Самоха подумал немного, побарабанил пальцами по столу, внимательно разглядывая сыскаря – пытался угадать, что за дело у того. Наконец решился:
   – Если впрямь так, как ты сказал, то мы в долгу не останемся. Слово даю, а у пушкаря слово, знаешь ведь, прямое, как пушечный ствол, и верное, как пушечный снаряд. Раз выстрелит – потом обратно не возвертается. Говори уж, что за беда у тебя?
   Мажуга склонился и опустил локти на стол. Принимая этот заказ, он рисковал. Понятно, почему Самоха к нему обратился, – человек чужой, в Харькове о Ржавом давно не слыхать, значит, никто не свяжет его поиски с цехом пушкарей. Но и после – кто знает, как у цеховых голова варит? А ну как задумают ненужного свидетеля убрать? Что Мажуга теперь в городе чужой – тоже удобство, никто не заметит, что пропал. В харьковских подземельях чего только ни происходит… Люди пропадают так, что ни слуху, ни духу… Однако Самоха – человек верный. Раньше, во всяком случае, верным был. А просьбу Мажуги он лучше другого может исполнить – если выгорит, сыскарь в большом наваре останется.
   – Да не беда, – с притворным равнодушием махнул рукой Мажуга. – Так, для тебя просто безделка, а для меня – забота. Асташку помнишь? Который газом самоходы заправлять ловчится?
   – Астах и нам газ заправляет, – осторожно кивнул Харитон. – Да еще трубу к Харькову тянет. Сказал – будет весь Харьков газом снабжать. Если выгорит у него, то большим человеком Астах в Харькове сделается, с цеховыми управами наравне.
   – Что ж ты с ним не поделил, Игнаш? – вздохнул Самоха. – Нам с Астахом ссориться не с руки, он выгодный заказчик, трубы ему поставляем. Хотя, если прикинуть, кроме как у нас, где он трубы получит? Да нигде! Никуда он от нас не денется, вот как.
   – А мне с Асташкой делить и вовсе нечего. – Мажуга снова откинулся на спинку стула и прищурясь оглядел цеховых. – Он большим человеком будет, а я вряд ли. Мне – что? Хозяйство свое от разора сохранить, всего-то и делов. Он трубу хочет через мою ферму протянуть, с насиженного места согнать грозится. Ты скажи ему, Самоха, что я с пушкарями в дружбе, чтоб не обижал меня зазря.
   – Тебя обидишь…
   – Мне ж лишнего не надо, – подхватил Мажуга, – я разве против трубы? Ее в землю зароют, глубоко, чтоб ни кетчеры, ни какие еще уроды не тронули. Пусть копают прямо по моему полю, мне не жалко, даже если что из урожая пропадет! Но лишь бы поле за мной осталось, чтоб я по-прежнему был той земле хозяин. А если ремонт какой трубе нужен или еще чего – присылай, Астах, работников, я ж не против! Всегда со всей душой на поле пущу! А только земля – моя. Не хочу я с обжитого места сниматься, больно хорошо обустроился. Приезжай, Самоха, в гости, сам поглядишь!
   – Ну, может, и соберусь как-нибудь, – промямлил управленец. – Вот пропажу нашу сыщешь, да и…
   – Поговоришь, стало быть, с Астахом?
   – Поговорю. А ты когда за дело возьмешься? И какая твоя цена?
   – Так прямо вот и возьмусь! – Мажуга пошевелился на стуле, будто уже поднимается. – Показывай, откуда вынесли вещь-то? С того места и начну искать. Ну а ежели найду, цена…
   Цеховые притихли, ожидая решения.
   – Вы, главное, с Асташкой пособите миром уладить, ну а цена… скажем, пять гривен киевской чеканки… – Говорил Мажуга неспешно, наблюдая за собеседниками, и по выражению их лиц понял, что продешевил – те были готовы дать куда больше. Значит, впрямь боятся, что призренцы узнают? Что ж, это сыскарю на руку. И он так же неторопливо закончил: – Ну, и если за неделю управлюсь – премия, еще пару золотых, а если…
   – Какая неделя, Игнаш?! – Самоха аж со стула вскочил, тряся животом. – Скорей, скорей надо!
   – А если вора живым возьму – еще пять золотых, – закончил Мажуга.
   – Самоха, – подал голос Харитон, – а что, если наш Птаха сам спроворит, без помощи найдет похитителя?
   Управленец покосился на Харитона, потом перевел взгляд на Игнаша. Тот кивнул:
   – Мне чужого не надо. Если моя помощь без нужды окажется – два серебряка за хлопоты. Ну и с Асташкой, значит, тоже столкуетесь – это в силе остается. По рукам?
   Мажуга поднялся со стула и протянул управленцу ладонь. Харитон тоже торопливо подскочил, собирался что-то сказать, но Самоха на него не глядел – кивнул и ответил на рукопожатие.
   В коридорах управы дул ветерок. Выходы вентиляционной системы располагались в стенах между лестничными маршами и под сводами в переходах, насосы непрерывно нагнетали отфильтрованный теплый воздух, слегка пахнущий смазкой. Мажуга ждал, что объяснение продолжится по дороге, но Самоха с Харитоном помалкивали, только кивали в ответ на приветствия встречных. Цеховых по пути встретилось немало – так и сновали вверх и вниз по лестницам, большинство в черных безрукавках и рубахах с закатанными рукавами. Многие, распахнув ворот, подставляли влажному ветерку украшенную татуировкой грудь. У большинства рядовых пушкарей и дома-то воздух не такой чистый, как в управе, вот и наслаждаются. Воздух в подземном городе – великая ценность.
   Вели Игнаша всё вниз да вниз. Он насчитал шесть лестничных маршей – по два на этаж, пока пушкари не свернули наконец в коридор. Здесь уже не попадалось встречных, зато на лестнице скучал охранник – здоровенный грузный парень. Лицо его в тусклом свете показалось Мажуге ненормально бледным, даже серым. Отвык от Харькова, забыл, как выглядят цеховые, которые целыми сезонами наружу, под солнышко, не высовываются. Увидев процессию, возглавляемую Самохой, здоровяк посторонился и кивнул. Мажуге пришло в голову, что его собственная загорелая рожа представляется бледному охраннику неправильной, слишком темной.
   – Склад у вас здесь? – спросил сыскарь.
   – Не совсем, – отозвался Самоха. Он о чем-то задумался по дороге, тер лоб и кряхтел на ходу.
   – В этом месте хранится только особенное, самое ценное, – подсказал Харитон, который шел последним, замыкая шествие.
   Тут и Самоха наконец начал объяснять:
   – Сюда меньше народу шастает, здесь у нас и есть схрон. Что в этот подвал снесли, то уже запросто не вытащишь… ну, то есть до сих пор так было. Только если по распоряжению начальства, по моему вот, к примеру. Тогда можно что-то взять, а так – ни-ни.
   – И охранник на дверях, – вставил Игнаш.
   – И охранник, а как же! – согласился управленец. – Ему приказ строгий дан, чтобы никого и ничего. Стало быть, не могли пронести. Он без приказа начальского ничего не пропустит.
   – А вот этот парень, он как? И сменщики его?
   – Охрана надежная, им доверие полное. Да и какой смысл охране подставляться? Они же все на виду. И потом – ключи от схрона! Дверь заперта, ключей у охранника нет. Идем, идем, сейчас сам увидишь!
   Коридор был освещен похуже, чем этажи выше, но Мажуга отлично разглядел – двери тяжеленные, стальными листами обиты. Насчет замков спрашивать не стал – и без того ясно, что при таких дверях и замки соответствующие. Одна дверь была распахнута настежь – к ней и направился Самоха. Входя, Игнаш пощупал створку, чтобы оценить толщину – ничего себе, вот такую разве что омеговским танкером вынести можно. И замок, похоже, цел. Пока он изучал дверь, пушкари уже прошли в помещение и поздоровались. Тут и Мажуга заглянул в схрон. Перед ним была просторная комната, но внутри оказалось тесно из-за наставленных штабелями ящиков. Сбитые из толстых досок коробы громоздились друг на друге, между ними оставались узкие проходы, в которые тучный Самоха протискивался с трудом. Стены были обшиты листами железа, и вездесущий темный налет покрывал все ровным слоем, так что нутро схрона выглядело равномерно серым.
   Мажуга прикинул: вон сколько секретов у цеха пушкарей! Это один они из рук выпустили, а ящиков здесь до некроза много, и в них, конечно, всякое тайное упрятано. Он задержался посмотреть на один из ящиков, но Самоха как будто угадал мысли сыскаря и позвал:
   – Игнаш, ты поменьше гляди, что ли. Тебе тут и быть-то не полагается, я уж не говорю – пялиться.
   Тут из узкого прохода между штабелями появился крепкий парняга в черной безрукавке и красной рубахе с закатанными по локоть рукавами. Потный чуб прилип ко лбу, пушкарь раскраснелся и шумно отхаркивался – видно, только что лазил на четвереньках, взмок от натуги. В этом подвале вентиляции не имелось и воздух был затхлый, застоявшийся.
   – Знакомься, Игнаш, это Птаха, – указал на парня Самоха, – дознаватель наш цеховой.
   – Игнаш? – повторил дознаватель. – Ржавый, что ли? Слыхал я, слыхал немало. Ну, будем, что ль, знакомы, Игнаш Мажуга? Меня Востряком кличут.
   Ладонь у Востряка Птахи была крепкая и влажная. Говорил он вроде как искренне, но что-то в его манере показалось Игнашу недобрым, настороженно дознаватель пушкарский держался. Игнаш списал это на ревность – небось обидно парню, что ему не доверяют, чужака призвали. Тем не менее говорил Востряк спокойно и уважительно. Сразу повел показывать место, где стояли украденные ящики; там на полу остались прямоугольные пятна, свободные от черного налета, который тоненьким слоем покрывал подземелье.
   – Вот тут оно и было, значит… – протянул Самоха, озираясь, будто надеялся углядеть пропажу здесь же, поблизости.
   Мажуга не поленился, вытащил из кармана бечевку и замерил отпечатки, спросил, какой высоты были коробы. Востряк терпеливо ответил, а потом заявил, обращаясь к управителю:
   – Я так мыслю, что и сам бы управился. Кой-чего уже нащупал. Если сложится удачно, нынче же воров возьму.
   Самоха оглянулся на Мажугу, затем кивнул дознавателю:
   – Раз Игнаш уже здесь, пусть поглядит, послушает. Сможет помочь – поможет, ну а как не потребуется его подмога, он мешать не станет. Показывай, чего нашел.
   Птаха указал в узкий проход между ящиками – тот самый, из которого он только что выбрался.
   – Вон это место, там как раз и стояли ракеты.
   – Погоди Самоха, – окликнул Мажуга, – ты мне другое место казал.
   – А, – махнул рукой управленец, – то место, где установка была. Мы ее поближе к дверям выставили, чтобы глядеть сподручней, ежели для дела что потребуется. А под стеной ракеты – заряды, то бишь, к установке. Их-то ворошить не нужно, к чему они? Вот и подвинули под стенку. Их тоже выкрали, некрозное семя.
   Он вслед за Харитоном и Востряком полез в узкий коридор. Мажуга тоже сунулся было поглядеть, но четверым там места не нашлось. Пришлось подождать в сторонке и глядеть поверх штабеля – увидеть оттуда почти ничего не удалось, но слышны были пояснения Птахи:
   – Вот, гляди. И ты гляди, Самоха. Я первым делом прикинул: ящики под стеной, шевелили их туда, под стену же, эвона следы. Я сразу давай стены стучать. И что ж, пусто за стеной, послушай!
   Раздался глухой стук – Востряк легонько бил костяшками пальцев по стальной обшивке схрона. Потом звук стал более легким и звонким, здесь уже отзывался только металл, за ним была пустота.
   – О! Чуете? Чуете?! – горячился цеховой дознаватель. – Другой же звук! Ну а теперь глядите сюда!
   Мажуга привстал на носки и заглянул поверх штабеля. Что творится у пола, ему было не видать, но главное разобрал: Птаха легко выколупал гвозди, которыми был прибит стальной лист, потом подцепил обшивку и оттащил ее в сторону. Открылся лаз.
   – Вот! – победоносно объявил Птаха. – Туда и выволокли! И след остался! Теперь возьмем гадов, возьмем тепленькими, когда они вновь полезут. Ведь полезут же, потому как не знают, что мы пропажи хватились! Я с этими тварями давно дело имею, манеру их изучил крысиную: если чего ценное нашли, не отстанут, пока всё до гвоздика не вынесут!
   Самоха, кряхтя, задом полез из узкого прохода. Выбрался туда, где попросторней, стал мять округлую поясницу. Следом вылезли Харитон и торжествующий дознаватель. Теперь и Мажуга сунулся в дыру. Доски обшивки были частью подпилены и выломаны, стальной лист крепился к ним гвоздями, которые сейчас только для виду в старые дыры засунули. Проем уводил в темноту, виднелись слежавшийся грунт, мелкие обломки бетона, ржавчина и угли – земля Харькова. Дуновение ветерка ощущалось, веяло изнутри в проход. Значит, там, на другом конце лаза, нет поблизости вентиляционных выводов. Это нужно понимать харьковскую ситуацию: кто побогаче, тот обосновывается поблизости от источника отфильтрованного воздуха, а беднота живет в духоте и копоти. На том конце лаза – нищий квартал. А то и вовсе заброшенная полость под землей. Лезть туда незачем, да никто из присутствующих и не сумеет пробраться в этакую дыру.
   – А ты уверен, что воры снова залезут? – спросил за спиной Самоха.
   – А чего ж им не полезть? Тут добра много. Они вон потащили что поближе, им с рук сошло – значит, и снова сунутся. А мы их возьмем.
   – А установка? Она ж не у дырки стояла? Ее-то почему взяли?
   – А кто их разберет, мутафагово отродье… Может, потому что ящик был вскрыт? – нашелся Птаха. – Вот пымаю хоть одного, тогда спрошу.
   Харитон стал поддакивать дознавателю, а Мажуга, пользуясь тем, что они увлеклись спором, вытащил бечевку, замерил отпечаток украденного ящика и приложил ее к отверстию в стене. Получалось, ящик был лишь чуть-чуть меньше, чем дыра. А уж протащить его по лазу, прокопанному наспех, неровному да с торчащими обломками арматуры, и вовсе невозможно. Мажуга снова поглядел на следы, которые тянулись к лазу… похоже, их оставили, просто протянув сапогом по полу, по слою грязи и пыли.
   Теперь, когда возникли сомнения, Мажуге многое казалось подозрительным – и как воры проделали лаз этак точно к секретному схрону, и как им удалось выдавить гвозди снаружи, и то, что вынесли ракетную установку вместе с зарядами к ней. Заряды и впрямь были уложены под стеной, а установка? Она-то посередине склада! Объяснения всем этим странностям Игнаш не находил. Значит, ему нужно подождать, понаблюдать за тем, как обернется дело. Рано или поздно он отыщет разгадку, виновный себя выдаст. Всегда так бывало, в старые-то времена. Неожиданно для самого себя Игнаш ощутил давным-давно забытый азарт. Дельце оказалось с подвохом, распутать такое – просто удовольствие!
   Когда он выбрался из тесного прохода, пушкари уже пришли к согласию, Птаха заканчивал объяснять свой план:
   – Эти ворюги пока не знают, что мы пропажи хватились. Значит, снова захотят нагрянуть, еще чего стянуть, так? Так! Тут мы их и подкараулим! Я здесь в засаде буду, за ящиками, сидеть станем тихо, ждать. Как появятся воры, мы их – хвать!
   – Живым надо хоть одного взять, Востряк, – озабоченно вставил Самоха. – Если не схватишь хоть кого-то – все пропало, концы придется искать заново.
   – Возьмем живого! – уверенно пообещал пушкарский дознаватель. – Они ж не ждут, что мы их подстерегаем. Теплыми возьмем!
   – Ну, гляди… А то знаю я тебя, ты чуть что – бить. Поимей в виду: если зашибешь вора при поимке, отправлю навечно наверх, в карательную колонну. – Тут Самоха заговорил жестче, такой суровый тон не вязался с добродушным видом толстяка. – В самый головной дозор велю тебя ставить, чтобы там ума прибавили. Не шучу, заметь!
   Птаха погрустнел, но все так же уверенно пообещал:
   – Возьму теплым.
   – Да-да, – вставил Харитон, – тут надо без промашки. Постарайся, Востряк.
   Самоха обернулся к Игнашу:
   – А ты, Ржавый, что скажешь? Прав Птаха, или как?
   – Так вроде все сходится. – Мажуга развел руками. При этом краем глаза заметил, что дознаватель внимательно глядит на него. – Ежели захватит Птаха грабителей, ежели выколотит из них всё… ну, насчет того, где покражу прячут, кто навел да кто краденое у них покупает, – тогда я без надобности. Мне чужого не надо, ты ж знаешь! Ну а я и мешать не буду, даже не сунусь, потому что…
   При этих словах Птаха перевел дух, Мажуга это для себя отметил и закончил:
   – Потому что дела тут ваши – цеховые, тайные, мне и знать всего не полагается. Чем меньше буду знать, тем меньше у вас ко мне вопросов лишних. Пойду теперь в город, погляжу, как Харьков изменился, ну а после загляну, узнаю, чем обернулось. Если не будет во мне нужды, так что ж, восвояси стану собираться. Скажи, Птаха, как мыслишь, сколько ждать придется? Ну, покуда покрадчики возвернутся?
   – А к вечеру в засаду стану. Раньше их не жди! – Востряк заговорил весело, уверенно. У него от души отлегло, когда он понял, что Ржавый соваться в дело не собирается. – Пока у нас работа, кто-то из мастеров может и в схрон наведаться, потому воры лезть побоятся. Ну а как наши цеховые смену закончат, тогда здесь все стихнет, тут-то они и объявятся.
   – А, ну, стало быть, времени у меня полно. Нынче ж утро? Никак не привыкну к городским порядкам, вечно лампочки светят, солнца не видать. Так я в город?
   – Да-да, ступай, ступай, Игнаш, я распоряжусь, чтоб тебя пропустили в управу, когда снова зайдешь, – рассеянно кивнул Самоха. – Скажу охране.
   Игнаш поднялся наверх с пушкарями. По дороге Востряк толковал, что не будет никого лишнего к делу привлекать, потому что вопрос тут секретный, тайный. Обещал, что управится сам, да вот еще толстого парня возьмет, который вход в склады стережет. Мажугу проводили к выходу из управы, Самоха велел караульным, чтобы его запомнили и впредь пропускали без задержек.
   Харитон вышел из здания вместе с гостем – сказал, что в город идет по делам. Они прошли немного вместе по улице, оба помалкивали. Вдоль улицы дул ветерок, нес невесомую пыль, а вокруг шумел город – сновали харьковчане, торговались в лавках, обменивались приветствиями, болтали, из ярко освещенных окон кнайпы доносились визгливые звуки скрипки. Здесь, неподалеку от управы, чаще попадались пушкари в черных безрукавках. Мажуга то и дело замечал, что на него поглядывают встречные – красная куртка, выцветшая кепка и рыжая шевелюра выделялись ярким пятном на серой улице, сразу привлекали внимание.
   Потом Харитон свернул к спуску – у него были какие-то заботы уровнем ниже, так объяснил. На том и распрощались.
 
   Мажуга прошел по улице чуть дальше и тоже свернул вниз – захотелось побродить по знакомым местам. Он испытывал странное чувство, ему было приятно вспомнить старое славное время, ненадолго окунуться в привычную суету. И при этом он боялся воспоминаний, не хотел будить ощущение утраты, горечь от невозможности возвратить потерянное – то самое ощущение, которое погнало его прочь из Харькова. По дороге Игнаш несколько раз видел стайки мальцов в лохмотьях, но тех, прежних, которые работали вместе с торговкой слизневиками, он больше не приметил. Потом свернул в переулок; там было темнее и ветер ощущался слабей. Если улица, ведущая к пушкарской управе, кишела народом, то здесь было куда тише и прохожих мало. Да и те, что встретились, шагали быстро, спешили скорее добраться по своим делам. Мажуга еще раз свернул и оказался в полутемной галерее, которую и переулком-то не назовешь. Свет едва сочился сквозь щели между ставнями в окнах вторых этажей, а первые были вовсе темными, с заложенными кирпичом оконными проемами. Перекрытия тонули во мраке; если там и имелись когда-то светильники, то теперь они не горели.
   И сразу нахлынуло – из памяти поднялись призраки прошлого, закружились в темноте вокруг Мажуги, завели тихими голосами печальную песню: «А помнишь? Вот здесь, на этом углу? А вон та куча мусора – она всегда здесь громоздится и тогда была здесь. А вон то окно помнишь? А вот эта облезлая дверь под разбитым фонарем? Помнишь? Помнишь? Помнишь?»
   От темной стены отделилась фигура – мужчина, стоявший до сих пор в тени, медленно побрел навстречу. Мажуга не стал замедлять шаг. Рука скользнула к ремню и легла на рукоять кольта. Встречный приближался, его силуэт то сливался с тенью, то вырисовывался в желтом свете под очередным окном. Игнашу вдруг захотелось, чтобы незнакомец вытащил оружие, попытался напасть… Пусть хоть что-то произойдет, лишь бы отвлечься, лишь бы не эти воспоминания, которые насели со всех сторон, едва он ступил в темный проход. Но нет – встречный шагнул в сторону, скрипнула дверь, человек нырнул в темноту, растворился в ней. Когда Мажуга поравнялся с домом, дверь снова была закрыта и ни звука из-за нее не донеслось.
   Миновав темный переход, он вышел на перекресток, здесь снова было светло и людно. Мажуга пересек улицу и спустился по широкой лестнице. Уровнем ниже опять был оживленный перекресток – всё те же лавочки и прилавки, где торговали всякой всячиной, от снеди до огнестрельного оружия. Мажуга зашагал по улице, озираясь и отмечая изменения, произошедшие с тех пор, как он перестал появляться в Харькове. Остановился у вынесенного из магазина прилавка, чтобы прицениться к инструментам. Хозяин тут же подскочил и начал совать дробовик, толковал, что новое изделие, нахваливал мягкий спуск и высокую точность. Игнаш поспешил уйти – ствол не понравился, а инструменты, насколько он успел заметить, похуже качеством, чем в лавке усатого старика, к которому он обещал заглянуть на обратном пути.
   – Эй, погоди, – бросил в спину торговец, – я ж уступлю, в цене подвинусь, сговоримся, ну?
   Мажуга и ухом не повел на окрик. Прошел несколько десятков шагов и остановился у питейного заведения, над входом в которое красовалась вывеска «Стрельни залпом!» Под надписью были намалеваны два скрещенных карабина, над ней горели яркие лампы. Судя по виду кабака, дела у хозяина шли в гору. Мажуга толкнул дверь, навстречу пахнуло пряными запахами. Так и есть, дует крепко – значит, Лысый, хозяин заведения, оплачивает хороший напор продувки.
   Мажуга оглядел зал. В ярко освещенном заведении два десятка столов, за ними выпивают и закусывают. Попадаются и черные безрукавки пушкарей, и тужурки стрелков, и синие плащи мастеров холодного оружия. Хотя, конечно, большинство посетителей не в цеховой униформе, при этом в зале преобладают одежки любимых харьковчанами немарких темных оттенков. Игнаш направился к стойке, где заправлял Лысый – здоровяк богатырского сложения в красной рубахе. Когда Игнаш проходил мимо стола, за которым расположились четверо крепких парней, тот, что сидел ближе к проходу, развернулся и оценивающе оглядел незнакомца. Должно быть, решил, что вошедший вполне подходит для развлечения, и стал подниматься:
   – Эй, селюк! Слышь, что ль, к тебе ж обращаюсь, морда!
   Мажуга остановился перед парнем, тот медленно выпрямился. От него разило перегаром – уже успел хорошо принять. Ростом он был куда выше Игнаша.
   – Слышь, селюк, угостишь водкой, а? – прохрипел парень. – Уважаешь честных работяг, которые тебе струмент куют?
   – Струмент? – Мажуга прикинул: сперва по колену сапогом, а потом снизу в челюсть, должно пройти легко, противник пьян. – Честные работяги сейчас в цеху вкалывают, а ты разве что козявку из соплей в своем носу отковать умеешь.
   – Шо-о? – протянул парень. Оглянулся на дружков – те скалились из-за стола и ждали развлечения. Приземистый Мажуга не казался им опасным противником, но если что – они бы, конечно, помогли рослому задире.
   – Эй, Блоха! – окликнул парня Лысый из-за стойки. – Сядь да остынь!
   – Чего «остынь»? – обернулся тот к бармену. – Ты шо, Лысый?
   – А того остынь, что ты не заплатил. Скажешь еще слово – и я с тебя за выпитое уже не смогу получить, потому что ты под столом лежать будешь. Сперва расплатись, а уж потом Мажугу задирай, понял? Здорово, Игнаш! Иди сюда, не гляди на этого хмыря, я тебе первую за счет заведения налью.
   – Мажуга? – недоверчиво переспросил парень. – Ржавый, что ль? Я ж не знал… – И сел на место.
   Мажуга оглядел его сверху, потом неторопливо развернулся и пошел к стойке. Лысый уже выставил стакан и поднял бутыль.
   – Здорово, Лысый. А у тебя дела неплохо идут, вижу.
   – Дела идут как из пушки. Держи стакан. Раз такое дело, и я с тобой выпью. Надолго к нам?
   Лысый выставил миску с квашеными слизневиками и другую – с жареной крысятиной. Выпили. Мажуга взгромоздился на высокий табурет возле стойки.
   – Да я на день всего. Закуплю кой-чего, да и домой. Фермер я теперь, хозяин.
   – Фермер… Вот уж от кого не ждал. Думал, не отпустит тебя город. Харьков – он такой, он крепко держит, коли в душу тебе влез.
   – Так и есть. Иногда кажется, что не отпускает, потому и не езжу сюда, чтобы не зацепило снова, не уволокло. Думал, забыли меня здесь. А вон – помнят!
   – Эти-то? – Лысый махнул мускулистой ручищей. – У нас, если хочешь знать, до сих пор непослушных детей твоим именем пугают.
   – Не, у вас теперь детей призренцами пугают, я уже слышал.
   – А, верно. Вон они, легки на помине!
   В зале стало тише, Мажуга оглянулся – в кабак вошли двое в темных плащах с капюшонами. Капюшоны были необычные, они закрывали лица, будто маски. Призренцы остановились у порога, водя головами вправо-влево, разглядывая выпивающую публику сквозь большие круглые прорези. Распахнулась дверь, явился третий призренец. Двое остались у входа, третий протопал через зал к стойке. Остановился рядом с Мажугой, кивнул Лысому:
   – Как торговля, хозяин? Нет ли жалоб, недовольства, нарушений каких?
   Из-под опущенного капюшона голос звучал глуховато, но Мажуга понял, что призренец молод.
   – У нас все хорошо, – отчеканил бармен. – И никакого непорядка не случается.
   – Добро. – Призренец снова кивнул и пошел к выходу.
   Когда дверь захлопнулась, по залу пронесся шорох – будто все клиенты разом перевели дыхание; да так, пожалуй, оно и было.
   – Видал? – спросил Лысый. – Страшные люди. Ничего не требуют, взяток не берут, не пьют даже. Я бы налил за счет заведения, как полагается за присмотр, но они пить не станут.
   – Я так понимаю, молодой парень совсем?
   – А кто его разберет под этим колпаком? Хотя большинство у них молодые, это конечно. Они ж сирот по улицам собирают, ворье малолетнее, крысят, стало быть, наших. Воспитывают, мозги им как-то переворачивают, что ли? Из мелкой пакости – вот такие честные становятся. Ну и службу в призренческой страже несут, а как же. Так что большей частью они молодые. Три-четыре сезона назад кошельки резали, а теперь – вона, на лапу не возьмут. А я бы дал. Честно сказать, когда эта стража появилась, сделалось здесь поспокойней. Ты ж не застал то время, когда цех призрения учредили?