Сандра Мэй
Ты – лучший

   Когда, скажем, лиса находит хорошее место для норы, она приводит туда своего лиса, и они вместе готовят место для будущих детишек. Потом рождаются эти самые детишки… ну, короче, ясно. Начинается жизнь, самая обычная, с охотой, воспитанием, опасностями и трудностями. Это мы к тому, что ни одной лисе и ни одному лису не придет в голову захватывать еще одну нору, а потом еще одну нору и метаться между ними, забыв о детях и охоте…
   Не то с людьми. Как только люди обустраиваются на новом месте и более или менее приходят в себя, им немедленно начинает хотеться что-нибудь завоевать. Например, леса Амазонки. Человек так устроен – ему всегда всего мало. Мало денег, мало женщин, мало счастья…
   Люди приходили сюда поодиночке и целыми семьями, селились по берегам, пытались мыть золото, искать алмазы и изумруды. Поколения сменяли друг друга, и на отмелях высились горки пустой породы, а желанное богатство в руки не давалось.
   Тогда пришли новые завоеватели. Эти не рассчитывали на жалкое сито и собственные руки, да и на золотые жилы не слишком надеялись. Эти привели с собой целую армию. Безжалостную, бездушную, железную армию, воняющую бензином, соляркой и смертью.
   Настороженные обитатели сельвы, четвероногие, двуногие, крылатые и пресмыкающиеся, укрылись в зарослях и с опаской наблюдали, как железные чудовища насилуют Великую Реку, разрывают стальными ковшами и ножами ее берега, крушат вековые деревья, а потом сплавляют огромные бревна по течению.
   Лес – это тоже золото.
   Вслед за насильниками и захватчиками пришли другие, слабые, одинокие, большей частью очень интеллигентные и бессильные. Эти увешали берега и пни зелеными транспарантами, приковали себя цепями к гусеницам тракторов и грейдеров, были неоднократно биты хозяевами строительной техники, после чего убрались восвояси и стали рассказывать корреспондентам о том, как умирает Великая Река…
   Ил постепенно затянул страшные шрамы по берегам Реки. Влажный воздух потихоньку разъел железные механизмы. Солярка и бензин ушли в землю. После того как гигантские анаконды утащили ночью нескольких рабочих, начался массовый исход человека обратно. К цивилизации. По домам.
   Через год остовы грейдеров едва виднелись из-под буйной зеленой поросли.
   Через пять лет никаких следов завоевателей не осталось.
   Лес не терпит чужаков. Земля сама лечит свои раны. А деревья… Деревья вырастут, когда на земле не останется даже внуков тех, кто посмел однажды надругаться над сельвой.
 
   Это было десять лет назад. Молодой нью-йоркский юрист приехал домой, как обычно, в самом конце весны. На третий день пребывания под родительским кровом он начисто забыл про Нью-Йорк и Лондон, бизнес-ланчи, срочные дела, телефоны и факсы, отдавшись каждодневным хлопотам с лошадьми, починке катера, чистке оружия и прочим милым сердцу любого мужчины игрушкам.
   Тогда еще был жив отец…
   Вечером Маленькая Хозяйка выглядела встревоженной, и молодой человек спросил, в чем дело. Отец хмыкнул и что-то пробурчал себе под нос, но женщина с неожиданным негодованием взглянула в его сторону, а потом рассказала пасынку, что неподалеку от селения яномами объявился Великий Ягуар. Это не зверь, вернее не совсем зверь. Это злой дух. Белые люди – тут женщина с укором взглянула на своего мужа – ошибочно полагают, что это просто ягуар-людоед и его достаточно всего лишь застрелить, но это совершенно неверно. Великого Ягуара можно только победить в схватке, ибо под пятнистой шкурой скрывается злой дух и пулей его не взять. Молодой человек, разумеется, не верил в легенды яномами, хотя и относился к маленькому народу с уважением, но после рассказа Маленькой Женщины в его груди разгорелся охотничий азарт. Одним словом, он взял свой винчестер, коробку патронов и отправился к индейцам.
   В селении его хорошо знали и встретили с обычным радушием, однако, узнав, что юноша вознамерился убить Великого Ягуара, пришли в смятение. Вождь долго увещевал молодого человека, но, видя, что тот стоит на своем, махнул рукой и позвал лучших охотников. Молодого человека раздели, натерли с ног до головы какой-то вонючей мазью из трав, начертили на лбу, груди и плечах загадочные знаки и некоторым образом благословили на бой. На прощание вождь повесил ему на шею узкий и очень острый стальной кинжал с костяной рукоятью. Любой музей мира не колеблясь отвалил бы молодому человеку целое состояние за эту вещицу, но для яномами это была настоящая реликвия. Никто не знал, откуда у маленького лесного народа оружие из стали, а индейцы умели хранить свои тайны.
   Потом была душная, полная шорохов, криков и загадочных звуков ночь в сельве. Молодой человек привык к лесу, хорошо его знал и никогда не боялся, но в эту ночь все было как-то иначе. Тревога разбудила ночных обитателей. Запах крови висел над сельвой. Змеи шуршали под ногами, птицы заполошно сваливались с ветвей, оглашая темноту испуганными воплями, обезьяны взволнованно пыхтели на вершинах деревьев…
   Потом человек почуял запах ягуара. Тяжелый, маслянистый запах мускуса, крови и смерти. Еще мгновение спустя – мягкий хруст веток под тяжелыми лапами, утробное рычание… и вот в просвете между ветвями сверкнули два зеленых огня. Молодой человек в одно мгновение понял, что перед ним поистине гигантский экземпляр большой пятнистой кошки, наводящей ужас на обитателей сельвы. Он вскинул ружье на плечо, прицелился и стал ждать.
   Он мог бы поручиться, что ягуар ворочается и сопит прямо перед ним, всего в нескольких шагах, и потому совершенно не ожидал могучего удара в бок. Литое, гладкое тело, состоящее из одних мускулов, вылетело откуда-то сбоку, и человек покатился по земле, сбитый с ног и ошеломленный внезапным нападением. При падении ружье выстрелило, и это спасло юноше жизнь – ягуар на мгновение растерялся. Однако уже через секунду он снова напал, и на этот раз у человека в руках уже не было винчестера.
   Они сцепились, человек и зверь, одинаково рыча и визжа от ярости, покатились по упругой подстилке из прелой листвы и сгнивших веток. Страшные когти рвали обнаженное тело юноши, но он не чувствовал боли. Могучие руки стиснули горло зверя, не давая ему добраться клыками до горла…
   Уже теряя сознание от потери крови, почти обессилев, молодой человек почувствовал, как кожаный шнурок впился ему в шею, и с силой рванул его освободившейся на миг рукой. Маленький клинок сам скользнул в мокрую от крови ладонь. Дальше человек ничего не помнил…
   Отец и Маленькая Хозяйка примчались в селение яномами на закате следующего дня. У костра на шестах висела гигантская пятнистая шкура, а в тени кустарника лежал молодой человек. Все его тело покрывала зеленоватая клейкая масса – целебные травы и листья, об истинных свойствах которых знают только яномами. Юноша был бледен, глаза плотно закрыты. Отец не произнес ни слова, просто упал рядом с сыном на колени и стиснул смуглое запястье, покрытое свежими рубцами. Маленький вождь подошел бесшумно, тронул белого человека за плечо…
   – Он великий охотник и воин. Ты, Дикое Сердце, можешь гордиться сыном. В полнолуние он станет Сыном Ягуара…
   Полнолуние наступило через несколько дней, и, к удивлению отца, юноша был уже почти здоров. Страшные раны затянулись, остался всего один, самый глубокий и рваный след страшных когтей на груди.
   Ночью, при свете большого костра, под заунывные и страшноватые напевы индейцев молодой человек стал Сыном Ягуара и первым охотником племени. Ему на плечи накинули гигантскую шкуру убитого им зверя, а на шею – ожерелье из страшных зубов и когтей, а потом в огне большого костра сожгли плотно закупоренный сосуд из сушеной тыквы – в нем была заключена бессмертная сущность убитого демона. Юноша, разумеется, не верил в мистику, но когда сосуд лопнул от жара, над поляной пронесся тихий и леденящий душу вой…
 
   Джон Карлайл очнулся от воспоминаний, улыбнулся и задумчиво провел пальцем по белому шраму, наискось пересекавшему его широкую смуглую грудь. Как давно это было! Был жив отец…
   Джон Карлайл валялся на траве и блаженно жмурился.
   Воистину прекрасный день. Собственно, здесь всегда такие дни. Не нужны чайники и кастрюли, а о паровом отоплении думаешь, как о геенне огненной. Яйца можно отлично сварить и в стаканчике с водой, если выставить его на солнцепек.
   Какого черта этих горожан несет на природу? Почему они считают, что сафари в сельве можно сравнивать с прогулкой по зоологическому саду? И что это за привычка – трогать руками все, что попадается на глаза, да еще приговаривать: ой, какая хорошенькая змейка… То, что хорошенькая змейка ярарака убивает человека за семь секунд, их не колышет, потому что они об этом не знают. Они и не обязаны об этом знать. Это – его головная боль.
   Джону Карлайлу довольно часто приходилось повторять самому себе эти слова. Раньше их говорил его отец, Ричард Карлайл. И тоже довольно часто.
   Потом Ричарда Карлайла тяпнула за ногу гремучая змея, и через несколько часов Джон осиротел окончательно. Это было давно. Так давно, что Джон почти примирился с этим.
   Теперь Джону исполнилось тридцать пять лет. Столько же, сколько было его отцу, когда погибла мама.
   Высокий, смуглый, широкоплечий, Джон был очень похож на отца, только вот волосы были не русыми, а черными, словно вороново крыло. В синих глазах поблескивал странный огонек – Каседас была уверена, что это последствие битвы с ягуаром, хотя женщины, знавшие Джона, уверяли, что это всего лишь затаенная грусть по неведомой возлюбленной… бла-бла-бла, что еще могут напридумывать женщины… Сердце Джона было свободно и спокойно. Как любят выражаться те же женщины, не принадлежало это сердце никому.
   Разве что Дому На Сваях. Впрочем, теперь его не узнать. Настоящее родовое поместье. Старый дом Джон перестраивать не стал, а просто продолжил его до самого берега. Теперь над мутными водами Великой Реки возвышался небольшой сказочный замок, белый и ажурный, с высокими черепичными крышами, террасой вокруг всего дома, пышным садом – владением Каседас – одним словом, красота!
   Скажем прямо, на свои деньги Джон мог построить даже небоскреб, но не стал этого делать, как не стал и прокладывать по сельве объездную дорогу для машин. Сельва останется нетронутой, так он поклялся самому себе, а попасть в Дом На Сваях можно и на катере. Великая Река всегда оставалась достаточно полноводной.
   Джон слегка нахмурился. Каседас нелегко приходится здесь одной. Она любит сельву и не любит цивилизацию, а большой дом нуждается в хозяйке. В такой, как, скажем, Тюра, Тюра Макфарлан. Зеленоглазая платиновая блондинка с ногами от шеи и самомнением до небес. Эту хоть хозяйкой Букингемского дворца делай – она и глазом не моргнет. Валькирия, одно слово.
   Джон бежал бы от этой валькирии на край света, кабы она не была подружкой его детских игр и их не связывала нежная и совершенно платоническая – как он искренне полагал – дружба. Впрочем, Джон ничуть не сомневался, что, сделай он первый шаг, платоническим отношениям немедленно настанет конец. Тюра была невероятно сексуальна и не считала нужным держать свои инстинкты в узде. Собственно, в постели Джона она не побывала только по одной причине – знала, что на эту удочку его не взять.
   Женщины… Их было достаточно, чтобы он не стремился к браку, и более чем достаточно, чтобы он смог хорошо их узнать. Красивые, яркие, эффектные, они окружали его всегда, добиваясь расположения, а потом и чего-то большего, но неизменно оставались разочарованными. Сердце Джона Карлайла всегда принадлежало только ему одному.
   Джон поднялся на ноги, отряхнул джинсы и свистнул Шайтану – вороному арабскому жеребцу, пасшемуся неподалеку. Шайтан покорно затрусил следом за хозяином.
   Джон Карлайл в свои неполные тридцать пять вполне мог позволить себе вообще ничего не делать до конца жизни, но здесь, в сельве, он по-прежнему работал проводником для глупых гринго и относился к этому крайне серьезно. Так же, как и его отец.
   Подходя к дому, он вновь задумался о хозяйке. Почему-то в голове неотступно крутился некий образ – темноволосая, кудрявая, с точеной фигуркой девушка. Невысокая, серо-глазая, улыбчивая, но тихая. Джон не мог сказать наверняка, видел ли он подобную девушку в жизни или это было только видение. Вероятно, это тот самый тип женщины, который его привлекает…
 
   Каседас ждала его на террасе. Впрочем, не слишком-то и ждала, как выяснилось. Она играла с двумя черными как смоль щенками, Юноной и Юпитером. При виде своей молодой мачехи Джон невольно улыбнулся. Худенькая, невысокая, черноволосая и черноглазая, Каседас, видимо, была обречена до самой старости выглядеть подростком. Видавшие виды джинсовые шорты, растянутая футболка цвета хаки, волосы небрежно схвачены в хвост, худые загорелые руки покрыты царапинами, и на коленке свежая ссадина. Девчонка!
   – Что ты здесь делаешь, матушка Каседас?
   – Ой, напугал! Ты очень тихо ходишь… сын мой. Налей себе сока. Я только что выжала. Лед в ведерке под столом.
   Джон кивнул, наполнил большой стакан соком и сел в шезлонг, с наслаждением вытянув босые ноги на прохладных каменных плитах пола.
   – Что у нас произошло за утро? Я увлекся скачкой. Шайтан в отличной форме.
   – Ты тоже. Пожалуй, ничего особенного не произошло. Звонила Мерседес…
   Мерседес была двоюродной сестрой Джона, а ее мужем был однокурсник Джона по Оксфорду.
   – Как она?
   – Она-то ничего, а вот Лон попал в больницу.
   – Ой господи! Я ей позвоню. Вероятно, это связано с нервами. Он в последнее время работал на износ.
   – Никогда я не понимала, как политики ухитряются работать на износ. Язык у них стирается, что ли? Впрочем, Лон мне нравится, и мне его жаль. Приятный парень. И с Мерседес они друг другу подходят.
   – Что ж, бывают и удачные браки, надо это признать.
   – Джон, я вот что думаю… Мерседес теперь приехать не сможет, так что, может быть… ты попросишь Тюру? Прием для вас всех очень важен, а я…
   Слезы немедленно заблестели в черных глазах Каседас. Джон отвел взгляд. Все правильно. Она всегда терялась в присутствии знатных родственников, а официальные приемы ненавидела всей душой, стараясь во время них забиться в самый дальний уголок дома. Собственно, приемы в Доме На Сваях были редкостью. Ричард Карлайл лопнул бы от злости, если бы ему предложили устроить прием. Однако после его смерти многое переменилось.
   Через несколько дней Дому предстояло принять всех представителей клана Аркона, а также толпу влиятельных бизнесменов и политиков из Каракаса, Венесуэлы, Нью-Йорка и Буэнос-Айреса. Такая обширная география объяснялась очень просто: Аркона были богаты, влиятельны и честолюбивы, владели алмазными приисками и нефтяными скважинами, занимались политикой и бизнесом, а Джон Карлайл волею судеб являлся с некоторых пор официальным главой семейства. То, что глава семейства предпочитал объезжать лошадей и бродить с винчестером по сельве, для остальных членов семьи являлось фактом, достойным всяческого сожаления.
   Джон мрачно уставился на реку. Слезы Каседас его трогали – но и раздражали.
   – Перестань. Успокойся, Каса! Не всем дано устраивать пышные приемы, только и всего. Между нами говоря, подобное умение отнюдь не свидетельствует о большом уме или таланте. Просто организаторские способности…
   – Я же вижу, как они все на меня смотрят. Мерседес, Франческа, Родриго – все!
   – Все они не протянут в сельве и двух часов, если их оставить там в одиночестве. Родриго потащит в рот что-нибудь ядовитое, Мерседес сойдет с ума без телефона, а Франческа сломает ногу на своих каблуках. Угомонись, матушка Каседас. Пусть они занимаются своим привычным делом, а ты просто будь собой.
   Он видел, как Каседас бросила взгляд в сторону большого портрета Марисабель, висевшего в гостиной. Джон знал, о чем думает маленькая женщина. О том, что никогда в жизни ей не добиться и десятой доли того восхищения и преклонения, которое внушала окружающим первая и единственно любимая жена Ричарда Карлайла.
   Неожиданно он спросил:
   – Каседас… Почему ты вышла за отца?
   Она вскинула на него черные глаза.
   – Не думаю, что ты это поймешь, Джон. Я любила его. Всем сердцем. С самого первого дня, когда он только появился в нашем селении. Я была девчонкой, а он… он был Дикое Сердце, белый бог, сильный, угрюмый и очень красивый. Самый красивый на свете. Я думала, что смогу заставить его сердце оттаять. Я ошиблась. Только и всего.
   Каседас легко поднялась на ноги и пошла прочь, плечи ее устало поникли. Джон проводил ее мрачным и полным сожаления взглядом. Она была хорошей женщиной, Каседас Карлайл, и заслуживала лучшей участи.
 
   Джон позвонил Мерседес и в течение получаса выслушивал сбивчивый монолог, переключив трубку на громкую связь.
   Лон попал в больницу в ужасном состоянии, ультразвук показал, что у него сильное сужение сосудов, тромб и небольшая язва желудка, но сейчас все нормально, хотя какое может быть нормально, ведь Джон знает, сколько Лон работал в последнее время, эта избирательная кампания, чтоб ее черти взяли, даже хорошо, что ему стало так плохо, а не то так бы и работал, ничего, теперь полежит, полечится, передохнет, все обойдется, но, разумеется, она не отойдет от него ни на шаг, это совершенно исключено, единственное, что ее страшно огорчает, так это то, что она так подвела Джона и милочку Каседас, прямо непонятно, как милочка Каседас справится, ведь она… хм… не слишком опытна в подобных делах…
   Тут Мерседес прервалась, чтобы глотнуть водички, и Джон смог вставить пару слов, в том смысле, что ничего-ничего, они прекрасно справятся и без Мерседес… Но сестрица вновь затараторила. Путая английский и испанский самым безбожным образом, она сообщила Джону, что все устроит сама, раз уж из-за нее они пострадали.
   У нее есть на примете чудная молодая особа, англичанка, Мерседес пригрела ее пару месяцев назад, в Каракас она (особа, не Мерседес) приехала на стажировку, потому что, видишь ли, Джон, она пишет в самые разные толстые журналы статьи, то есть даже не статьи, а целые разделы, а может, и не разделы, просто такие…
   – Мерседес! У меня сейчас тоже сосуды сузятся. Зачем мне особа из толстого журнала?
   – О, Джон, она просто замечательная! А пишет она о еде.
   – О еде?!
   – Ну да! Она эксперт по ресторанам. Не то чтобы она настоящий шеф-повар, но готовить умеет и в винах разбирается, сервировка тоже ее конек, собственно, это и не важно, потому что деньги она зарабатывает именно тем, что устраивает праздники и вечеринки, так что лучшего распорядителя приема просто не найти! Ее зовут Морин О’Лири, а в Каракасе она собиралась изучить латиноамериканскую кухню, но будет рада помочь, тем более сельва…
   – Мерседес! В сельве нет ресторанов.
   – Джон! Ты меня достал! У тебя манеры охотника за скальпами! Говорю тебе, она позвонит сегодня вечером, и если тебе понравится ее голос, то завтра утром она будет в Доме На Сваях.
   – Интересно, каким образом?
   – Не придуривайся. У нас есть самолет, забыл? Все, целую, бегу к моему несчастному малышу Лону.
   Джон осторожно опустил раскаленную трубку на базу. Бедный Лон! Немудрено, что у него сузились сосуды.
 
   Он успел забыть о грядущем звонке мисс Морин О’Лири. День на ранчо был, как и всегда, заполнен до отказа. Звонков тоже было много, агент Карлайлов почти собрал группу очередных богатеньких искателей приключений и интересовался, когда Джон сможет заняться ими. Потом жеребилась кобыла, потом Каседас предложила съездить на просеку и посмотреть, как идет строительство нового кораля, куда они планировали запустить мустангов, потом на лодке приплыли соседи…
   К вечеру Джон мечтал только об одном: тихий отдых в полном одиночестве на прохладном ночном сквознячке. Немного горячего мате, сахарный тростник – и тишина.
   Почти все из намеченного удалось, и Джон Карлайл уже позволил себе расслабиться, как вдруг зазвонил телефон. Он чертыхнулся и взял трубку.
   – Мистер Карлайл? Мерседес должна была предупредить вас о моем звонке. Я – Морин О’Лири.
   Ох уж эти ирландцы! В ухе Джона Карлайла журчал весенний ручеек, веселый, маленький, звонкий, переливчатый и невыразимо очаровательный. Кроме типично ирландского журчания голос незнакомки обладал еще одной особенностью: он был сладок, точно мед диких пчел.
   Джон едва удержался, чтобы не облизнуть губы. Чертовка Мерседес была права: достаточно услышать мисс О’Лири, чтобы немедленно согласиться на ее приезд. Ну а коли она еще и готовить умеет! У нее наверняка прекрасная фигура, маленькая женственная грудь, стройные, но крутые бедра и мягкие вьющиеся волосы. Она невысокая, уютная и хозяйственная…
   – Мисс О’Лири, я действительно ждал вашего звонка, и Мерседес действительно меня предупредила. Могла бы и не предупреждать, просто прислать вашу фотографию. Ручаюсь, ваша внешность под стать вашему голосу, а он очарователен.
   Серебристый смех в трубке.
   – Полагаю, вы сможете вынести решение при встрече, если она состоится. Вы, наверное, хотите задать мне пару вопросов?
   – Конечно. Во-первых, у вас уже был опыт подобных… мероприятий?
   – Пожалуй, не таких крупных и значительных, но это не страшно. Размер в данном случае значения не имеет. Мерседес, должно быть, рассказала вам, чем я занимаюсь. Добавлю, что у моих родителей ресторан в Лондоне, я с детства помогала им, а когда подросла, мне доверяли организацию разных торжеств. Могу назвать Рождество у Билли Магуайра, вы, наверное, его знаете, большая шишка в пиаре и рекламе…
   – Вау! Если он остался доволен, то вы – волшебница. Билли страшный привереда.
   И еще бабник каких мало, мрачно поддакнул ни с того ни с сего внутренний голос. Лондонский бомонд шутил, что для того, чтобы заснуть, можно считать овец – или любовниц Билли Магуайра.
   – Ну, до волшебницы мне далеко, но… стараюсь помаленьку. Мерседес мне здорово помогает. Жаль, что так все вышло с Лоном. Он выглядел очень усталым.
   Ого! Медовый Голосок допущен в ближний круг?
   – Вы все-таки волшебница. Не могу представить, чтобы Мерседес кому-то покровительствовала.
   – Она добра ко мне, и я ей за это очень признательна.
   – Что ж, и я тоже. Во всяком случае, теперь у меня камень с души свалился. Ближе к делу. Вы знаете, куда вам предстоит отправиться?
   – В общих чертах. Амазонка. Сельва. Дом На Сваях.
   – Довольно исчерпывающе. Добавлю, что до ближайшего очага цивилизации можно добраться за четыре часа на моторке, а машины здесь не ездят. Сельва начинается прямо за оградой, Амазонка плещется под самыми окнами, а сваи достаточно крепки и прочны.
   – Мерседес мне рассказала.
   – Вас ждет…
   – Нечто вроде большого сбора всей семьи плюс именитые гости со всех концов света. Обед, барбекю на свежем воздухе, чай и танцы до упаду.
   – И еще мой день рождения.
   – Вот об этом Мерседес не упомянула. Это правда?
   – Нет. Я родился в августе. Просто мне всегда хотелось закатить шикарную вечеринку на свой день рождения, но слет семьи всегда проходит на три месяца раньше.
   – Звучит немного грустно.
   Джон не верил самому себе. Он с ней флиртует! Флиртует с незнакомкой, о которой знает только то, что у нее потрясающий голос!
   – Я привык. Не грущу. Немного о себе. Мне тридцать четыре, я бизнесмен восемь месяцев в году и проводник по сельве в остальное время.
   – Это я знаю. Хотите, устроим вам и день рождения?
   Джон в смятении запустил пальцы в густую шевелюру.
   – Пожалуй, для начала разделаемся с родственниками.
   – Конечно. Итак, вы согласны, мистер Карлайл?
   – Да. Сколько же будут стоить ваши услуги?
   Она назвала сумму, и Джон с уважением воззрился на трубку. Почувствовав паузу, его собеседница не занервничала, не смутилась, но сказала очень просто и прямо:
   – Я отвечаю за то, что делаю. Ваши гости останутся довольны, вы тоже. К тому же я отчитаюсь за каждый цент. Все лучшее всегда стоит дорого, вы согласны?
   – Конечно. Я же бизнесмен. Кстати, придется нанять для вашего гонорара инкассаторскую машину.
   – Обычно мне хватает сопровождающего до машины. Расскажите поподробнее, чего бы вам хотелось увидеть на праздничном столе?
   – А… вы успеете?
   – Мистер Карлайл, я же не с потолка беру суммы гонораров. О’Лири отвечают за свои слова.
   Они проговорили еще минут пятнадцать и распрощались, договорившись практически обо всем.
   Джон повесил трубку и несколько минут смотрел в темноту. Отлично. Просто отлично. Мерседес знает свое дело. Если эта девица хоть наполовину так хороша в деле, как утверждает, если у нее темные волосы и серые глаза и если ее фигурка напоминает статуэтку, то в августе он на ней женится. Шутка. Шутки шутками, а вообще-то он слишком давно пребывает в гордом одиночестве.
   Решено: если Морин О’Лири окажется под стать своему голосу, он с радостью падет в ее объятия.
   Не мешало бы, конечно, поинтересоваться и ее мнением на сей счет…
 
   Морин не спала всю ночь, а с пяти утра носилась словно заведенная по всему городу, последовательно вычеркивая пункты из списка, надиктованного Джоном Карлайлом. Потом Мерседес отвезла девушку на небольшой частный аэродром и усадила в самолет, куда уже было погружено все необходимое: скатерти и салфетки в вакуумных упаковках, горы ножей и вилок, фужеры для шампанского и бокалы для виски, ящики с самим шампанским, виски и вином, соусы, приправы, несколько громадных тортов, выпеченных этой ночью на заказ…
   Непосвященному человеку могло показаться, что перед Морин О’Лири поставлена абсолютно невыполнимая задача, но девушка была весела, словно птичка. Адреналин бродил в крови, спать не хотелось ни капельки.