– Эй, эй, попридержите лошадей! – поднял руки Скарре. – Сколько раз ты уже кричал «волки!», когда тебе чудилось что-то похожее на то австралийское дело, Харри?
   – Трижды, – ответил Харри. – Как минимум.
   – А ведь в Норвегии серийных убийц до сих пор не бывало. – Скарре бросил быстрый взгляд на Братт – убедился, что она его внимательно слушает. – Может, это все из-за тех курсов по «маньяковедению», которые ты прошел в ФБР? Может, потому ты их видишь везде и всюду?
   – Не исключено, – подтвердил Харри.
   – Тогда позволь напомнить тебе, что за исключением парня, что бегал со шприцем за стариками, которые все равно вскорости должны были умереть, в Норвегии серийных убийц не было никогда. Эти ребята водятся только в США, да и то в основном в кино.
   – Неправда! – бросила Катрина Братт. Все разом повернулись к ней, и она подавила нервный зевок. – Они водятся и в Швеции, и во Франции, Бельгии, Германии, Англии, Дании, России и Финляндии. При этом известны только раскрытые преступления. О невыявленных данных предпочитают вслух не говорить.
   В темноте Харри не было видно, как покраснело лицо Скарре, зато он заметил, как тот агрессивно выпятил подбородок в сторону Катрины Братт.
   – У нас даже трупа нет, а таких писем я вам могу показать целый шкаф! – негодующе заявил Скарре. – Причем от людей, куда более свихнувшихся, чем этот… этот… Снеговик.
   – Штука в том, – сказал Харри, встав и подойдя к окну, – что наш псих проделал основательную работенку. Имя Мурри в газетах даже не упоминалось. Это был псевдоним Робина Тувумбы, который тот использовал, когда был борцом в передвижном цирке.
   Последний луч дневного света пробился сквозь облака. Харри посмотрел на часы. Олег очень просил выйти пораньше, чтобы успеть и на «Slayer».
   – С чего же начать? – спросил Бьёрн Холм.
   – Что? – переспросил Скарре.
   – С чего начнем? – исправился Холм, вспомнив про свой говор.
   Харри подошел к столу.
   – Холм еще раз осмотрит дом и двор Беккеров – как если бы это было место убийства. Мобильный и шарф проверить особо. Скарре, составь список осужденных ранее за убийство, насилие, подозреваемых…
   – …в подобных преступлениях и всякого остального сброда, который сейчас на свободе, – закончил за него Скарре.
   – Братт, садись за документацию по пропавшим женщинам и ищи общий рисунок.
   Харри ожидал неизбежного вопроса: «Какой рисунок?», но Катрина Братт только коротко кивнула в ответ.
   – О’кей, – закруглился Харри, – приступайте.
   – А вы? – спросила Братт.
   – А я пойду на концерт, – ответил Харри.
   Когда все вышли из кабинета, Харри уткнулся в свой блокнот, глядя на единственную сделанную им запись: «невыявленные данные».
 
   Сильвия бежала изо всех сил. Она бежала по направлению к деревьям, туда, где они росли гуще всего, грозно темнея на фоне сумерек. Бежала, чтобы спастись.
   Она не зашнуровала ботинки, и теперь они были полны снега. В руке Сильвия сжимала маленький топорик. Его лезвие покраснело от крови.
   Вчерашний снег, наверное, почти весь растаял, но это в городе, а здесь, в горах, в Соллихёгде, всего в получасе езды оттуда, он может лежать и до весны. Как же она жалела, что они переехали сюда, в это богом забытое место, на эти пустоши за поселком! Бежала бы она сейчас по асфальту, на котором не остается следов, по городу, чей шум заглушает шаги беглеца! В городе можно затеряться в огромной тесной людской толпе. А тут она совсем одна.
   Хотя нет.
   Не совсем.

Глава 8

День третий. «Лебяжья шея»
   Сильвия бежала к лесу. Становилось темно. Вообще-то она ненавидела ранние ноябрьские сумерки, но на этот раз ей все казалось, что темнеет недостаточно быстро. Темнота спрячет следы, укроет ее. Местность она знала как свои пять пальцев и была в состоянии сориентироваться, чтобы случайно не повернуть обратно к дому, прямо в лапы к… этому. Но вот незадача: за ночь снег изменил все вокруг, прикрыл камни – так хорошо ей знакомые камни – и сгладил все очертания. Да и сумерки стирали привычные приметы ландшафта. Где она? Сильвия постаралась подавить охвативший ее приступ паники.
   Она остановилась и прислушалась. Никого. Только ее захлебывающееся дыхание рвет тишину с таким звуком, с каким рвется бумага, в которую она заворачивает завтрак для ребятишек, собирая их в школу. Сильвия попыталась дышать ровнее. Кровь по-прежнему шумела в ушах, но она расслышала тихое журчание ручья. Ручей! Они всегда шли вдоль него, когда собирали ягоды, ставили ловушки или искали заблудившихся кур, которых – они это отлично понимали – на самом деле унесла лиса. Ручей бежал вниз, к грунтовой дороге, а по дороге рано или поздно проедет какая-нибудь машина.
   Шагов Сильвия больше не слышала. Ни звука ломающегося сучка, ни хруста снега под ногами. Может, ей удалось оторваться?
   Ручей тек словно по белой простыне, которой было выстлано дно лесного оврага. Сильвия прыгнула в воду. Ручей был мелкий – вода дошла до середины лодыжек и залилась в обувь. Стало так холодно, что даже мышцы свело, но она устремилась вниз по течению, высоко поднимая ноги, делая огромные шаги, сопровождавшиеся громким всплеском. Никаких следов! – победно думала она. И пульс успокаивался, несмотря на то что она продолжала бежать.
   Недаром в последние годы Сильвия проводила долгие часы в тренажерном зале местного торгового центра. Там она сбросила шесть кило, тело подтянулось, стало гибким – ей ни за что не дашь ее тридцати пяти лет! Об этом каждый раз говорил Ингве, с которым она познакомилась в прошлом году на психологическом тренинге по вдохновению. Где ее, собственно, и вдохновили на все остальное. Господи, если бы только она могла прокрутить часы назад! На восемь лет вспять. Она бы все сделала по-другому! Не вышла бы за Ролфа. И сделала бы аборт. Конечно, теперь, когда близнецы уже появились на свет, об этом невозможно даже помыслить. Но до того как она опросталась малышками – Эммой и Ольгой, – все было возможно, и тогда она не оказалась бы в этой тюрьме, которую так старательно выстроила вокруг себя.
   Сильвия наткнулась на ветку, свисающую над ручьем, и тут сквозь прижмуренные глаза увидела, как что-то мелькнуло, вероятно, какой-нибудь зверь выскочил к ручью и тут же скрылся в темноте леса.
   Надо бы ей быть поосторожней, не то покалечит ноги… Всего несколько минут прошло с того момента, когда она стояла в хлеву с окровавленным топором, а ей они показались вечностью. Она отрубила головы двум курам и собиралась взяться за третью, как вдруг за спиной раздался скрип двери. Сильвия невольно вздрогнула: все-таки она была дома одна, к тому же ни шагов, ни шума машины не слышала. Первое, что приковало ее внимание, был странный инструмент – металлическая петля на ручке. Похожа на петлю, которой ловят лис. Но когда тот, в чьей руке был этот инструмент, заговорил, Сильвия поняла, что охота идет за ней и умереть должна она.
   Причем ей даже объяснили почему.
   Она прислушивалась к этой сумасшедшей, но четкой логике, а кровь билась в ее жилах, будто уже готовясь свернуться. И тут ей объяснили, как она умрет. В деталях. А петля начала нагреваться: сначала она была красной, потом стала белой. И тогда Сильвия в панике протянула руку, нащупала рукоятку топорика прямо под поднятой рукой этого ненормального, ударила, увидела, как пиджак и джинсы разъехались в стороны, как будто она рванула молнию, а на обнажившейся коже появилась красная полоса. Он отшатнулся и сделал несколько шагов по залитому куриной кровью полу, а Сильвия не мешкая метнулась к задней двери сарая, что смотрела на лес. В темноту.
   Колени словно парализовало, одежда промокла насквозь. Но Сильвия знала, что грунтовая дорога совсем недалеко. А оттуда до соседней усадьбы – минут пятнадцать бегом. Ручей сделал петлю. Левая нога наткнулась на что-то под водой, раздался звук удара, она почувствовала, что кто-то схватил ее за ногу, и в следующее мгновение Сильвия Оттерсен приземлилась плашмя на живот, нахлебалась воды, отдававшей землей и гнилой листвой, и, помогая себе руками, встала на четвереньки. Она убедилась, что рядом по-прежнему никого нет, и волна паники отступила; оказалось, что нога прочно застряла. Она принялась щупать рукой, ожидая наткнуться на опутавшие ногу корни, но под водой оказалось что-то гладкое и прочное. Металл. Металлическая дужка. Сильвия пригляделась и увидела рядом глаза, перья и побледневший красный гребешок. Куриная голова. Не из тех, что она недавно отрубила. Эту принес сюда Ролф в качестве приманки. После того как в коммуне узнали, что за прошлый год лиса унесла у них шестнадцать кур, им разрешили расставить вокруг хутора – только не на тропинках, по которым людям могло прийти в голову прогуляться, – определенное количество лисьих капканов системы «лебяжья шея». Лучшее место для капкана – ручей, надо только умудриться установить его под водой так, чтобы снаружи торчала лишь приманка. Как только лиса примется за куриную голову, капкан захлопнется у нее на шее – зверь погибнет моментально.
   Рука продолжала щупать.
   В магазине «Все для охоты», где они покупали капканы, им сказали, пружина такая сильная, что запросто может сломать ногу взрослого человека. Правда, ее замерзшая нога не чувствовала никакой боли. Зато пальцы нащупали тонкую стальную проволоку, прикрепленную к «лебяжьей шее». Без инструментов, которые лежат в сарае, нечего и думать о том, чтобы раскрыть капкан. К тому же они обыкновенно приматывали его к дереву с помощью стальной проволоки, чтобы полумертвая лиса, или кто там в него попадется, не уковыляла вместе с капканом, который стоит денег. Рука скользила под водой вдоль проволоки, пока не наткнулась на металлическую табличку с фамилией владельца – их фамилией. Так положено по правилам.
   Сильвия вздрогнула. Что это хрустнуло вдалеке? Сердце опять заколотилось как сумасшедшее, а она все вглядывалась в сгущающуюся темноту.
   Окоченевшие пальцы нащупывали проволоку, разрывая снег на берегу ручья. Сильвия медленно выползла из ручья, волоча ногу с капканом. Проволока была примотана к стволу молодой, крепкой березы. Она пошарила под снегом и нашла петлю. Металл смерзся в прочный, неподдающийся узел. Ей надо распутать его и двинуться дальше.
   Снова треснула ветка. На этот раз ближе.
   Сильвия села, укрывшись за стволом березы. Попыталась убедить себя, что паниковать не надо, что узел распутается, как только она потянет за конец проволоки, что перелома у нее нет, а в лесу шумит какой-нибудь зверь. Она попробовала подцепить конец проволоки и даже не почувствовала боли, когда ноготь сломался почти посередине. Ничего не получается. Она наклонилась, и зубы хрустнули, когда она попыталась перекусить проволоку. Черт! Теперь она четко услышала неторопливые шаги по снегу и затаила дыхание. Шаги затихли где-то за стволом ее березы. Возможно, все дело в воображении, но ей показалось, что она слышит его дыхание, чувствует запах. Сильвия сидела не шевелясь. И тогда он двинулся дальше. Звук стал тише. Он удалялся. Она всхлипнула. Теперь ей надо освободиться. Одежда промокла, так что, если ее не найдут, за ночь она точно замерзнет насмерть. И тут ее осенило: топор! Она совсем забыла про топор. Проволока ведь тонкая. Положить ее на камень, пару раз хорошенько ударить – и она свободна. Топорик наверняка где-то в ручье. Она повернулась, опустила руки в черную воду и стала ощупывать каменистое дно.
   Ничего.
   В отчаянии Сильвия встала на колени, внимательно оглядывая снег, и наконец заметила лезвие топорика, мерцавшее в воде в двух метрах от нее. Почувствовав, как натянулась проволока, она легла плашмя прямо в ручей, так что талая вода забурлила вокруг, и рванулась как загнанный зверь. Не получается! Топорик слишком далеко. Ее пальцы хватали воздух в пятидесяти сантиметрах от него. Подступили слезы, но она загнала их обратно: еще успеет наплакаться.
   – Тебе это нужно?
   Она и не заметила, как перед ней посреди ручья очутилось сидящее на корточках существо. Оно. Сильвия отползла назад, но существо последовало за ней, протягивая топор:
   – На, возьми.
   Сильвия встала на четвереньки и взяла топор.
   – А что ты хочешь с ним сделать?
   Сильвия почувствовала подступающую ярость, которая часто следует за ужасом. На сей раз волна ярости была совершенно дикой. Сильвия прицелилась и взмахнула поднятой рукой с зажатым топориком, но проволока дернула ее назад, топорик чиркнул по темноте, а сама Сильвия снова оказалась в воде.
   Сзади тихо засмеялись.
   Сильвия обернулась.
   – Уходи, – простонала она, отплевываясь от крошек гравия.
   – Я хочу, чтобы ты ела снег, – произнес голос. Существо встало и на мгновение задержало взгляд на том месте, где ткань пиджака была разрублена.
   – Что? – выдавила из себя Сильвия.
   – Хочу, чтобы ты ела снег, пока не начнешь мочиться под себя. – Существо стояло за пределами круга, по которому могла двигаться Сильвия на своей проволоке, и рассматривало ее, наклонив голову. – Пока чрево твое не наполнится и не заледенеет так, что на нем уже не будет таять снег. Пока внутри тебя не будет сплошной лед. Пока ты не станешь самой собой. Настоящей. Той, которая ничего не будет чувствовать.
   Сильвия слышала каждое слово, но смысл сказанного ускользал от нее.
   – Никогда! – крикнула она.
   Существо сделало шаг в ее сторону, не выходя из журчащего ручья:
   – Кричи теперь, милая Сильвия. Потому что больше тебя никто не услышит. Никогда.
   Сильвия увидела в его руке все тот же странный инструмент. В темноте красной каплей светилась раскаленная петля. Когда она коснулась воды, раздалось шипение и вверх поднялся пар.
   – Ты будешь есть снег. Поверь.
   До парализованного сознания Сильвии медленно доходило, что ее часы сочтены. Оставалось только одно. Темнота быстро сгущалась, но Сильвия, сжимая рукоять топорика, все же попыталась сфокусировать взгляд на существе, которое стояло между деревьев. Она поднялась, пальцы кололо: к ним снова прилила кровь, как будто она тоже поняла, что это их с Сильвией последний шанс. Они с близнецами часто упражнялись в бросках: Сильвия швыряла топор в стену сеновала, где пятно краски изображало лису. И каждый раз, когда она попадала и кто-нибудь из детей вынимал топор и приносил обратно, близнецы победно кричали: «Ты убила зверя, ма! Убила зверя!»
   Сильвия осторожно выставила ногу вперед. Одного быстрого шага будет достаточно для оптимальной силы и точности удара.
   – Ты псих, – прошептала она.
   – А вот именно в этом, – сказало оно, как показалось Сильвии, с легкой улыбкой, – нет никаких сомнений.
   Топор запел низким голосом и пронзил густую, почти осязаемую темноту. Сильвия осталась стоять, отлично держа равновесие, ее правая рука была устремлена вслед смертоносному оружию. А оно просвистело между деревьями, срубило на лету тонкую веточку и исчезло в темноте, оставив лишь глухой звук, с которым топорик вонзился в снег.
   Она прижалась спиной к стволу березы и осела на берег ручья. На этот раз она и не пыталась задушить подступающие рыдания. Потому что теперь она точно знала. Больше ничего не будет.
   – Ну что, начнем? – мягко спросил голос.

Глава 9

День третий. Дыра
   – Правда, круто?
   Восхищенный голос Олега перекрыл шипение масла в «Кебабном дворе», который был еще полон народу: после концерта в «Спектруме» часть зрителей подалась именно сюда. Харри кивнул Олегу, а тот, все еще мокрый от пота в своей куртке с капюшоном, не переставал мелко подпрыгивать и все говорил, говорил, упоминая настоящие имена ребят из «Slipknot». Харри никогда о них раньше не слышал: на сцене они выступают в масках, информации на обложках альбомов мало, а нормальные музыкальные журналы про такие коллективы никогда не пишут. Харри заказал по гамбургеру и посмотрел на часы. Ракель обещала, что подъедет сюда ровно в десять. Олег продолжал болтать. Когда это произошло? Как двенадцатилетний мальчишка мог полюбить песни, в которых говорится о разных стадиях умирания, об отчуждении, холоде и всеобщем отчаянии? Возможно, Харри следовало бы озаботиться этим, но он не стал. Это была такая начальная ступень, одежда, которую парень должен примерить, чтобы посмотреть, подходит она ему или не подходит. Любопытство когда-то утихнет, и в его жизни появятся другие увлечения. Лучшие. И худшие.
   – А тебе тоже понравилось, да, Харри?
   Харри кивнул. У него не хватило смелости сказать, что ему концерт впрок не пошел: как только они смешались с толпой, наводнившей «Спектрум», у Харри началась паранойя, которая регулярно посещает выпивающих людей. А его она в последние годы не забывала и по трезвости. Так что, вместо того чтобы прийти в приподнятое расположение духа, он озирался, вглядываясь в сплошную массу лиц, четко чувствуя, что за ним наблюдают.
   – «Slipknot» рулят! – захлебывался Олег. – А маски ваще обалденные! Особенно тот, с длинным тонким носом. Похож на… на этого…
   Харри слушал вполуха, надеясь, что Ракель вот-вот появится. Воздух в забегаловке был густой и липкий, он ложился на лицо и губы тонкой пленкой жира. Харри попытался отбросить следующую мысль, но она уже была тут как тут, за углом: а хорошо бы сейчас выпить…
   – Это индейская маска смерти, – раздался женский голос позади них. – И вообще, «Slayer» был лучше «Slipknot».
   Харри изумленно повернулся.
   – Ребята из «Slipknot» уж больно выпендриваются, разве нет? – продолжала она. – Идеи у них вторичны, а сами они пустышки.
   На ней было черное облегающее блестящее пальто до пят, застегнутое до самого горла. Из-под пальто виднелись лишь черные ботинки. Бледное лицо, подведенные глаза.
   – Никогда бы не поверил, – пробормотал потрясенный Харри, – что ты любишь такую музыку!
   Катрина Братт улыбнулась:
   – Зато я зрю прямо в корень противоречий.
   В дальнейшие разъяснения она вдаваться не стала, а только жестом заказала минералку.
   – «Slayer» – отстой, – еле слышно промямлил Олег.
   Катрина обернулась к нему:
   – А ты, должно быть, Олег.
   – Да, – тихо ответил парень, подтягивая свои камуфляжные штаны. Внимание со стороны взрослой женщины ему и нравилось, и не нравилось. – А откуда вы знаити?
   – «Знаити»? – не переставая улыбаться, переспросила Катрина. – Ты же из Хольменколлена, ты должен произносить «знаете». Это Харри научил тебя говорить как на восточном побережье?
   У Олега кровь прилила к щекам.
   Катрина громко засмеялась и легко дотронулась до его плеча:
   – Извини, я просто любопытная.
   Мальчик покраснел так густо, что белки глаз засверкали на лице, как у негра.
   – Я тоже любопытный, – сказал Харри, протягивая Олегу кебаб. – И вот мне интересно, неужели ты уже отыскала общий рисунок, как я тебя просил, Братт? Если уж у тебя достало времени сходить на концерт. А?
   Харри посмотрел на нее так, что она тотчас поняла: задирать паренька не следовало.
   – Кое-что нашла, – сказала Катрина, открывая бутылку «Фарриса», – но ты сейчас занят, так что давай перенесем разговор на завтра.
   – Я не настолько занят, – нахмурился Харри и тут же позабыл о пленке жира и духоте.
   – Вообще-то это конфиденциальная информация, а тут народ повсюду, – оглянулась Катрина. – Но пожалуй, я могу прошептать тебе на ухо пару ключевых слов.
   Она наклонилась ближе, и сквозь запах кипящего масла он уловил аромат духов, почти мужских, и ее жаркое дыхание:
   – Прямо у входа стоит черный «фольксваген-пассат». За рулем сидит женщина, которая давно пытается привлечь твое внимание. Я так понимаю, это мать Олега…
   Харри резко выпрямился и посмотрел в окно. Ракель вывернула руль и подняла на него глаза.
 
   – Не испачкай тут ничего, – проворчала Ракель, когда Олег с кебабом в руке прыгнул на заднее сиденье.
   Харри стоял у открытого окна. На ней были простые светло-голубые джинсы. Он их хорошо знал. Знал, как они пахнут и как по ним скользит ладонь или щека.
   – Как концерт? – обратилась она к Харри.
   – Спроси Олега.
   – А что это за группа-то? – Ракель посмотрела на Олега в зеркало заднего вида. – Мне показалось, народ немножко странновато одет.
   – Красивые песни про любовь и все такое, – ответил Олег и быстро подмигнул Харри, как только мать отвернулась от зеркала.
   – Спасибо, Харри, – поблагодарила Ракель.
   – Не за что. Езжай аккуратнее.
   – А кто та женщина?
   – Коллега. Новенькая у нас.
   – Да? А такое впечатление, что вы уже хорошо знакомы.
   – Почему?
   – Вы… – Она осеклась. Потом медленно покачала головой и засмеялась. Это был низкий грудной смех, идущий, казалось, прямо от сердца. Уверенный и растерянный одновременно. Смех, в который Харри однажды и влюбился. – Прости, Харри. Спокойной ночи.
   Стекло поползло вверх, черный автомобиль соскользнул с тротуара и уехал.
   Харри неспешно двинулся по Бругата. На каждом шагу здесь были забегаловки, кафе и бары, сквозь открытые двери которых лилась музыка. Он решил было выпить кофе в «Теддис софтбаре», но потом счел идею неважной и прошел мимо.
 
   – Кофе? – удивленно переспросил парень за стойкой.
   Из музыкального автомата лилась песня Джонни Кэша, и Харри поднес палец к губам.
   – А что, есть предложение получше? – услышал Харри собственный голос, знакомый и незнакомый одновременно.
   – А то! – ответил парень и откинул сальные волосы назад. – Свежесваренного кофе нет, так что как насчет свеженалитого пивка?
   Джонни Кэш пел о Боге, крещении и новых высотах.
   – Отличная мысль, – согласился Харри.
   Парень просиял.
   Тут Харри почувствовал, что в кармане завибрировал мобильный. Он схватил его так резко и жадно, будто этого звонка как раз и ждал.
   Это был Скарре.
   – Мы только что получили заявление о пропаже человека. Вроде подходит: женщина, замужняя, двое детей. Несколько часов назад муж и дети вернулись домой, а ее уже не было. Живут в лесах, в Соллихёгде. Никто из соседей ее не видел, а на машине она уехать оттуда не могла, потому что машина была у мужа. Да и на дороге никаких следов не обнаружено.
   – И следов пешехода?
   – Нет. Там в горах до сих пор лежит снег.
   На стол перед Харри с характерным звуком встал полулитровый бокал.
   – Харри? Ты слушаешь?
   – Да-да. Я просто думаю.
   – О чем?
   – Есть там снеговик?
   – Что?
   – Снеговик!
   – Мне-то откуда знать?
   – Так поедем сейчас и выясним. Садись в машину, подберешь меня на Стургата.
   – А завтра мы этим не сможем заняться, Харри? Я тут на вечер раздобыл себе телку и собираюсь потрахаться, а ту бабу только заявили в поиск, так что пока не горит.
   Харри взглянул на каплю пивной пены, которая змеей поползла по стенке бокала.
   – Вообще-то, – пробормотал Харри, – горит, причем дьявольски.
   Бармен изумленно смотрел на нетронутые пол-литра пива, пятидесятикроновую купюру, лежащую на стойке, и на широкую спину, которая уже исчезала в дверях, откуда лился голос Джонни Кэша.
 
   – Сильвия не собиралась никуда уходить, – твердо сказал Ролф.
   Ролф Оттерсен был худ до костлявости. Фланелевая рубашка застегнута на все пуговицы, а из воротника торчит голова на тощей шее. Похож на какую-то болотную птицу, решил Харри. Из рукавов рубашки высовывались небольшие руки с длинными тонкими пальцами, находившимися в беспрестанном движении. Ногти на правой руке были длинные и острые, как когти. Глаза казались большими за толстыми стеклами круглых очков в простой стальной оправе – такие были популярны у радикально настроенной молодежи в шестидесятые годы. Плакат на горчичного цвета стене изображал индейцев, несущих анаконду. Харри узнал обложку альбома Джони Митчелла, который вышел еще в каменный век хиппи. Рядом с плакатом висела репродукция известного автопортрета Фриды Кало. Женщина-лидер, подумал Харри. Картину-то наверняка выбрала жена. Пол был из неструганых сосновых досок, а освещалась комната целым собранием древних парафиновых ламп и светильников из коричневой глины, сделанных, похоже, руками обитателей этого дома. В углу у стены стояла гитара с нейлоновыми струнами. Вот, оказывается, почему у Ролфа Оттерсена такие ногти.
   – Вы уверены, что она не собиралась никуда уходить? – переспросил Харри.
   На журнальном столике перед ним лежала фотография жены Ролфа, снятой с детьми, десятилетними близнецами Эммой и Ольгой. Сильвия Оттерсен смотрела на мир большими сонными глазами, какие бывают у людей, которые всю жизнь носили очки, а потом перешли на линзы или сделали лазерную коррекцию зрения. У девочек глаза были точь-в-точь как у матери.
   – Да. Она бы предупредила, – ответил Ролф Оттерсен. – Оставила бы записку. С ней что-то случилось.
   Несмотря на отчаяние, голос его был тих и мягок. Ролф Оттерсен вынул из кармана брюк носовой платок и поднес к лицу. На бледном худом лице нос казался невероятно огромным. Он по-простому, трубно высморкался.
   В дверь просунул голову Скарре:
   – Приехали кинологи, привезли пса-трупонюха.
   – Начинайте, – приказал Харри. – Со всеми соседями поговорили?
   – Угу. По-прежнему ничего.
   Скарре закрыл дверь, и тут Харри заметил, что глаза Ролфа Оттерсена за стеклами очков стали еще больше.
   – Трупонюха? – прошептал он.
   – Это просто выражение такое, – ответил Харри и отметил про себя, что надо бы сделать выволочку Скарре, пусть поработает над формулировками.
   – То есть вы эту собаку используете и когда ищете живых людей? – умоляющим голосом спросил несчастный муж.