– Обыкновенная леди, – поспешно выложил мальчишка, – туристка, небось богатая… выложила двадцатку и глазом не моргнула… с одной из тех яхт, которые пристают к берегу…
   – С яхты? – переспросил сутулый. – С какой яхты?
   – Я не помню…
   – А ты постарайся вспомнить. Для своего же блага.
   Голос у сутулого был такой спокойный, такой безразличный, что мальчишка перепугался еще больше и принялся рыться в своей памяти так, как будто от этого зависела его жизнь. Впрочем, она от этого и правда зависела.
   Он вспомнил, как та женщина спустилась к пирсу… как она прошла мимо военного катера, подошла к сходням и поднялась на красивый двухмачтовый корабль…
   – Это был гулет! – выпалил мальчишка. – Двухмачтовый туристский гулет…
   Он еще сильнее напряг память и вспомнил название, выведенное медными буквами на носу гулета.
   – Это был гулет «Принцесса Селина», – проговорил мальчишка с гордостью. – А теперь отпустите меня, сэр!
   – Погоди-ка, – процедил сутулый, – ты мне еще не все рассказал. Как выглядела та женщина?
   – Как выглядела? – Мальчишка задумался. – Обыкновенная туристка… как они все выглядят?
   Для него все туристы были на одно лицо, ну, разве что женщины отличались от мужчин, да и то не слишком: все мужчины щеголяли в шортах, а некоторые женщины носили юбки. А так – все тупые, богатые бездельники, у которых так легко выманивать деньги…
   – Все же как она выглядела? – настаивал сутулый. – Блондинка или брюнетка? Молодая или старая? Толстая или худая?
   – Старая! – не задумываясь ответил мальчишка. – Как Мелина из продуктовой лавки, ей уже скоро тридцать!
   – Вот как? – Сутулый усмехнулся уголком губ. – Значит, скоро тридцать? А насчет остального?
   – Ничего себе, – проговорил мальчишка, немного подумав. – Похожа на принцессу Пакахонтас из мультфильма!
   – Брюнетка, значит, – подал голос коротышка.
   – Точно, брюнетка! – подтвердил мальчишка, вспомнив, как ветер подхватил волосы той женщины, облепив ее лицо. – И волосы такие же длинные… только глаза темнее, и такая… – Он обрисовал в воздухе руками волнистый силуэт.
   – Фигуристая, значит, – добавил коротышка, – ну, такую найти будет нетрудно. Среди этих сушеных старых селедок молодая женщина не затеряется.
   – А теперь отпустите меня, господа! – заныл мальчишка. – Я вам рассказал все, что знал… вы же мне обещали…
   – Мало ли что мы тебе обещали. – Сутулый выразительно переглянулся с напарником поверх головы мальчишки. – Никогда не верь тому, что тебе обещают!
   И тут мальчишка завизжал так громко, что две горлинки, хлопая крыльями, взлетели со старой оливы.
   Сутулый тип от неожиданности ослабил хватку, мальчишка нырнул под его руку, высвободив ухо, и, петляя, как заяц, бросился в дальний конец переулка – туда, где в просвете между домами синело море.
   Коротышка дернулся было за ним, но понял, что это бесполезно, и махнул рукой.
   – Черт с ним, – проговорил он, покосившись на своего напарника, – пусть живет, он, по всему видать, парень неболтливый. Он напоминает меня в таком же возрасте…
   – Только мертвые не болтают, – недовольно протянул сутулый. – Впрочем, черт с ним, нам все равно некогда за ним бегать: нам нужно найти ту женщину с гулета…
 
   У себя в каюте Соня положила пластинку на столик у кровати. На вид ничего особенного: грязная дощечка, покрытая бурой коркой. Только необычно тяжелая для своих размеров. Соня поскребла пластинку ногтем, и тут же посыпались какие-то крошки и пыль. Она решилась и вымыла странную вещицу под краном с мылом, затем тщательно просушила. Вода в раковине была черная, и на полотенце остались грязные разводы. Соня покрутила пластинку перед глазами и протерла ее ваткой, смоченной французскими духами: больше у нее не было ничего подходящего. Духи почти кончились, а пластинка осталась какой была.
   Соня и сама не понимала, для чего возится с этой безделушкой. Столько времени потратила и денег. Не в том она положении, чтобы долларами разбрасываться, еще, может, начальник рассердится, что она в отпуск ушла накануне важного заказа, и вообще с работы уволит. С палубы уже слышался гонг на ланч, а Соня все не хотела признать, что мальчишка ее просто надул. Она перебрала косметичку и наткнулась на пузырек жидкости для снятия лака.
   – Рискнем! – произнесла Соня вслух и расстроилась: от одиночества она стала уже разговаривать сама с собой, а это ни к чему хорошему привести не может.
   Щедрой рукой она плеснула жидкости на пластинку, и через некоторое время от той отвалились многолетние наслоения. Соня протерла пластинку мягким полотенцем и обомлела.
   У нее на ладони лежала тщательно сделанная вещица, отсвечивающая тускло-желтым. Судя по тяжести, сделана она была из золота. Судя по тщательности обработки, вещь была ценной. Судя по толщине наслоений, она была старинной.
   На пластинке выгравирована была какая-то хищная птица с развернутыми крыльями. Клюв у птицы был воинственно изогнут, глаз смотрел прямо на Соню. Кто такой: орел, сокол? Ну, неважно. Над птицей всходило солнце, и лучи его заливали весь верх пластинки. А под ногами у птицы располагалась неполная луна. И в самом низу шли какие-то странные буквы: Соня, как ни щурилась, не смогла увидеть, какой это алфавит. Ну, не латиница и не кириллица, это точно. Квадратные какие-то буквы, странные…
   Гонг прозвенел второй раз, нетерпеливо, и Соне послышалось в нем негодующее: что, мол, такое, вечно ты копаешься, одну тебя ждем… Она схватила пластинку и заметалась по каюте, чтобы спрятать ценную вещь подальше. И снова пронзило ее странное чувство: она не могла и не хотела расстаться с этой вещью.
   Соня внимательно рассмотрела пластинку и заметила в верхней ее части небольшую дырочку. Очень кстати!
   Она сняла с шеи золотую цепочку и продернула ее в дырочку на пластинке. Хорошо, что цепочка не самая тонкая, а то бы не выдержала. Соня ощутила, как странная вещь легла в ложбинку на груди, там, где у нее было довольно большое родимое пятно в форме четырехконечной звезды, и прислушалась к себе. Очень комфортно, не тянет, не давит, даже приятно ощущать некоторую тяжесть. Еще пластинка казалась теплой – так быстро нагрелась, что ли…
   Соня взялась уже за ручку двери, чтобы идти, но остановилась и застегнула рубашку мужского покроя, которая была на ней, до самого горла. Чтобы никто не увидел ее приобретения. Это ее вещь, только ее, и она не собирается никому ее показывать.
   Снова Алекса взяли в оборот две сестры-близнецы, Соня была этому очень рада и послала через стол всем троим обворожительную улыбку. Вот пускай он теперь с этими двумя английскими гусынями звезды считает!
   После ланча она расположилась на корме в тенечке. Яхта тихо плыла вдоль берегов, было жарко, на небе ни облачка. Приходила Марианна, и Соня поскорее закрыла глаза, делая вид, что спит. Марианна потопталась рядом, покашляла деликатно, но Соня дышала ровно, и надоедливая тетка ушла. Убедившись, что никто ее больше не потревожит, Соня села в шезлонге, обняв колени, и уставилась на море за кормой.
   Солнечные зайчики плясали в волнах, совсем как тогда в Черногории, когда они первый раз ездили отдыхать с Егором. Впрочем, нет, первый раз они ездили в Турцию. Потом на Кипр, потом в Египет. Соне везде нравилось, везде, где был с ней Егор.
   Они познакомились шесть лет назад… ну да, как раз в июле была бы годовщина их знакомства, именно перед ней пришла к Соне домой Натэлла Александровна. Соня еще, идиотка этакая, обрадовалась ей, как родной, чай пить усадила. Чтоб ей тем чаем каждый день на том свете захлебываться!
   Соня на мгновение удивилась: раньше от таких воспоминаний начинало щемить в груди, перед глазами появлялась красная пелена, а в ушах – звон, теперь же вместо этого Соню охватила холодная злость. И лицо будущей, то есть бывшей своей свекрови она увидела перед собой четко, и все слова, что та говорила тогда, за чаем, услышала.
   – Ты должна понять его, девочка, – говорила Натэлла, – Егор давно уже перерос в этом городе все, у него другая дорога, другие масштабы. Там, в Москве, он достигнет значительных высот, он может получить то, что давно заслужил, то, к чему стремился многие годы. Ты, конечно, не можешь отрицать, что он очень много работал. И теперь, когда у него появился шанс, ты не должна ему мешать. Если ты его любишь, ты уйдешь в сторону. Уйдешь без скандалов и мелочных дрязг, я всегда знала, что в тебе есть душевное благородство…
   Она говорила и говорила, Соня слушала ее и впадала в какой-то гипнотический транс, пока чашка не выпала из ее рук и остывший чай не пролился на колени.
   Сейчас, как и тогда, Соня внезапно вздрогнула и очнулась. Исчезло стоявшее перед глазами лицо Натэллы, худое, смуглое, с множеством морщин, но следы былой красоты остались на этом лице. Красоты, но не доброты.
 
   Они с Егором познакомились случайно: Соня забежала к подруге, которая работала в банке, она подождала ее на выходе, и те двое вышли вместе. Ничего такого у них не было, просто приятельствовали, а подружка тогда как раз собиралась замуж за одного бельгийца, кстати, вышла вскоре и живет теперь в своей Бельгии, детей растит, не то двое у нее, не то уже трое…
   А тогда она говорила, что Егор буквально на следующий день выпросил у нее Сонин телефон. Соня и сама не могла так просто выбросить из головы Егора. Как же он был хорош! Как он ей нравился! Как она влюбилась после первого же свидания!
   Через месяц они стали жить вместе: он переехал в Сонину крошечную квартирку, что осталась ей от бабушки.
   Сонин отец умер рано, мама приняла его смерть плохо, никак не хотела смириться с одиночеством и едва ли не упрекала отца в том, что оставил ее одну и почти без средств. Соня пыталась как-то наладить отношения с матерью, но ее коробило от тех несправедливых слов, что бросала мать в сердцах.
   Прошел год, потом еще два, мать все не успокаивалась, только стала еще резче. Соне тоже надоело сдерживаться, несколько раз они крупно поговорили, после чего Соня занялась своими собственными делами: нужно было закончить институт и заработать хоть сколько-то денег на еду и одежду.
   Потом мать съездила в отпуск и вернулась оттуда повеселевшая, с блестящими глазами, а через некоторое время в дом стал захаживать Петр Степанович. Увидев его, Соня поскорее отвернулась, чтобы не рассмеяться. Петр Степаныч был низенький, кривоногий и плешивый, старше матери лет на десять. Видит Бог, Соня ничего не сказала, когда этот тип первый раз остался у них в квартире на ночь, и с матерью они этот вопрос не обсуждали. Справедливости ради следует отметить, что Петр Степаныч вел себя прилично. Он не лез к Соне с разговорами, не глядел на нее маслеными глазками, утром не стремился раньше ее занять ванную, не входил в ее комнату без стука и вообще входил крайне редко. Однако мать отчего-то вбила себе в голову, что Соня ее новоиспеченного мужа презирает и унижает. Пару раз она пыталась высказать все дочери.
   Благодаря ее стараниям атмосфера в квартире понемногу накалялась, так что, когда умерла бабушка, Соня тут же решила переехать в ее квартиру, не дожидаясь ремонта. Все трое приняли ее переезд с облегчением. Соня была занята работой и обустройством на новом месте, матери звонила редко. А потом в ее жизни появился Егор.
   Первый год они были счастливы узнавать друг друга. А может быть, это только Соня была счастлива, теперь уже не узнаешь… Хотя нет, несомненно, им было хорошо вместе, Егор ее любил. Или позволял себя любить, опять-таки теперь уже не спросишь.
   Егор работал в банке менеджером, потом стал старшим менеджером, потом каким-то небольшим начальником. Банк назывался Мосбизнесбанк, и в Санкт-Петербурге был его филиал.
   Егор часто ездил в Москву; сначала на день, на два, потом регулярно, каждую неделю по понедельникам. Он был поглощен своей карьерой, много работал, все время повышал свой профессиональный уровень, изучал английский. Соня его стремления понимала, она и сама хотела найти приличную, хорошо оплачиваемую работу.
   Постепенно Егор стал ездить в Москву на более долгое время: сначала на два дня, потом на три, потом это стало обычным явлением.
   «В Москве – все, – говорил он, – там сосредоточена вся активная жизнь, а у нас – так, отголоски, как круги, которые расходятся по воде от брошенного камня…»
   Шло время, Сонина влюбленность постепенно превратилась в сильное ровное чувство. Размышляя в одиночестве, когда Егор был в Москве, Соня поняла, что он ей очень подходит в качестве спутника жизни на долгое время.
   А что – годы идут, ей уже двадцать семь, пора определяться. Они любят друг друга, все у них хорошо – и в сексе, и вообще… Егор очень серьезно делает карьеру, так это же хорошо для семьи. Сейчас, конечно, время серьезных решений еще не пришло, но потом, через пару лет… Как раз тогда у него все определится с работой, можно будет подумать о квартире побольше.
   Раньше Егор жил вместе с матерью, Натэллой Александровной, бывшей балериной. Натэлла после ухода из театра не работала, пока не умер ее муж, известный балетмейстер. Потом она преподавала где-то танцы, пока Егор не стал зарабатывать приличные деньги.
   Натэлла Соне нравилась: творческая личность, интересная женщина, даже сейчас, в старости, в ней остались следы былой красоты. Натэлла к Соне относилась неплохо, принимала у себя, иногда они даже ходили куда-нибудь вместе: в театр, на выставки, если Егора не было в городе. В общем, Соня была уверена, что Натэлла не будет против их брака. Будущее было безоблачно.
   Потом Соне предложили работу в той самой фирме, где она сейчас, работы стало больше, так что, когда Егор стал ездить в Москву на всю неделю, Соня восприняла это довольно спокойно. Она была так занята в будни, что еле успевала к выходным привести себя в порядок. В будни скучать было некогда, зато как прекрасно было проводить выходные только вдвоем, жить друг для друга.
   О своей работе Егор рассказывал мало, Соня знала, что он стал там, в Москве, начальником отдела и есть возможность дальнейшего продвижения. Им было некогда разговаривать о работе, во всяком случае, Соня объясняла тогда его немногословность именно так.
   Недели мелькали незаметно, времена года сменяли друг друга очень быстро, Егор стал прихватывать иногда в Москве и выходные.
   В банке идет реорганизация, говорил он, нужно держать руку на пульсе, чтобы не упустить свой шанс. Соня тогда тоже закрутилась, да еще приближалось ее тридцатилетие, и она как раз хотела предложить Егору не устраивать пышного сборища в ресторане, а уехать вдвоем куда-нибудь далеко, к теплому морю, и чтобы они там были одни… А там уж поговорить серьезно по поводу их дальнейших отношений. Время пришло, пора определяться.
   Оказалось, он давно уже все решил. А Соню держал за полную дуру, каковой она и была.
   Да не была она дурой, тотчас поправила себя Соня, просто она Егору безоговорочно верила. Верила больше, чем самой себе. Ведь они были знакомы почти шесть лет, и за все это время он ни разу не дал ей повода усомниться в себе!
   Он не ревновал ее без причины и сам не ухлестывал за случайными женщинами, оказавшимися в компании. Не пялился на девиц, ни разу Соня не почувствовала от него запаха чужих духов, не находила затертый след губной помады. Конечно, она специально и не искала. У них все хорошо, считала она, редко, но так бывает. Егор занят работой и думает только о карьере, ему некогда, да и не к чему искать приключений на свою голову. Ей повезло.
   Ага, как же, повезло, как утопленнице.
   Тогда, слушая Натэллу, Соня до того растерялась, что с трудом понимала очевидное, так что Натэлле пришлось прекратить словесный понос и объяснить ей все, что называется, на пальцах: Егору предложили в банке место управляющего отделением, и он переезжает в Москву.
   «И что? – Соня по-прежнему недоумевала. – При чем тут я, разве я ему мешаю?»
   Натэлла посмотрела очень выразительно, потом посуровела и сказала, что она считала Соню умнее. Что в Москве дела делаются совсем не так, как у нас, что там все решают только связи и что, будь ты хоть семи пядей во лбу, без связей тебя даже в дворники не возьмут.
   – Вы хотите сказать… – до Сони с трудом, но дошло наконец.
   – Я знала, что ты все поймешь правильно! – Натэлла перевела дух.
   – Кто она?
   Натэлла тут же заговорила снова: торопясь, захлебываясь словами. Какая разница кто? Просто женитьба на ней поможет Егору сделаться управляющим. Ее отец – один из директоров банка, и назначение будет подарком молодым к свадьбе.
   Вот так вот.
   Соня закаменела. А Натэлла, видя, что Соня не орет и не бросается на нее с кулаками, ослабила контроль и проговорилась, что Егор упорно и целенаправленно окучивал эту девицу уже полгода, и вот его усилия увенчались успехом.
   Разумеется, Натэлла не называла вещи своими именами, и Соня вроде бы не прислушивалась, она пыталась удержать себя, чтобы не грохнуться в обморок прямо сейчас, перед этой стервой. Но все ее слова отпечатались в Сониной памяти, так что потом, когда она в тысячный раз прокручивала в голове этот разговор, в висках начинали стучать отбойные молотки, а перед глазами вставала красная пелена.
   Тогда же Соня, едва разжимая губы, сказала, чтобы Натэлла немедленно уходила. Та бормотала что-то про то, что Егор теперь долго не приедет и что у Сони остались какие-то его вещи, некоторые безделушки дороги ему как память, а Соне будет только хуже, если она станет на них постоянно натыкаться. У Сони, дескать, сейчас будет трудный период, она, Натэлла, все понимает: в общем, выяснилось, что Натэлла заботлива, как мать родная.
   Соня собрала последние силы и указала своей несостоявшейся свекрови на дверь.
   А потом начался полный кошмар. Было такое чувство, что ей в живот врезалась каменная баба, какой ломают старые дома. Врезалась, да так там и осталась.
   За что? – думала Соня, лежа ночью без сна. И тут же отвечала себе, что она тут ни при чем, что любовь к карьере оказалась у Егора сильнее всего. Ну ладно, допустим, но отчего же нужно было врать ей все эти полгода? Сказал бы сразу, объяснил, что хочет жениться по расчету и ухаживает за московской девицей…
   Неужели боялся, что Соня поедет в Москву бить ей морду? Или просто не хотелось трудного разговора, выяснения отношений? А может, обратно к матери не хотел переезжать… Шесть лет, шесть лет… и даже не нашел времени, чтобы поговорить по-человечески… Впрочем, вряд ли у них получился бы нормальный разговор.
   Сейчас Соня прислушалась к себе и ощутила, что нет у нее в груди никакой тяжести и сердце больше не болит, очевидно, море, на которое она смотрела уже несколько дней, почти не отрываясь, сделало свое дело. Море и не такое видело за много тысячелетий, перед ним все невзгоды кажутся ерундой.
   Конечно, противно думать, что тебя использовали и отбросили, как половую тряпку, как фантик от конфеты. Но, как справедливо заметила Ангелина, то, что случилось с Соней, – это не конец света.
   Конечно, хотелось бы отомстить Егору за подлость, но вряд ли она сможет это сделать – уровень не тот, теперь их дороги не пересекутся. Так что не стоит и ломать над этим голову. Нужно использовать эти дни для настоящего отдыха, а потом начинать жить самостоятельно, ни на кого не оглядываясь. Уж теперь-то она никому не станет верить, особенно мужчинам.
   На горизонте снова возникла Марианна. Чтобы она не привязалась с разговорами, Соня подняла оставленную кем-то книгу. Книга была английская и без обложки, так что Соня не знала ни автора, ни названия, однако раскрыла ее и начала читать. К собственному удивлению, ей стало интересно.
 
   – Долго ли еще нам суждено томиться в этой тюрьме? – спросил Рустичано. – Когда наконец мы увидим свет солнца?
   – То мне неведомо, – ответил тюремщик, хмуро глядя из-под низко нависших бровей. – Когда ваша родня заплатит выкуп господам из Синьории, тогда вас и отпустят. А мне до вас дела нет. Вы ли, другие ли пленники: мне все едино.
   – Как можешь ты быть так суров! – воскликнул пылкий венецианец. – Ведь ты такой же христианин, как мы…
   – Оставь его, – оборвал своего товарища по несчастью господин Марко. – Он простой человек и делает, что ему велят.
   Тюремщик бросил на венецианцев хмурый взгляд, вышел из камеры и запер за собою дверь.
   – У меня нет больше сил выносить эту муку! – проговорил Рустичано и заходил по камере, заламывая руки. – Увижу ли я когда-нибудь нашу благословенную Венецию? Увижу ли свою прекрасную Бьянку или мне суждено до конца своих дней просидеть в этом генуэзском узилище?
   – Потерпи, друг Рустичано, рано или поздно наши родичи заплатят генуэзцам, и нас выпустят на свободу…
   – Легко вам говорить, господин Марко, – вздохнул Рустичано, опускаясь на свою койку. – Вы человек немолодой, навидались в своей жизни всяческих чудес, а я почти ничего не видел… жизнь моя только началась, и вижу я, что ей суждено угаснуть среди этих мрачных стен!
   – Не болтай ерунды, друг! Если бы ты знал, какие тяготы приходилось мне сносить во время моих странствий… впрочем, я начал тебе рассказывать о них. Может быть, я продолжу свой рассказ, чтобы убить время, а ты запишешь его для своих детей? Перо у тебя легкое, слог хороший, а я пока что помню свои похождения, так что деткам твоим будет интересно почитать о них зимними вечерами…
   – Извольте, господин Марко. – Рустичано оживился, достал из своего сундучка перья и чернильницу, разложил на столе пергамент и приготовился писать. – Итак, мы закончили на том, что новоизбранный папа отправил вашего отца и дядю ко двору великого хана…
   – Совершенно верно. – Господин Марко задумался, словно мысленно перенесся во времена своей молодости. – Его Святейшество послал господина Никколо и брата его Матео ко двору великого хана и дал им свои верительные грамоты. Господин Никколо взял с собою своего юного сына Марко…
   – Вас, господин! – уточнил Рустичано, обмакивая перо в чернильницу.
   Господин Марко неодобрительно взглянул на своего сокамерника, словно тот помешал плавному течению его воспоминаний, и продолжил, глядя перед собой, словно читая книгу своей памяти:
   – Никколо, Матео и Марко взяли верительные грамоты Его Святейшества и отправились в путь из Константинополя. С собою имели они много дорогих товаров, чтобы продать их с выгодою и не бедствовать в дороге. Переправившись через Великое Море, пришли они в город Сарай, где правил татарский царь Берке. Этот татарский царь принял их с большими почестями. Никколо и его родичи одарили царя дорогими подарками, и он в ответ одарил их с великой щедростью, и многие товары купил у них по хорошей цене, и приблизил их к своей особе, и часто призывал к себе, и расспрашивал о жизни латинян и об их обычаях. Хотя и нравилось итальянцам гостить у царя, но им нужно было продолжать свой путь, дабы исполнить поручение Его Святейшества. Однако тут началась большая война между ханом Берке и его родичем, ханом Хулагу, царем восточных татар, так что идти дальше было опасно. Никколо и Матео посовещались друг с другом и решили, что негоже возвращаться в Константинополь, не выполнив поручение Его Святейшества, и отправились на Восток окольными путями.
   Господин Марко замолчал, словно вглядываясь в минувшее.
   – Что же было дальше? – поторопил его Рустичано.
   – Много дней шли Никколо, Матео и Марко по пустыне. Не было там ни городов, ни крепостей, только татарские кочевья, табуны коней, отары овец и войлочные юрты…
   – Юрты? – переспросил Рустичано, услышав незнакомое слово. – Что такое юрта?
   – Юрта – это складной татарский дом из жердей и войлока, – пояснил господин Марко, недовольный тем, что его перебили. – Когда татары переходят на новое место, они складывают юрту и грузят ее в свою повозку, на новом же месте снова ее ставят и живут в ней, как в настоящем доме, причем работу эту делают женщины.
   Слушай же, что было дальше. Много дней шли Никколо, Матео и Марко по пустыне и наконец пришли в Бухару. Бухара – богатый и прекрасный город, в нем множество красивых домов и тенистых садов, и в этом городе прожили итальянцы целых три года, потому что дальше идти они опасались по причине войны. Тем временем они продали много товаров по хорошей цене и завели знакомство с многими знатными татарами. По прошествии же трех лет в Бухару пришел посол Хулагу, царя восточных татар, направлявшийся ко двору великого хана Хубилая. Встретился тот посол с Никколо, Матео и Марко и очень подивился, поскольку никогда прежде не встречал латинян. И предложил он итальянцам идти вместе с ним к великому хану.
   «Послушайте меня, господа, – сказал тот посол Никколо и его спутникам. – Великий хан примет вас с почетом, ибо никогда не видел латинян. И будет вам большая прибыль, и ждет вас удача при дворе великого хана, а со мною путешествовать вам будет безопасно».
   Никколо и его спутники охотно согласились и отправились в путь вместе с татарским посланником…
   На улице наступил вечер, и в камере стало совсем темно, так что Рустичано не видел больше свой пергамент и не мог продолжать записывать рассказ своего сокамерника, так что им пришлось прерваться до утра.
 
   – Гляжу, вы обгорели… – раздался над Соней рокочущий баритон.
   Это Алекс подошел, как всегда, неслышно и сказал неприятное.
   – С чего вы взяли? – холодно удивилась Соня, отложив свою книгу.
   – А как же: сидите в тени, да еще и от солнца закрываетесь. – Он показал на ее наглухо застегнутую рубашку. Сам он, как обычно, был в своем невероятном костюме.