– А что значит, что тебе жить лишь до первого снега?

– Меньше, – поправил Мрак. – Сказано, что снега уже не увижу. Это значит, что помереть могу прямо сейчас.

Зализняк встревожился:

– Не вздумай! Мне одному тащить этого кабана?.. Уж побарахтайся. Впрочем, от судьбы не уйти. Ты, как я вижу, не больно убиваешься?

Мрак помолчал. Солнце уже висело над краем земли, и его лицо в багровом свете выглядело зловещим и печальным.

– Рождают нас, – ответил он нехотя, – нашего согласия не спрашивая. Не спрашивая, где, у кого, в какой семье, у знатных или простолюдинов нам желательно появиться на свет. Но чтобы исправить эту неправду, а это великая кривда, Род и дал нам свободу умереть так, как захотим.

– Ну… – протянул Зализняк озадаченно, – он дал не так уж и много.

– Мрут все. От смерти не уйти, не откупиться. Но мрут по-разному. Один в плаче, другой – смеясь, за одним жалеют родные, а то и все село, а за другим и жаба не кумкнет. Или даже вздохнут с облегчением. С появлением на свет ничего не поделаешь, но уйти человек должен стремиться по-людски. Достойно. Красиво. Гордо. Времени на подготовку хватает: вся жизнь.

Помолчали, быстро копили силы. Зализняк сказал со вздохом:

– Вижу, ты это обдумывал долго.

– Не зря.

– Нет, правда. Как говоришь: эка невидаль родиться, но дай нам Род достойно умереть?

– Точно, Зализняк. Но что будем делать с этим боровом?

Зализняк тоже посмотрел на заходящее солнце:

– Надо бы прикончить…

Додон взмолился:

– Не убивай. Что хочешь возьми. Хочешь, воеводой сделаю?

Зализняк отмахнулся:

– Да знаю я твое слово. Наслышан. Тут же велишь зарезать… Просто я уже убил сегодня троих. И так по колено в крови. Что будем делать с ним, Мрак? Может, в самом деле удивим белый свет? Возьмем и отпустим?

– Да черт с ним, – согласился Мрак. – Сгинем так сгинем!.. Мне, как я уже сказал, все одно близкая смерть на роду писана.

– Кому только не писана, – хмыкнул Зализняк. – Разве что тем, кто не живет… Не смерть страшит – проигрывать не люблю! Если поймают или прибьют, то это ж то самое, что двадцать два очка выпадет!.. Понимаешь?

Додон дрожал, умоляюще переводил круглые от ужаса глаза с одного на другого.

– Ну… не совсем. Эй, светлый тцар!.. Давай-ка твою харю тряпкой замотаем. А руки свяжем за спиной, чтобы не сразу на волю…

Зализняк умело заткнул Додону рот кляпом, завязал для надежности платком. Руки закрепили сзади. Мрак предложил:

– А не проще присобачить его к дереву?.. Места здесь людные. Даже слишком.

Зализняк сказал, задумчиво глядя на бледного Додона:

– Хорошо, ежели освободят. А ежели камнями закидают? Могут еще детей водить, показывать. У нас как-то медведь сидел на цепи… Такое вытворял!

– Закидают так закидают, – равнодушно сказал Мрак. – На себе узнает, какой из него отец народа. Прибьем гвоздями?

– Разве что деревянными, – согласился Зализняк.

Тцаря трясло, как грушу, которую дергал разъяренный медведь. Мрак со злостью потрогал железный ошейник.

– И над большим муравейником, – предложил он. – Мне один волхв говорил, что муравьи в любой, даже самой зачуханной стране водятся. Как и люди.

– Неплохо, – согласился Зализняк. – Только, если первыми отыщут те, что не прочь сами прирезать?

– Гм… Они или волки. Да и шакалы мигом живот раздерут, кишки повытягивают, еще и драться за них будут… Загрызть не смогут, до горла не допрыгнут… или допрыгнут?.. Нет, скорее всего, не допрыгнут… Ну, а до чего достанут – отгрызут начисто.

Глаза пленника вылезали из орбит, смотрел умоляюще, падал на колени. Мрак махнул рукой:

– Лады. Стреножим, как коня на выпасе. Далеко не уйдет. Да еще с таким пузом. Зато если сюда будут идти артанцы или еще кто, то наш тцар-батюшка в кустах пересидит. Все же не будет на наших душах греха! Слово дали – слово сдержали… Хотя… гм… сейчас понимаю тех, кто говорит, что своему слову хозяин: сам дал – сам взял.

Оставив тцаря, они нырнули в кусты и побежали по ручью вверх по течению. Теперь, когда с ними не было пленника, мчались легко. Багровый шар, немыслимо огромный, уже опустился за виднокрай, теперь бежали прямо в красное небо, где темнели редкие комья облаков.

Сумерки опускаются медленно, но за ними придет ночь, а за ночь можно уйти далеко… И вдруг резко и страшно проревели трубы, а внизу в распадке раздался радостный клич. Оба поняли, похолодев, что тцаря, скорее всего, нашли. Чересчур быстро.

– Везет же дурням, – процедил сквозь зубы Зализняк.

– Дурням завсегда везет, – согласился Мрак.

Зализняк неожиданно улыбнулся, что было непривычно видеть на его изможденном перепачканном лице:

– Да, боги яснее ясного говорят, что мы – умные. И что вывернемся сами.

– Они сейчас глядят и заклад держат, – буркнул Мрак.

– Как думаешь, сколько?

– Сто к одному.

Зализняк подумал, кивнул:

– Я бы даже поставил тысячу к одному. Конечно, тысячу – на нас.

И сам засмеялся своей шутке.

С той минуты кольцо все сжималось. То с одной стороны, то с другой доносился лай своры гончих, даже слышались далекие крики.

– Вижу домики! – воскликнул Мрак.

– К черту! – прохрипел Зализняк.

Они бежали некоторое время молча. Мрак на миг выглянул над верхушками кустов, ахнул:

– Там… дымок над крайним домом!

– Ну и что?

– Кузня!

Зализняк огрызнулся:

– Подковаться хочешь?

– Ошейник, – бросил Мрак люто. – Он давит меня!.. Я хочу избавиться.

Зализняк на бегу бросил короткий взгляд:

– Да, шея у тебя бычья. Но тебя это даже украшает! Еще бы кольцо в носу… Эй-эй! Ты всерьез? Коваль шею попортит, когда будет срубать!.. Да и собаки задницу изгрызут.

Но Мрак, не слушая, уже покинул ручей и несся по тропе к кузне. Зализняк выругался, затравленно огляделся по сторонам, но побежал следом. Собачий лай становился все громче.

Мрак ворвался в дымное помещение, едва не вышиб дверь. Жарко полыхал горн, мальчишка уныло дергал за веревку, раздувая угли, а посреди высилась на широком пне массивная наковальня. Сухопарый низенький коваль ловко поворачивал брызжущую жаром заготовку, держа в длинных клещах, а могучего вида подмастерье мерно бухал тяжелым молотом.

Мрак гаркнул с порога:

– Бросай соху, хватай зубило!.. Если сейчас не собьешь ошейник…

– То что будет? – поинтересовался коваль насмешливо. – Тебе придется положить голову. А я могу и промахнуться!

– Но не промахнусь я, – бросил с порога Зализняк.

Мрак поспешно опустил голову на горячую наковальню. Даже не поморщился, когда обожгло щеку. Ковали переглянулись, смерили взглядом острый меч в руках Зализняка, замедленными движениями начали перебирать клещи, зубила. Собачий лай становился все громче.

Мрак ощутил острую боль, выругался. От второго удара железо сплющилось сильнее, он ощутил, как потекла теплая струйка.

– Опять палачи… – прохрипел он. – Если не собьете за третий удар…

Но не сбили ни за третий, ни за пятый. Мрак почти терял сознание, когда бухнуло особенно больно, но тут же словно на горле разомкнулись сильные хищные пальцы. Он шумно вдохнул воздух, перед глазами еще стоял багровый туман, мелькали слабые тени. Послышался неторопливый голос коваля:

– Теперь ты, чубатый?

И резкий голос Зализняка:

– Да? Не знаю, зачем он такое вытерпел, но у меня здоровье хлипкое.

– Вытерпишь, – буркнул Мрак.

– Нет, я всегда мечтал о подобном, – ответил Зализняк, пятясь. – Тут и буковки какие-то… Может, читать научусь.

Лай, который одно время вроде бы удалялся, теперь приблизился вплотную к кузне. Зализняк ухватил Мрака за локоть, рванул к двери. Они вывалились на простор, хватая ртами свежий воздух, и в это время издалека донесся ликующий вопль:

– Вот они!.. Хватай!.. Куси… рви, убивай!

Лай стал оглушительным. Затрещали и заколыхались кусты. Мрак, держась за горло, кровь капала с пальцев, прохрипел:

– Разделимся…

– Авось у Ящера свидимся! – крикнул Зализняк.

Они бросились к кустам, Мрак крикнул напоследок:

– Дайся живым!.. Обязательно сдайся!

Свистнули стрелы. На голову Мрака упала зеленая веточка. Кусты затрещали, он вломился всем грузным телом. Вдогонку пронеслись стрелы, с силой врезался в зеленую стену дротик, исчез.

Зализняк побежал в другую сторону. За Мраком ушла большая часть погони, но и на него оставалось не меньше дюжины воинов с собаками, а дальше было видно плотную цепь всадников!

Зализняк перебил собак, дрался отчаянно, поднявшись на обломок скалы. Трое лежали с разрубленными головами, еще четверо корчились на земле, зажимая раны, когда их вожак, Руцкарь Боевой Сокол, гаркнул зло:

– Да черт с ним!.. Не удается взять живым, за мертвого тоже платят! Добить его стрелами!

Лучники быстро натянули луки. Пока они выхватывали стрелы, Зализняк вспомнил странные слова лохматого соратника, крикнул:

– Эй, плешивые!.. А я как раз надумал сдаться.

Лучники, держа его на прицеле, нерешительно оглядывались на воеводу. Тот заколебался. За живого награда была обещана вдвое больше. Но если это опять какая-то хитрость…

– Бросай оружие! – потребовал он.

– Возьми, – ответил Зализняк, пожимая плечами. – Разве это оружие? Вот в моих краях куют так куют!.. Два раза в землю закапывают, чтобы ржа всю гниль выела.

Он швырнул меч ему под ноги. Руцкарь Боевой Сокол отпрыгнул, будто ему метнули ядовитую змею. Подозрительно оглядел Зализняка:

– А еще что у тебя есть?

– Только моя отвага, – ответил Зализняк скромно. – Но у кого ее нет, тому и моя не поможет.

– Что не поможет? – не понял Руцкарь.

– Сокол на лету бьет, а ворона и сидячего не поймает.

Он шагнул вперед и вытянул руки. Однако к нему подкрались, словно надо было еще ловить. Зализняк презрительно улыбался. Его схватили, связали накрепко, избили ногами, лишь затем перевели дыхание, привели коней и привязали к свободному.

Прибежал один из стражей, мокрый от пота, запыхавшийся:

– Второй… как-то… ускользнул!

Руцкарь ахнул, переменился в лице:

– Как? Он не мог уйти!

– Но… его там не оказалось.

– Там было сто человек! Мышь бы не проскользнула!

Воин угрюмо потупился:

– Мы заметили, куда скакнул в кусты… И тут же окружили тройным кольцом! Но когда сошлись, то в середке никого не оказалось.

– Значит, проскользнул между вами!

– Мы шли плечо к плечу. Спугнули рябчиков, трех зайцев, растоптали птичьи гнезда… да еще волка разбудили… Огромный, черный, страшный!

Руцкарь спросил с недоумением:

– Волк? Да еще черный?

– Огромный, – охотно объяснил страж. – Наверное, из кустов наблюдал за кузней. Там кобыла с молодым жеребенком привязана… Выскочил, когда спугнули, мы сами едва заиками не стали!.. А больше никого не было. Клянусь, все шли так, что друг друга видели. В землю зарылся, что ли?

Зализняк скалил зубы. Если проиграл, то лишь наполовину. Приятно знать, что второй ускользнул. Пусть ненадолго, от такой погони уйти трудно, но сейчас и такая мелочь – победа.

Руцкарь подошел, с наслаждением ударил по лицу:

– Зато для тебя все кончено. Не понимаю, зачем бросил меч? Теперь с тебя шкуру будут снимать по клочку в день, а глаза выкалывать медленно, неспешно…

Мороз пробежал по коже. Он сплюнул кровь из разбитого рта, ответил весело:

– А чтобы у вас работы было больше. Это ж надо еще довезти! А я буду плевать на вас.

Руцкарь снова ударил его по лицу, заорал зычно:

– По коням!.. Возвращаемся во дворец.

Небо потемнело, бледный серпик сперва едва виднелся, а теперь налился оранжевым светом, блистал нестерпимо. Проступили первые звезды.

Они ехали по горной круче, тени в щелях стали совсем черными. Тропинка была узкая, кони ступали осторожно, по одному, когда спереди неожиданно выметнулся огромный черный волк. Красная пасть была распахнута, как ворота в ад, белые зубы блестели, словно ножи. Молча, как смерть, он метнулся на коней.

Зализняк услышал дикое ржание. Кони становились на дыбы, пятились. Копыта скользили по круче, и вот уже три первых всадника вместе с конями сорвались в пропасть. Волк с рычанием наступал, делал вид, что собирается прыгнуть и вцепиться в горло. Кони пятились в смертельном ужасе, камни выворачивались из-под копыт, грохотали по склону в бездну, а следом срывались все новые кони с седоками.

Наконец Руцкарь выхватил меч и попытался достать зверя. Волк молниеносно скользнул под брюхо коня, явно вонзил зубы, ибо конь завизжал как поросенок, дико скакнул, его задние копыта заскользили по камням. Руцкарь метнул себя с конской спины, а тот с жалобным ржанием сорвался в бездну. За собой потащил и запасного, на котором сидел Зализняк.

Зализняк в отчаянии качнулся вправо, больно ударился, ощутил, как дернуло и потащило вниз, но зацепился за камни, ремень лопнул, и он остался, зажатый между двумя обломками скалы.

– Это демон, а не волк! – вскрикнул Руцкарь. – Но будь даже вожаком демонов, меня не испугать!

Сильно хромая и выплевывая кровь из разбитого при падении рта, он двинулся на волка. Тот лишь мгновение смотрел на него желтыми волчьими глазами, затем гигантским прыжком оказался на Зализняке. Тот зажмурился и закрыл глаза. Донесся злой крик Руцкаря:

– Жри его, жри!.. Это похуже, чем содрали бы заживо кожу!

Зализняк чувствовал частое жаркое дыхание зверя. Сильная лапа наступила на грудь, едва не ломая кости. Острые зубы скользнули по груди, резануло клыком, затем зубы сомкнулись на руке. Зализняк снова ощутил боль, стиснул зубы, собираясь без крика превозмогать боль, когда зверь откусит руку… но боли не было.

Он открыл глаза, чувствуя странное облегчение. Зверь уже покинул его, прыгал среди камней, делая вид, что собирается напасть на воеводу. Тот кричал и отмахивался мечом. А на своей груди Зализняк обнаружил обрывки ремня, перегрызенного волчьими зубами. Руки тоже занемели, но путы на них ослабели.

Еще не веря себе, поднялся. Клочья ремней упали на землю. Он подобрал меч, все еще почти не чувствуя онемевших рук. Волк отступал, а воевода с дикими криками теснил, всякий раз попадая мечом по камням.

– Дивные дела твои, – сказал Зализняк дрожащим голосом.

Он поймал лошадь, вскинул себя на ее спину. Назад дороги нет, там целый отряд стражи и загонщиков, но впереди сражаются волк и воевода…

Была не была! Он гикнул и направил коня вперед. Волк отодвинулся, давая дорогу испуганному насмерть коню, а когда воевода запоздало оглянулся, Зализняк уже проносился мимо.

Конь освобожденно пронесся вперед в черную ночь. Зализняку показалось, что странный волк проводил его долгим насмешливым взором.

Глава 6

Мрак, забившись в глубокую нору, зализывал раны. Три от стрел, но самая болезненная – четвертая, когда кузнец впопыхах прищемил ему горло, едва не лишив жизни. Но все заживет как на волке, а шерсть встает дыбом только при воспоминании об ошейнике раба.

Надо же, попал в страну, где железа больше, чем бронзы! Даже больше, чем меди. Богатая страна, ибо железо дорого… Правда, говорят же, что в Куявию рухнула целая железная гора с небес. Он слышал, но считал брехней… А здесь даже ошейники рабов из железа, что едва не привело к гибели. Будь из любого другого металла, давно бы перекинулся волком и поминай как звали, но железу дана власть удерживать каждого в той личине, в какой застало!

Он облизал капли крови, задумался. После того как расстался с Олегом и Таргитаем, поиски той самой девы, которую видел на жертвенном камне Перуна, завели в эту страну. Здесь-то и увидел ее… или не ее, а лишь похожую, но именно это и погубило. Ошалелый, ничего больше не видя, неосторожно протиснулся вперед, толкаясь и наступая на ноги боярам, что-то нарушил, что-то сломал… Едва ушел. И почти сразу же попался во сне, как глупый волчонок… Словом, кто заступится за чужака, внесет залог или выкуп? Надели железный ошейник, что не давал обратиться в волка, и так пришлось грести на быстром корабле с длинными веслами.

Но сейчас на свободе. А прекрасная незнакомка, судя по ее богатой одежде, живет во дворце, что на горе. Там пять кордонов стражи, там охрана, там мышь не проскользнет незамеченной. А уж волк и подавно.


Теперь ночами он часто подкрадывался к стенам города, смотрел на дворец. Облитый лунным светом, тот стоял на высокой горе, по широкой лестнице даже в глубокую ночь проходили люди с факелами в руках, а в освещенных окнах мелькали изломанные человеческие фигуры.

Иногда ему казалось, что угадывает ее появление, и тогда его сердце начинало стучать с такой силой, что в эти минуты его можно было брать голыми руками. Если ветерок доносил со стороны детинца запахи, он всякий раз вычленял из них едва уловимый аромат ее кожи. По телу пробегала сладкая дрожь, он вскидывал морду к луне и выл в тоске и безнадежности. Она, чистая и светлая, во дворце среди людей, а он, лохматый волк, в темном лесу!

Встречая людей, всякий раз сворачивал в кусты и подолгу крался в сторонке. Разговаривали о житейских мелочах, перемывали друг другу кости, но Мрак собирал знания по зернышку, и к тому, что узнал на веслах, добавилось достаточно камешков, чтобы увидеть полную картину.

В Артании, где больше степи, народ привычно кочует, там самое большое и воинственное войско, люди там горды отвагой и воинской доблестью. Только земледелием стали заниматься тоже, из-за чего в самой Артании вспыхивают стычки между скотоводами и осевшими родами.

В Куявии, где половину страны занимают горы, народ растит хлеб и пасет скот, а в горах ищет металл, золото, редкие камни. Высоко в горах живут Змеи Горынычи. Прежние племена приносили им жертвы, но отважные охотники сумели пробраться в отсутствие родителей к гнездам, похитили первых крохотных детенышей. Змеи росли, считая родителями семьи охотников, затем, к удивлению и страху жителей долины, однажды увидели пролетающего Змея, на спине которого сидел человек! И этот человек не был добычей, он весело орал им и махал рукой.

Так в Куявии к прежним чародеям и волшебникам добавились новые. Сперва это были просто отважные охотники, что дальше других забирались в таинственные горы, сдруживались со Змеями и жителями подземных пещер, затем в самом деле начали овладевать более мощными силами, чем топор или меч… И даже более мощными, чем владели прежние колдуны!

Только Славия оставалась все такой же, как после отступления Большого Льда. Тогда образовалось великое Болото, но затем вырос дремучий лес, и в этом лесу жили невры. Но, как теперь знал Мрак, кроме их Светлого Леса был еще и Черный Лес, и Темный, и Светлолесье, и Залесье, и многое другое, где жили люди. Это племя назвало себя славами. Славы, как и их тцар, не выходили из леса, об их жизни почти ничего не было известно. Два воинских отряда, которые отрядили туда для завоевания Тарас, а затем и его сын Буслай Белое Крыло, исчезли бесследно. Рассерженный Буслай отрядил туда целое войско, но и оно сгинуло, едва вошло в дремучий лес. С той поры о славах постарались забыть, хватало своих пограничных споров и стычек из-за пастбищ.

И вот теперь он, невр, которого все равно здесь зовут славом, в далекой и таинственной Куявии. Где-то в горах обитают обособившиеся роды, которые называют себя просто горцами, в долинах живут народы, что на горы смотрят с презрением, а на склонах гор живут третьи, что с презрением смотрят и на долинщиков, что возделывают поля, и на диких горцев, знающих только охоту на горных козлов и общение с таинственными рудокопами ночи.

Но что ему Куявия – видел и поудивительнее страны, – если бы здесь не жила та, Единственная!


На пятый день пробирался за деревьями, когда услышал разговор двух бредущих в город селян. Тоже о налогах, поборах, немного о бабах, и Мрак уже собирался отстать, когда вдруг услышал:

– Да кто бы его искал так долго?.. Сгинул тцар и сгинул. Видать, те двое не только зарезали, но и закопали тайком…

– Да уж, – донесся другой голос, – чего ждать от душегубов?

Мрак на бегу подпрыгнул над кустами. По ту сторону брел по узкой лесной тропе поживший на свете мужик, а за ним тащился, загребая ногами листья, парнишка в драных портках.

– Не отпустят тебя, значит, завтра домой?

– Нет, деда. Гостей столько прибыло, что днями и ночами варим, печем, с ног сбиваемся. Спим возле котлов.

– Бедолага…

– Эх, деда… Что-то будет? Этот тцар был хоть и дурной, но добрый. Он уже на все рукой махнул, только пил да жрал. А сейчас во дворце собрались звери, что вот-вот порвут друг друга на части! А самый лютый, что загрызет других, и станет новым тцарем.

– Упаси нас, боги! А как же Светлана?

Мрак услышал, как на беспомощно-растерянный вопрос внук ответил тоном умудренного челядинца:

– Эх, деда… Что может молодая тцаревна? И то чудо, что один раз с того света вернулась. А такое счастье дважды не бывает…

Их голоса удалились. Дальше был яркий свет, виднелись стены детинца, и Мрак вынужденно остановился на опушке. Отчаяние и злость на себя ударили по голове, как молот. Упал на землю, захрипел от злости на себя. А потом задрал морду к небу и завыл так дико и страшно, что на стенах детинца стражи переглянулись, чувствуя, как мороз пробежал по спинам.

– Не к добру…

– Какая тоска! – сказал с дрожью в голосе другой. – Быть здесь большой беде.

– Да уж… Средь бела дня такой вой!

Опять я виноват, думал он со злым отчаянием. Оказывается, от жертвенного ножа тцаревну спас – она тцаревна! – но вверг страну в смуту. А сейчас еще и тцар куда-то делся… Выходит, это над ее отцом он так изгалялся? Но куда он делся, если отпустили где-то в пяти-шести верстах от крепостной стены его стольного града? Трудно потеряться, да к тому же ищут сотни гридней с гончими псами… Если что-то стряслось, то что будет со Светланой?


Сегодня был седьмой день его пребывания в волчьей шкуре. По ночам подмораживало. Еще не время для снега, но ежели дня три кряду задуют северные ветры, то пригонит такую тучу, что и самым первым снегом засыплет хатки до окон, и не всякий хозяин утром с легкостью отворит двери.

Ежели снег застанет в волчьей шкуре, подумал он хмуро, то так даже лучше. Пусть труп расклюют птицы. Это лучше, чем люди будут брезгливо коситься на умершего под забором бродягу.

Он рыскал по лесу, вслушивался в звуки, внюхивался. Он уже знал здесь каждое дерево, каждую норку, при желании мог задрать всех оленей и тем самым сорвать царскую охоту.

Ночью обычно он рыскал в волчьей личине, а днем обитал в людской. Волчья днем отсыпалась. Что еще любил в оборотничестве, так то, что мог бы годами обходиться без сна, попеременно ныряя из личины в личину!

Когда звуки охотничьих рожков поведали, что снова идет царская охота, он сделал большой круг, зашел с подветренной стороны и подкрался к охотникам.

Охотниками распоряжался высокий человек с бледным и бесцветным, как у покойника, лицом, надменный, изредка роняющий слова. Мрак узнал хозяина лодки, на которой его держали гребцом. В сторонке с двумя ловчими стоял рослый старик с белой окладистой бородой. Серебряные волосы падали на плечи, широкие и покрытые рубашкой из металлических колец. У него был звучный голос, привыкший перекрывать шум битвы, властные движения. Явно воевода: все воеводы, которых Мрак знавал, похожи один на другого, как крепкие осмоленные бревна в стене крепости.

У него было честное лицо, прямой взор, такие завтра говорят то же самое, что говорили вчера.

– Почему, – спросил он строго одного, – ты стрелял в своего воеводу на охоте?

– Думал, что там лось.

– И когда ты догадался?

– Когда тот лось стал отстреливаться.

Старик раздраженно отмахнулся – что с дурнем говорить, а Мрак неслышно скользнул за кустами на другую сторону поляны. Там отдавал распоряжения бледный, а эти, как Мрак убедился, даже вечером говорят иное, чем утром, а стоя вещают совсем не то, что говорили сидя.

Он был без доспехов, но слушались его почтительно. Приказы бросались выполнять стремглав, сами покрикивали по дороге, словно несли в зубах лоскуток его власти. Когда он остался один, к нему приблизился толстый с поросячьим лицом. Губы держал трубочкой, будто собрался причмокнуть.

– Кажан, – проговорил он негромко, – ты в самом деле вышел из преисподней! Только там можно научиться таким хитростям. Трудно было уговорить?

– Еще бы! Дядя исчез, какая тут охота. Пришлось долго вещать о государственной необходимости.

– Ха-ха! Получилось?

– Как видишь. Государственной нуждой можно оправдать все.

– Но как оправдать охоту? Уговорить тцаревну принять участие в кровавой мужской забаве, когда бьют оленей, псы душат зайцев, соколы бьют уток и перепелов!

Кажан слегка раздвинул губы, но глаза оставались как у замороженной рыбы:

– Все же лучше, чем рубка человечьих голов на току. Для нее лучше, раз их не посещает. Не желает, видите ли, зреть гибель несчастных людей на потеху тем, кто заплатил! Так что охота для нее в самый раз. Здесь скачка на горячих конях, красивые верные псы, смех, песни… А убивают оленей где-то далеко, ей даже необязательно самой пускать стрелы.

– Все равно, ее трудно выманить из ее сада.

– Только на охоту, только на охоту!

– Ну, – заметил Голик с похабной усмешкой, – ты смог бы, если бы захотел, уговорить и на большее.

Глухое рычание возникло в горле Мрака само по себе. Он стиснул челюсти, ни звука не вырвалось наружу, но зато перед глазами встала розовая пелена. Голика и Кажана видел отчетливо, особенно четко выступали их жилы, откуда под его острыми клыками брызнет сладкая кровь.

– Не знаю, не знаю, – ответил Кажан небрежно. – Не пробовал. Но слыхал, что слывет недотрогой… Даже для того певца, что вьется вокруг нее со слащавыми песнями. И еще слывет абсолютно непорочной!