Много боевых вылетов ночью на самолете "Пионер Татарии" совершил отважный экипаж. И счастье, боевая удача неизменно сопутствовали Мосякину и Шаховцову. Но однажды...
   Первая эскадрилья получила боевое задание нанести удар по скоплению живой силы и техники противника на железнодорожной станции Никитинка и в населенном пункте Васильевском. Мосякин и Шаховцов, выйдя на цель одними из первых, удачно отбомбились и начали охоту за артиллерийскими и минометными батареями, которые обстреливали нашу пехоту.
   Гитлеровские зенитчики вели интенсивный заградительный огонь. Один снаряд попал в самолет. Многие экипажи первой эскадрильи видели, как Мосякин и Шаховцов боролись с огнем, держа курс на север, к линии фронта. Но помочь ничем не могли. На высоте около ста метров пылающий факел взорвался. Так погиб экипаж самолета "Пионер Татарии".
   Один самолет с надписью на борту "Пионер Татарии" сгорел. Но вскоре комсомольцы Казани прислали в полк второй точно такой же самолет, с точно такой же дарственной надписью. Он был вручен комсомольцам Ивану Карпушкину и Михаилу Морозову - экипажу второй эскадрильи. Перед строем полка Карпушкин сказал:
   - Будем бить фашистов беспощадно, так же, как их бил экипаж Мосякина!
   И началась у "Пионера Татарии" вторая боевая жизнь. Короткая, но такая же яркая, как и первая.
   Хорошо летали Иван .и Михаил. Они поднимались в воздух, одержимые особенной страстью - быть в самом пекле боя. Придут на цель - зенитки хлещут по ним, а они знай себе не спеша выбирают объект бомбежки, чтобы как можно больше фашистов поразить.
   Другие после таких переделок, как правило, привозили много пробоин. А Карпушкин с Морозовым - только одиночные.
   - Вы, наверно, какой-то секрет знаете? - спрашивали друзья.
   - Да какой там секрет, просто меня бабка в детстве заговорила, отшучивался обычно Иван.
   В одну из ночей экипаж самолета "Пионер Татарии" вместе с другими поднялся в звенящую от мороза ночь, чтобы разбомбить немецкий бронепоезд на железнодорожном перегоне Оленине - Нелидово.
   Погода внезапно стала портиться. Сплошная облачность, сильный ветер могли помешать выполнению задания. Но все экипажи пробились сквозь облака и нашли цель. Осталось преодолеть еще одну преграду - плотный зенитный огонь противника.
   "Пионер Татарии" смело пошел на сближение с разрывами снарядов, маневрируя по высоте и по курсу. Так экипажу всегда удавалось незамеченным подойти к противнику и точно отбомбиться.
   Но на этот раз не удалось.
   Горящий самолет в пасмурной предрассветной мгле видели боевые друзья Ивана и Михаила - летчики второй эскадрильи, подходившие в это время к цели.
   - Кто-то из наших, - сказал в переговорное устройство Сергей Кудрявцев, показывая своему командиру Михаилу Герди на шлейф дыма, прочертивший белесоватое небо.
   Яркая вспышка взрыва.
   - Прощайте, ребята, - проглотив комок в горле, выговорил Герди.
   Штурман Сергей Кудрявцев сделал на полетной карте отметку близ деревни Подорваново.
   Никто из нас тогда и предположить не мог, что Иван Карпушкип и Михаил Морозов не погибли при взрыве самолета, что они остались живы. Об этом станет известно только через 25 лет.
   Летчик попытался сбить пламя скольжением. Убрал газ до малого и положил самолет на крыло. Но погасить огонь не удалось. И здесь Карпушкин увидел заснеженную поляну.
   - Иду на посадку! - крикнул он штурману- - Как только самолет коснется снега - выпрыгивай из кабины! Я - за тобой!
   Иван каким-то чудом посадил горящую машину на поляну близ проселочной дороги. Самолет еще подскакивал на пробеге, когда Морозов выпрыгнул из кабины на крыло и с него кубарем скатился в снег. То же самое сделал и Карпушкин. А в следующее мгновение самолет взорвался.
   Взрыв самолета видели наши летчики. Прилетев на базу, они доложили, что были свидетелями героической гибели экипажа. На основании этих докладов заместитель командира полка по политчасти отправил донесение в политотдел 3-й воздушной армии.
   Казалось бы, все в том документе было верно. Но... До гибели боевых друзей с момента взрыва самолета оставалось еще трое суток.
   Летчики в ту же ночь выбрались из леса и вышли к околице деревни Подорваново. Подошли к крайней избе, постучали в окно. На стук вышла хозяйка дома, женщина уже в годах, и ее 15-летняя дочка. Увидев на крыльце двоих парней в меховых комбинезонах и унтах, Анна Семеновна Никифорова растерялась. Только и спросила:
   - Кто вы?
   - Мы советские летчики, - ответил Карпушкин.
   - Как вы здесь очутились?
   - Вынужденная посадка.
   - Миленькие вы мои, - зачастила Анна Семеновна, - вам надо отсюда уходить: у нас в деревне немцы.
   - А где их тут нет?
   - В соседней деревне, в Красном Лесу...
   - Сколько дотуда?
   - Километров пять-шесть.
   - Все семь будут, - уточнила девушка. - Я могу показать дорогу.
   Анна Семеновна ушла в дом и через пару минут вернулась:
   - Вот, возьмите на дорогу, - протянула она летчикам краюху хлеба. - Как говорится, чем богаты...
   - Спасибо, мамаша! - от души поблагодарил ее Карпушкин. - Мы вас никогда не забудем.
   Катя, так звали дочку Анны Семеновны, накинув на плечи пальтишко, проводила летчиков до опушки леса:
   - Вот по этой дорожке - прямо к Красному Лесу и выйдете.
   В деревне Красный Лес Ивана и Михаила приютила семья бывшего председателя колхоза Тихона Петровича Самусева. Летчиков посадили за стол, накормили чем могли. Расспросили о жизни на Большой земле.
   Карпушкин и Морозов подробно рассказали о наступлении Красной Армии, об окружении немцев под Сталинградом, о своем полете, о том, как очутились здесь.
   Они пробыли в доме Самусева двое суток. Мела метель, и идти пока было нельзя. А когда буран немного улегся, ребята сказали:
   - Пора в путь.
   - Если надо, возражать не смею, - ответил Тихон Петрович. - Присядем на дорожку.
   Михаил и Иван по-сыновьи обняли его:
   - Спасибо, отец, спасибо за все...
   - Ну что вы...
   Тихон Петрович дал ребятам на дорогу кое-чего из съестного и объяснил, как добраться до партизан.
   - Оттуда вы скорее попадете на Большую землю, - сказал он летчикам. И предупредил: - Только, сынки, будьте осторожны. Не ровен час, на фрицев напоретесь. Да и из местных есть тут сволочи.
   Знал старый колхозный активист, что на территории Шиздеровского сельсовета в ту пору действовал немецкий карательный отряд под командованием палача Баха. Его штаб находился в деревне Староселье.
   Имел он сведения и о том, что фашисты завербовали в свой отряд всякого рода отребье из местных жителей. Были в том отряде и бывшие кулаки - отец и сын Колосовы. Те самые Колосовы, что выдали фашистам бесстрашную партизанку Лизу Чайкину.
   На младшего из них - Николая - и нарвались Карпушкин с Морозовым. Когда они выходили из деревни, их окликнул незнакомый мужчина. Иван и Михаил оглянулись. На крыльце дома стоял человек в красноармейской форме без знаков различия. Они подошли к нему, поздоровались. А тот, узнав, что ребята советские летчики, вскинул автомат и почти в упор расстрелял их. Потом снял с убитых теплые меховые унты, комбинезоны и ушел с "добычей" в штаб карателей.
   Несколько женщин и подростков тайно похоронили летчиков за околицей деревни, на берегу ручья
   Через несколько дней в Красный Лес нагрянули фашисты. Немцы и их прислужник Колосов расстреляли Тихона Петровича Самусева и его сына за связь с партизанами. А деревню сожгли.
   Через четверть века после этой кровавой трагедии советские чекисты, анализируя преступную деятельность фашистского палача Баха, а также "работу" его прислужников, размотали клубок злодеяний карателей и в том числе предателей Колосовых. Тогда же жители Оленинского района Калининской области узнали о двух летчиках Комсомольского полка.
   12 июля 1967 года оленинцы перезахоронили останки советских воинов из безвестной могилки, что оставалась на окраине уже несуществующей деревни Красный Лес, в поселке Пенском.
   Пройдут годы и годы. Но не зарастет тропа к памятнику героям. Их подвигу жить вечно.
   В затишье
   Обманчиво оно на фронте, это затишье. День-другой тихо, а на третий - жди бури.
   ...У нас после крупной наступательной операции, завершившейся освобождением городов Великие Луки и Новосокольники, наступила передышка испортилась погода. Низкие облака. Снег вперемешку с моросящим дождем. Полетов в такую хмарь ожидать не приходилось. Но все мы понимали - затишье это временное.
   Было получено сообщение, что немцы перебрасывают к линии фронта новые силы. Что за силы? Какова их численность? Какое имеет вооружение? Направление их движения? Разрешением этих вопросов и занималось командование фронтом. Надо было срочно разведать с воздуха район сосредоточения войск противника.
   Погода не позволяла выполнить эту задачу на скоростных самолетах. Температура воздуха: ноль - минус два градуса. Следовательно, опасность обледенения. Но на У-2 попробовать все-таки было можно.
   Это сложное боевое задание командование фронтом поручило нашей части. Комсомольцы никогда не подводили. А в полку выбор командира пал на старшину Даева.
   Экипажам до этого еще не приходилось летать в глубокий тыл противника днем. Появиться над позициями немцев на У-2 в светлое время суток было равносильно самоубийству. Ведь по самолету будут стрелять из всех видов оружия. А "кукурузник" абсолютно ничем не защищен. И вполне понятно, что все мы очень переживали за своего товарища. Иван тоже волновался, хотя виду не подавал. Приказ есть приказ, его надо выполнять.
   Только Даев в облаках перетянул через линию фронта, как самолет перестал слушаться рулей и перешел в беспорядочное падение.
   Иван провел рукой по стойке центроплана - лед. Все ясно: обледенение. Делать нечего, надо садиться Но куда? Кругом немцы.
   Гитлеровцы отлично видели неуклюжие маневры русского летчика. Но почему-то не стреляли. Видимо, решили взять экипаж живьем.
   Самолет приземлился недалеко от вражеских позиций. Ваня Даев и его штурман Василий Рудяк вылезли из кабин и на виду у противника быстро сбили лед с крыльев и стабилизатора. Не успели фашисты прийти в себя, как "русс-фанер", уйдя у них буквально из-под носа, взмыл в небо и скрылся в облаках.
   Смелому летчику пришлось еще раз сажать свой самолет на территории, занятой противником, чтобы освободиться ото льда. И все же он нашел колонну гитлеровцев, которая двигалась к линии фронта. Прилетел, подробно обо всем доложил. Не сообщил только о своих вынужденных посадках.
   Командование фронтом немедленно приняло меры, чтобы уничтожить свежие силы фашистов до ввода их в бой.
   За этот подвиг комсомолец Иван Даев первым в нашем полку был награжден орденом Отечественной войны II степени.
   * * *
   А однажды, тоже в затишье, случилась вот какая история. Она мне памятна не только потому, что произошла с моим очень хорошим другом, механиком самолета Валентином Тупицыным. Дело в том, что после этого случая я был переведен из механиков в летчики.
   ...Начальник штаба 3-й воздушной армии генерал Дагаев уже побывал на КП, на стоянках самолетов, в столовой. Вернулся в штаб полка, чтобы дать последние указания капитану Чухно по ведению отчетности о боевой работе, рассказать о новинках, появившихся у противника, и наших технических новшествах, обратить внимание на подготовку и проведение разведывательных полетов. В это время в штабную избу буквально влетел заместитель командира полка капитан Кузовиткин. Не заметив находившегося там генерала, он подбежал к окну и крикнул:
   - Тупицын в воздухе!
   Фамилия летчика генералу ни о чем не говорила. Он знал наперечет всех асов фронта, но о Тупицыне не слыхал. Кто это еще такой? Вместе с другими командирами штаба Дагаев подошел к окну.
   Кузовиткин, который, казалось, не терялся ни при каких обстоятельствах, на этот раз, увидев генерала, смутился.
   - Ай-ай-ай! Ай-ай-ай! - пробормотал он и выскользнул на улицу.
   - Что случилось? - спросил генерал у начальника Штаба полка.
   Капитан Чухно, конечно, отлично знал, кто такой Тупицын, и даже догадывался, почему именно сейчас тот оказался в воздухе. Но, чтобы как-то замять это ЧП, сказал, стараясь быть внешне спокойным:
   - Сейчас выясню, - и тоже вышел на заснеженный двор.
   Над деревней кружил самолет У-2, принадлежность которого мог бы в полку определить каждый. Все машины у нас были на лыжах, а эта, командирская, - еще на колесах. То есть нелетающая. Самолет командира обслуживал механик Валентин Тупицын. По "ногам" и узнали, кто находится в воздухе.
   Командир полка, естественно, начал метать громы и молнии, когда ему доложили о случившемся. Вспыльчивый по складу характера, он не находил себе места в тесной землянке. Его, казалось, раздражал не столько сам факт самовольного взлета, сколько то, что случилось это не ко времени, когда в полк прибыл высокий гость - начальник штаба воздушной армии.
   В землянку вошли капитан Дозмаров и старший лейтенант Кричевский, вызванные Еренковым чуть ли не по тревоге.
   - Прибыли по вашему приказанию, - доложил капитан.
   - Видели? - комполка показал рукой на потолок, что должно было, видимо, означать небо и Тупицына. - Мальчишка!
   Дозмаров и Кричевский понимали, конечно, состояние командира, но не могли уяснить, зачем они-то понадобились.
   - Сейчас же вылетайте и посадите этого негодяя! По-са-ди-те!
   Самолет виражил над деревней с какой-то особой лихостью и удалью. Или мне только так казалось? Ведь можно же было, наверное, почувствовать, что управляет самолетом новичок. Хотя летчик и старался не допускать нарушений наставления по производству полетов. Не снижался до недозволенной высоты, держался своей зоны и не рвал мотор на форсаже.
   Механик самолета комэска-1 сержант Бояркин не удивился внезапному появлению командира эскадрильи на стоянке. Не только он - все на аэродроме уже знали или догадывались, куда полетят сейчас Дозмаров и Кричевский.
   - Товарищ капитан, самолет к вылету готов, - доложил Бояркин.
   Пара самолетов поднялась в воздух и, не строя традиционной "коробочки", направилась прямо в зону, где Тупицын продолжал демонстрировать свое искусство пилотажа.
   Валентин заметил их еще на взлете. Но не догадался, что взлетают его преследователи. Когда же они подошли совсем близко, понял: "Все, отлетался". Попробовал было подняться выше и скрыться в облаках, но не успел. Дозмаров подошел к нему слева и жестами стал объяснять, что надо немедленно садиться. Кричевский прижал справа. Так и повели они Тупицына на аэродром.
   * * *
   Валька, Валька, Валентин Иванович, друг ты мой закадычный. Твой переход в летный состав мог, конечно, быть иным. Ты продолжал бы гонять на стоянке мотор командирского самолета и изводить начальство рапортами. Один отказ, второй, третий... А там, глядишь, и надоело бы отказывать. К. концу войны, возможно, ты стал бы летчиком. Но у тебя не такой характер.
   Помню, как мы с тобой ехали из Москвы в ЗАП. У тебя уже тогда была заветная мечта: "Пока - механик, а буду обязательно летчиком!" - говорил ты мне. Я тоже мечтал о своем месте в летном строю. На том мы и сошлись, стали друзьями.
   Посадка у Тупицына получилась не блестящей, но, в общем-то, неплохой. Посадил самолету Т. Подошел к командиру полка и четко доложил:
   - Товарищ майор, машина опробована на земле и в воздухе!
   Майор Еренков не смог сдержаться и сорвался на крик:
   - Пятнадцать суток ареста! За самовольничанье!
   Вальку под конвоем отправили на гауптвахту, под которую ради такого случая отвели одну из землянок.
   Генералу Дагаеву не довелось увидеть всех подробностей этого ЧП. Да вряд ли он к тому и стремился. Узнал только, что механик самовольно поднялся на самолете в воздух и что за дерзкий поступок командир полка посадил нарушителя под арест. Прилетел в расположение армии, доложил командующему о случившемся.
   - Вот это новость! - возмутился Михаил Михайлович Громов. - Надо бы посмотреть на этого ухаря.
   Дней через пять за Валькой прислали из штаба армии самолет. Привезли к командующему. Тупицын вошел в кабинет и, смело, без тени смущения глядя в глаза Михаилу Михайловичу, отчеканил:
   - Сержант Тупицын по вашему вызову прибыл!
   Генерал Громов, знаменитый Громов, не сразу нашелся что сказать. Видывал сорванцов, но такого, пожалуй, впервые.
   - Ты что же, братец, воинскую дисциплину нарушаешь? - спросил он наконец.
   - Я летать хочу, товарищ генерал. А мне не дают.
   - Но ведь, чтобы поднять самолет в воздух, надо быть...
   - А я летчик. Механиком стал случайно. Ведь я же... хотел доказать...
   - В армии есть порядок, дисциплина, их никому нарушать не позволено. Разве ты не знаешь, как надо было поступить?
   - Я писал несколько рапортов, чтобы меня перевели в летный состав.
   - Кому?
   - Командиру полка.
   - По инстанции мог бы и ко мне обратиться.
   - Не дошурупил, товарищ генерал.
   - Так вот, чтобы у тебя все "шурупы" были завернуты до конца, подумай хорошенько о своем поведении. Время, кстати, у тебя на это есть. Сколько суток еще сидеть на "губе"?
   - Десять, товарищ генерал.
   - То-то, - как бы подытожил командующий и заключил: - Я не имею права отменять наказание, наложенное на тебя командиром полка. А отбудешь гауптвахту - приезжай сюда. Отправим тебя в УТАП, учебно-тренировочный полк. Будешь летать.
   Вскоре о таком повороте событий знал уже весь летно-технический состав. По-разному говорили об этом. Иные считали, что Вальке просто повезло, что о его выходке узнал не кто иной, как сам Михаил Михайлович Громов. Другие пытались поскорее замять этот случай. Только я не находил себе покоя. Повторить такое, конечно, не удастся. А как быть? Ведь вместе с Валькой писали рапорты о переводе в летный состав, вместе с ним обдумывали всякие варианты. И даже тот, ставший чрезвычайным происшествием. В конце концов нас обоих должны были поставить туда, где мы могли принести больше пользы. Мне доверяли уже быть оперативным дежурным во время вылетов полка на боевые задания. Иногда даже разрешали перегнать чей-либо самолет с одного аэродрома на другой.
   Накануне отправки Тупицына в УТАП я был за оперативного дежурного; в землянке, где я находился, часто появлялись и начальник штаба, и командир полка.
   Хотел завести с ними разговор, да обстановка не позволяла.
   Но вот закончились полеты. В землянке оперативного дежурного остались только капитан Чухно и майор Еренков.
   - Ну вот, отправим завтра Тупицына, и гора с плеч, - с облегчением сказал командир полка и взглянул в мою сторону. - А ты? Тоже, наверно, думаешь...
   - Что ж мне остается, - пробормотал я. - Не одному же Тупицыну...
   Чухно засмеялся. Еренков посмотрел на начальника штаба, потом на меня и тоже улыбнулся. Затем решительно махнул рукой:
   - Пиши рапорт!
   Я тут же написал рапорт, последний рапорт о желании стать летчиком. Командир полка наложил резолюцию: "В приказ" - и передал бумагу начальнику штаба.
   Меня зачислили в третье звено первой эскадрильи на место погибшего старшины Мосякина под начало младшего лейтенанта Ивановского.
   * * *
   Затишье в боевых действиях - пора общественной работы летчиков, штурманов, техников и младших специалистов. Тут во всю ширь развертывают дела партийная и комсомольская организации - проводятся собрания в эскадрильях, политические беседы в группах, занятия по совершенствованию теоретической подготовки, проверки накопленных знаний. И, конечно же, находится время для развлечений.
   Какой-то мудрец изрек: "Когда говорят пушки - музы умолкают". Неправда! Что бы ни говорили люди о тяжелых годах войны - слов нет, Великая Отечественная принесла неимоверные страдания нашему народу, - но те испытания показались бы нам еще более тяжкими, если бы мы не пели песен, не слушали музыку. Испокон веков известно: как бы ни устал солдат на ученье или в бою, а запоет запевала песню да как подхватят ее дружно боевые его друзья - усталости будто и не бывало.
   С самых первых шагов полка у нас сложился крепкий коллектив художественной самодеятельности. Как выяснилось, талантов в части - хоть отбавляй.
   У механика по вооружению из второй эскадрильи старшего сержанта Васильева - приятный звонкий голос. И, главное, владел он им просто замечательно. А другой оружейник (из той же второй эскадрильи) сержант Юрий Каневский прирожденный юморист. Он стал у нас ведущим концертов - конферансье.
   Особо хочется сказать о штурмане младшем лейтенанте Алеше Склеменове, парне из песенной Саратовской области. Он обладал исключительным музыкальным слухом. Стоило ему, например, только раз услышать в кино или по радио новую песенку, как он тут же мог напеть ее мелодию. Леша Склеменов стал руководителем полкового джаз-оркестра.
   Коллектив художественной самодеятельности полка насчитывал в своих рядах около двадцати человек. А душой его был, конечно же, батальонный комиссар А. Д. Шрамко, сам отлично игравший на баяне.
   По "заявке" нашего музыкального руководителя Алексея Склеменова я написал стихи на мотив пользовавшейся в свое время большой популярностью песенки Эдди Рознера "Наш джаз". Так же назвали мы и свою песню. Она долго оставалась в репертуаре оркестра. Сейчас не помню уж точно всех ее слов. Главное достоинство песни заключалось, по-моему, в том, что в ней перечислялись поименно почти все участники джаза. И когда Саша Васильев пел, например, "Наш Толя на баяне сильней меха растянет", весь коллектив лишь создавал музыкальный фон, а Толя Тумаков солировал. И так о каждом участнике. Песня создавала определенное настроение:
   Мы и бомбою,
   Мы и пулею,
   Мы и песней фашистов бьем...
   И действительно, песня была тоже нашим оружием,-помогавшим бить гитлеровцев.
   * * *
   Затишье... Редко оно на фронте. Да и тогда, когда полетов у нас не предвиделось, все летчики, штурманы и, конечно же, техники и механики спецслужб дежурили на аэродроме: вдруг все-таки поступит боевой приказ.
   В одну из февральских ночей 1943 года, когда о полетах и предполагать никто не мог - очень уж плоха была погода, - на командный пункт полка вызвали летчика Сергея Ергова и штурмана Георгия Маслова. Экипажу предстояло выполнить особо важное задание в районе городов Холм и Старая Руса, где до этого никто из полка не летал.
   Вылетели в штаб воздушной армии. Там экипаж встретил штурман полка и разъяснил задачу:
   - Придется вам, ребята, поработать в интересах знаменитой Панфиловской дивизии.
   Экипажу предстояло прежде всего отыскать - при такой-то погоде! небольшую деревеньку близ линии фронта, где размещался штаб одного из полков панфиловцев. Капитан Антонов развернул карту, показал, какую именно деревню надо найти. Она была расположена севернее города Холм рядом с характерным изгибом речки Ловать, справа по руслу.
   - Если погода не позволит пробиться к штабу полка - возвращайтесь на аэродром воздушной армии. Здесь всю ночь будет работать маяк, - сказал в заключение штурман полка.
   Ершов и Маслов поднялись в воздух. Примерно через полчаса подлетели к линии фронта.
   - Сергей, скоро должна быть речка Ловать, - предупредил Маслов Ершова.
   - Вот она, излучина, - показал летчик рукой вниз. - Вижу!
   - Точно, она, другой такой нет, - согласился штурман. - А вот деревни что-то незаметно.
   Сделали над изгибом реки "коробочку". От опушки леса взвились две ракеты условный сигнал. Пошли на посадку. Самолет два раза коснулся лыжами снега, как бы ощупывая землю, и в конце пробега во что-то уперся. Маслов выскочил из кабины - У-2 правой плоскостью навалился на вешки полевой связи.
   К самолету подбежали люди.
   - Молодцы, что в такую погоду прорвались к нам!
   - А где деревня?
   - Деревни нет, сгорела.
   В землянке штаба полка летчикам объяснили их задачу. Они должны были лететь за линию фронта, примерно на 30 километров, к разведчикам-панфиловцам. Разведчики прошли в тыл севернее Холма, взяли "языка". Но двое из них при этом были ранены, причем один тяжело. Сейчас у разведчиков нет ни боеприпасов, ни продуктов. Им нужна срочная помощь. Надо разыскать их, сбросить боеприпасы и продовольствие, а если возможно, то сесть рядом и забрать с собой тяжелораненого.
   Через несколько минут к самолету подъехала подвода. На санях лежали мешки с продуктами и ящики с патронами.
   Разведчиков летчики нашли довольно быстро. Они, когда заслышали рокот мотора, разожгли три костра - условный сигнал. Ершов удачно посадил самолет на ровной поляне. Ящики и мешки передали из рук в руки. В кабину к штурману посадили раненого. И летчик повел самолет на взлет.
   В ту же ночь разведчики двинулись на юго-восток.
   А летчикам-комсомольцам предстояло еще три ночи сбрасывать панфиловцам мешки с продуктами и ящики с боеприпасами. В третью ночь, когда экипаж уже подходил к линии фронта, началась сильная метель Разведчиков найти не удалось.
   Утром Ершов и Маслов вылетели в штаб воздушной армии. Там их ждало доброе известие: все разведчики благополучно перешли линию фронта и привели "языка".
   Тот день для Ершова и Маслова стал радостным вдвойне: было 23 февраля 1943 года. Так они встретили 25-ю годовщину Красной Армии.
   Особое задание
   В один из партизанских отрядов, действовавших в тылу врага на нашем фронте, доставили двоих неизвестных. Кто такие? Первый из них - детина, косая сажень в плечах, с крупными чертами лица, светловолосый, в собачьих унтах "сорок последнего" размера, назвался летчиком Чернобуровым. Второй, среднего роста лейтенант, смуглый, с черной морской фуражкой в руках, представился штурманом Глинкиным.