорить?- отозвался Алексей.- Чего нам делить-то? Споры да ссоры - неладное дело. В миру да в ладу не в пример согласнее жить. Зачем споры? Значит, кто в чем родился, тот того и держись. Вот и вся недолга. Да и спорить-то не из чего? Язык только чесать, толку ведь никакого из того не выйдет - баловство одно, а больше ничего. Для че спорить?
   - Для того, чтоб убедить противника, чтоб он свою веру оставил и к вам превратился,- внушительно сказал Андрей Иваныч.
   - Есть из чего хлопотать! - с усмешкой отозвался Алексей.- Да это, по нашему разуменью, самое нестоющее дело... Одно слово - плюнуть. Каждый человек должен родительску веру по гроб жизни сдержать. В чем, значит, родился, того и держись. Как родители, значит, жили, так и нас благословили... Потому и надо жить по родительскому благословению. Вера-то ведь не штаны. Штаны износятся, так на новы сменишь, а веру как менять?.. Нельзя! Едва заметно Андрей Иваныч улыбнулся.
   - Ой! Алексей Трифоныч! - захохотал между тем Колышкин, откидываясь взад на диване.- Уморишь ты меня, пострел этакой, со смеху!.. Ишь к чему веру-то применил!.. Ну, парень, заноза же ты, как я посмотрю!.. Услыхали б тебя келейные матери - ух! задали бы трезвону!.. Право!.. Ах, озорник ты этакой!.. Ха-ха-ха!.. Вера не штаны!.. Ха-ха-ха!..
   Колышкин так и катался со смеху... Громкий хохот его гудел по высоким хоромам. Андрей Иваныч с едва заметным удивлением посматривал на Сергея Андреича.
   - Неправду разве говорю?- быстро вскинув глазами на Сергея Андреича, молвил Алексей.- Если б я таперича, например, своему богу не верен был, разве бы кто мог поверить мне хоть на один грош?- Сами бы вы, Сергей Андреич, из первых не поверили...
   - Следовательно, из русской старой веры никто никогда в другие секты не переходит? - спросил еще Алексея Андрей Иваныч.
   - Всякого народа на свете есть,- ответил Алексей.- Может статься, иной и переходит. Так ведь что ж это и за народ?.. Самый, значит, последний... Вся цена тому человеку пятак, да и тот ломаный.
   - Удивительный народ! - обратился британец к Сергею Андреичу, вставая с дивана и взяв соломенную свою шляпу.
   Так ничего насчет старой веры и не добился он от Алексея. Поговорив еще немного с Сергеем Андреичем насчет каких-то кладей, Андрей Иваныч ушел, ласково простясь с "господином Трифонычем" и высказав сожаление, что он не совсем правильно изъясняется по-русски, отчего, вероятно, и понять вопросы его Алексею было затруднительно.
   - Ну что ж ты поделываешь, Алексей Трифоныч? - спросил Колышкин, садясь возле Алексея по уходе Андрея Иваныча.
   - Да как вам сказать, Сергей Андреич,- потупляясь, ответил Алексей.- Без дела, можно сказать, безо всякого... Сиднем сижу... И концов тому сиденью не вижу.
   - Как это так?
   - Заехал я сюда, Сергей Андреич, по своему делу. Счастье попытать хочется... Местечко по приказчичьей части ищу,- сказал Алексей.
   - Отошел разве от Патапа-то Максимыча? - сухо спросил его Колышкин.
   - Отошел-с,- вскинув бровями, ответил Алексей. Слегка нахмурился Сергей Андреич и с видом досады быстро взглянул на Алексея. Тот сразу догадался, что нехорошее про него подумал Колышкин, и продолжал:
   - Не то чтоб по какому неудовольствию али противности отошел я, Сергей Андреич, а единственно, можно сказать, по той причине, что самому Патапу Максимычу так вздумалось. "Ты, говорит, человек молодой, нечего, говорит, тебе киснуть в наших лесах, выплывай, говорит, на большую воду, ищи себе место лучше... А я, говорит, тебя ни в чем не оставлю. Если, говорит, торговлю какую вздумаешь завести, пиши - я, говорит, тебе всякое вспоможение капиталом, значит, сделаю..."
   - Не врешь ли? - пристально взглянув прямо в глаза Алексею, молвил Колышкин.- Ты, парень, сказывай мне, как попу на духу, ни в чем не таись... Может статься, пригожусь... Сам бы, пожалуй, к хорошему месту тотчас же тебя я пристроил, потому что вижу - голова ты с мозгом, никакое дело из рук у тебя не валится, это я от самого Патапа Максимыча не один раз слыхал,- только сам посуди, умная голова, могу ли я для тебя это сделать, коли у вас что-нибудь вышло с Патапом Максимычем? Крестному остуды сделать не захочу... Ни за что на свете.
   - Ничего промеж нас не выходило, Сергей Андреич, никакого то есть художества по моей доверенности не было. Хоть самого Патапа Максимыча извольте спросить - и он то же скажет,- отвечал на те речи Алексей, избегая зорко смотревших на него испытующих глаз Сергея Андреича.
   - Признаться сказать, понять не могу, как это вздумалось Патапу Максимычу отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой,- ходя взад и вперед по комнате, говорил Сергей Андреич.- Великим постом заезжал он ко мне не на долгое время,- помнишь, как он на Ветлуге с теми плутами ездил. В ту пору он тобой нахвалиться не мог... Так говорил: "С этим человеком по гроб жизни своей не расстанусь". Как же у вас после того на вон-тараты пошло?.. Скажи по правде, не накуролесил ли ты чего?
   Смутился немножко Алексей и промолчал. Опять нахмурил брови Сергей Андреич.
   - Если там у вас какая бедушка стряслась, наперед тебе сказываю - не помощник я тебе и не заступник,- продолжал он.- Супротив Патапа Максимыча ни в каком разе я не пойду... А место есть. Хорошее место. И жалованья достаточно и всего прочего, да не в том главное дело, а вот в чем: прослужишь ты на этом месте год, и, если по твоему усердию и уменью в том году довольно прибыли будет, опричь жалованья, тебе пай дадут... Еще больше прибыли - другой пай... А кроме того, кредит открыт, если б свое дело задумал. Только наперед говорю не списавшись с Патапом Максимычем, того места я тебе не предоставлю. Как он присоветует, так и делу быть... Хочешь, сегодня же нарочного пошлю в Осиповку?
   - Сделайте такое ваше одолжение, Сергей Андреич,- ответил Алексей, низко кланяясь.- А где, осмелюсь спросить, такое местечко находится?
   - Не больно далече отсюда,- сказал Сергей Андреич.- У меня на пароходах. Возьму тебя, Алексей Трифоныч, со всяким моим удовольствием, если только Патап Максимыч отпишет, что расстался с тобой добрым порядком. А без его решенья принять тебя на службу мне нельзя... Сам знаешь, он ведь мне заместо отца... Вот и попрошу я по этому делу его родительского благословенья, навеки нерушимого,- добродушно подсмеялся Колышкин.
   Стали говорить об условиях. Видит Алексей, что место в самом деле хорошо. Разбогатеть сразу нельзя, а в люди выйти можно. Особенно паи его соблазняли. До тех пор, что значат паи, он не слыхивал.
   - Ты где пристал? - прощаясь с Алексеем, спросил
   Колышкин.
   - У Бубнова в номерах, в гостинице,- ответил Алексей.- Знаю,- молвил Сергей Андреич,- так мы вот как сделаем, Алексей Трифоныч: воротится нарочный и по письму Патапа Максимыча взять тебя будет можно, спосылаю я за тобой. А если что не так, пришлю сказать, что места у меня нет. Понял?
   - Понимаю, Сергей Андреич,- отозвался Алексей и отправился в гостиницу.
   * * *
   На другой день пошел Алексей по набережной. Надобности не было никакой, но до того залегла у него тоска на сердце, до того завладела им тревога душевная, полная боязни, опасенья и горестных вспоминаний, что не сиделось ему в одиночестве, а поминутно тянуло на многолюдство...
   К полудню время близилось, на пристани кипело сильное движенье: одни пароходы приставали, другие в путь снаряжались. Резкий, раздирающий уши свист паровиков, звяканье якорных цепей и громкие, разноголосные и разноязычные крики людей на миг не умолкали. И река и набережная полны были оглушающего гула разнородных звуков, ясных и несвязных. Облокотясь на перила, стоял Алексей, безучастно глядя на реку и заворачивавшие по ней пароходы, на незнакомые лица приезжавших и отъезжавших, на груды товаров, загромождавших палубы, на суету рабочих, опускавших якорья и захлестывавших причальные концы (Тонкий канат, которым причаливают суда к пристани.) за столбики, поставленные на дощатых мостках, устроенных для подхода к судам. Рядом с ним, облокотясь на надолбы и навалившись широкой грудью на поручни перил и от нечего делать поплевывая в воду, стояло несколько незнакомых ему людей, судя по одеже, торговцев средней руки. Лениво перекидывались они отрывистыми словами и делали замечания, большей частью ругательные, насчет того или другого парохода. Слушал Алексей речи их, но не внимал им.
   Пароходы меж тем один за другим причаливали. Других на это утро не ждали... Но вот вдали за широкой песчаной отмелью, из-за угла выдавшейся в реку и стоящей красно-бурой стеною горы, задымился еще пароход. Алексеевы соседи тотчас на него взарились.
   - Еще бежит,- молвил молодой парень, приглядываясь вдаль и защищая ладонью глаза от солнечного света.- И впрямь еще пароход,- отозвался стоявший плечо о плечо с Алексеем пожилой человек в широком синем сюртуке и в мягкой валеной шляпе.- Что запоздал? Аль закусывал на Телячьем Броду? (Мель, известная под названием Телячьего Брода.).
   - Закусил песком на Телячьем, да, видно, еще отдохнуть вздумал в Собачьей Дыре (Собачья Дыра - местность на Волге, находящаяся неподалеку от Телячьего Брода, тоже неблагоприятная для судоходства.),- подхватил со стороны какой-то чернорабочий в пропитанной дегтем и салом рубахе, с расстегнутым воротом и с коричневой от загара грудью.
   - Чьему бы это быть? - молвил пожилой человек в валеной шляпе, пристально глядя на вышедший в середину плеса буксирный пароход, тянувший огромную баржу, заваленную чуть не до самой райны (Райна - иначе рея - поперечное дерево на мачте, к нему привязывается нижний край паруса.) высокими белыми бунтами какой-то, надо быть, легковесной клади.
   - Молявинский,- подхватил молодой парень.- Бела труба с красным перехватом (На Волге у пароходов одного хозяина или одной компании дымогарные трубы окрашиваются условными красками. Оттого издали можно узнать, кому принадлежит пароход. ). Надо быть, "Воевода". - "Воевода" вечор пробежал,- заметил стоявший одаль торговец.
   - Так "Соболю" надо быть,- сказал пожилой купец в синем сюртуке.- Так и есть - "Соболь",- прибавил он, вглядываясь в приближавшийся пароход.- Бунты большие - хлопок, значит. Из Самары бежит.
   - Скоренько же выбежал,- заметил молодой парень.- Мы из Самары отваливали, он только что грузиться зачинал.
   - Ходкий пароход. Изо всех молявинских первый ходок,- сказал пожилой купец, стоявший рядом с Алексеем.
   - Чтой-то вздумалось Молявиным продать такое сокровище? - вставил стоявший одаль широкоплечий торговец в широком пальто оливкового цвета, с толстой суковатой можжевеловой палкой-козьмодемьянкой (Лучшие можжевеловые палки делаются около города Козьмодемьянска и зовутся козьмодемьянками. ).
   - Разве продали? - спросил у него Алексеев сосед.
   - Продали... Как же. На прошлой неделе за пятьдесят тысяч продали. И денежки чистоганом получили, без рассрочек,- ответил тот.- Теперь "Соболь" последний раз от Молявиных бежит... Как разгрузится - к новой хозяйке поступит. Сдавать его здесь будут.
   - Кому продан-то? - спросил Алексеев сосед, снимая валеную шляпу и пестрым бумажным платком отирая пот, обильно выступивший на лысой лоснящейся голове его.
   - В Казани продавали,- ответил торговец с можжевеловой палкой, подходя ближе к Алексееву соседу.- Про Залетова Антипа Гаврилыча не слыхали ль?
   - Знаем маленько Антипу Гаврилыча,- сказал Алексеев сосед.- С покойными родителями хлеб-соль важивали.
   - Сестра ихняя "Соболь"-от купила. Масляникова Марья Гавриловна,- молвил торговец с палкой.
   Ровно оттолкнуло от перил Алексея. Изумленно взглянул он на торговца. То был немолодых лет и степенной наружности, с здоровым румянцем в лице и полуседыми кудрявыми волосами.
   - Вправду Марья Гавриловна "Соболя" купила? - спросил его Алексей.
   - Врать, что ли, я тебе стану? - сурово отозвался румяный торговец, едва взглянув на Алексея.- Коли говорю "купила" - значит, купила. Пустых речей болтать не люблю...- И, обратясь к Алексееву соседу, сказал: - На той неделе в четверг Молявин Василий Игнатьич в Казани находился. При мне у маклера с Залетовым был... При мне и условие писано. Антип-от Гаврилыч, значит, по сестриной доверенности.
   - Та-ак,- протянул купец в валеной шляпе.- Та-ак-с. И деньги, значит, чистоганом?
   - Двадцать тысяч тут же вручил, не говоря худого слова,- ответил торговец.- Задатку, значит. Достальные здесь после сдачи договорился получить чистоганом враз. Так и условие писано - на семидневный срок.
   - Кто ж принимать-то здесь будет? Не самой же Масляниковой. Ее дело бабье, ничего в этом разе понимать она не может,- заметила валеная шляпа.
   - Уж этого я доложить не могу,- ответил румяный торговец.- Поминал в ту пору Антип Гаврилыч Молявину: сестра-де хотела приказчика выслать, а другое дело: не знаю, как они распорядятся. Да ведь и то надо сказать - принять пароход по описи не больно хитрое дело. Опять же Молявины с Залетовым никак сродни приходятся - свояки, что ли... - Свояки, на родных сестрах женились,подтвердил кто-то из толпы.
   - Так "Соболь"-от теперича, значит, масляниковский. Вот оно что! промолвил купец в валеной шляпе.