казалось, оудто я падаю и падаю куда- то вниз. Но мозг, что интересно,
работал при этом совершенно ясно и четко.
С самого начала моего бизнеса у меня не было, если не считать Большого
Наезда, о котором я вам еще расскажу, такой крупной неприятности. Аварии,
конечно, случались, но чтобы потерять в один день две боевые машины, два
МИГа... Они хоть и были на балансе ВВС, но выделили мне их для парада
благодаря моим личным отношениям с главкомом.
-- Смотри, Павлик, -- предупредил он, подписывая разрешение. -- Боевую
технику тебе доверяю!
Еще бы не доверять, если за мой счет он уже объехал самые дорогие
мировые курорты, да еще я заплатил за обучение его племянника в Сорбонне. Но
теперь главком вряд ли сможет меня отмазать. Вся надежда на атташонка,
которому по целому ряду причин комиссия из Москвы тут, в Лондоне, совершенно
не нужна. Я даже представил себе, как этот породистый щенок уже поднял на
ноги всю московскую родню, обширную и всепроникающую, точно раковая опухоль
в четвертой стадии. Я отчетливо представил себе, как папа-маршал трезвонит
по телефону правительственной связи и, шутливо матерясь, просит за большие
заслуги перед демократией. В 91-м, когда он бып еще генерал-полковником, его
почти уже отправили в отставку: дочь -- сестра атташонка, будучи на
стажировке в Штатах, выскочила замуж за профессора, работавшего, как и все
тамошние профессора, на ЦРУ. Победа Ельцина была для генерал-полковника
единственным спасением -- и он старался так, что лампасы жгутом
заворачивались. Наверное, атташонок уже и свояку пожалипся в Вашингтон, а
если оттуда в Москву звякнут и попросят -- комиссию уж точно не пришлют! И
больших разборок не будет. Но это только полдела. Теперь нужно прикинуть,
сколько придется отвалить тому же доверчивому главкому и другим недоверчивым
дядькам, чтобы это столкновение не отразилось на участии"Аэрофонда" в салоне
Ле-Бурже через три месяца...
Прикидывая в уме сумму, я уснул...

7. СТРАШНАЯ МЕСТЬ

Проснулся я от наждачной сухости во рту и разрывной боли в затылке.
Разлепил веки -- и в темноте уловил звуки нежной борьбы и тихие голоса,
доносившиеся из прихожей.
На мгновение мне показалось, что в результате неумеренного пьянства
слуховые функции организма перешли теперь от ушей к глазам. Я в ужасе
зажмурился, но звуки не исчезли.
-- Подожди! -- умолял мужской голос.
И я узнал Вильегорского, еще недавно предлагавшего тост против стерв.
-- Тебе после катапультирования много нельзя! -- отвечала Катька. -- Ты
должен себя беречь!
-- Я абсолютно здоров!
-- Ты уверен?
-- А почему ты спрашиваешь?
-- Ну все-таки... С такой высоты! Я думала, ты разбился -- даже
заплакала...
-- Из-за меня?
-- Из-за кого же еще?
-- А мне показалось, что тебе Базлаков нравится...
-- Глупенький.
-- Пойдем ко мне!
-- Нет, сладенький, хорошенького понемножку. Он проснется и будет
сердиться.
-- Не проснется -- он у тебя пить не умеет!
-- Не оудем рисковать. Ты же не хочешь, чтобы я осталась без работы?
-- А завтра?
-- До завтра дожить надо. Иди баиньки!
Во тьме проскворчал долгий прощальный поцелуй и щелкнула дверь. Потом
из ванной донесся шелест душа. Я сжал кулаки и затаился в широкой
молодоженской кровати, как в засаде. Но, выключив воду и пошуршав одеждой,
Катька тихонько вышла из номера.
Вот шалава!
Спать уже не хотелось, а хотелось расправы, но унизиться до того, чтобы
бегать искать ее по чужим койкам, а потом пинками гнать неверную секретаршу
на глазах у всех в номер для молодоженов, я не мог. Гордость не позволяла...
Чтобы как-то отвлечься, я включил ночник, сжевал таблетку аспирина, запив ее
четырьмя стаканами воды, и, дожидаясь Катькиного возвращения, стал на
бумажке прикидывать, кому и сколько придется заплатить, чтобы уж точно
попасть в Ле-Бурже. Список был составлен, а Катька все не возвращалась. И я
предался невеселым воспоминаниям.
В первый раз моя всеотзывчивая секретарша попалась с Толиком. Через
полгода после того, как она разгромила кадры турецкого МИДа и пришла в
"Аэрофонд", ко мне на прием по какой-то укоренившейся, видимо, еще с
парткомовских времен привычке заявилась жена моего телохранителя. Она
жаловалась, что Толик, отец троих детей, совсем отбился от семьи. При
выяснении подробностей обнаружилось, что отбился мои телохранитель скорее
все-таки не от семьи (зарплату он продолжал отдавать и. уроки у детей
проверял), а -- от брачного ложа.
-- У него другая женщина! -- плача, доложила несчастная супруга.
-- Откуда вы знаете? -- спросил я, подумав, что, если бы у Топика
появился муж чина, было бы гораздо хуже.
-- Я подслушала их разговор по телефону. По параллельной трубке.
-- Здорово! -- Я был искренне удивлен тем, что бывшие
сотрудники"девятки" попадаются так же банально, как и обыкновенные мужики.
--Он ее как-нибудь называл? По имени или еще как-нибудь?
- Нет.
- А она его?
- Сла-а-денький, -- зарыдала женщина.
-- Ясно. Идите домой. Растите детей. Больше это не повторится. И
рекомендую вам прочитать книжку "Постельные принадлежности. Брак и
гармония". Она сейчас везде продается..,
Мне надо было сообразить еще тогда, после пикника в лесу. Я сам, идиот,
попросил телохранителя показать свое мастерство -- и он всадил из пистолета
в дерево четыре пули -- одна в одну. Катька хлопала в ладоши, и на ее лице
появилось выражение хищного восторга. У нее всегда появлялось такое
выражение, если ей кто-нибудь нравился. А как у них потом сладилось,
догадаться несложно: машина всегда заезжала сначала за телохранителем, а
потом за Катькой, если она ночевала дома, а не у меня... Толик поднимался к
ней, а шофер ждал и потом говорил мне, что попал в пробку. Шофера я уволил.
А Толику ничего специально говорить не стал -- просто через несколько дней,
когда он делал мне в сауне массаж, я пошутил в том смысле, что нанимал его
телохранителем, а не телорасхитителем.
-- Я уволен? -- хмуро спросил он.
-- Ну почему же? Наоборот, считай, что мы теперь с тобой родственники.
Но больше этого делать не надо. Никогда.
-- Понял.
-- А теперь еще раз правую лопаточку! Что-то ломит...
Катерину же я вызвал в кабинет якобы для устного перевода и, когда она
опустилась на колени, впервые дал ей пощечину. С оттяжкой!
-- Это что-то новенькое? -- удивилась она и побледнела.
-- Догадалась, за что?
-- За что?
-- Если не отстанешь от охранника...
-- Выгонишь?
-- Убью.
-- А-а... Прости, Зайчуган, я больше так не буду!
Я простил. Если бы мне хоть стало известно, что она и Толика тоже
называет Зайчуганом, я выгнал бы ее уже тогда
-- и не было бы ни взорвавшихся МИГов, ни всего остального. Впрочем,
женщину, в кулаке у которой зажата твоя игла, выгнать не так- то просто!
... Услышав, как снова открывается дверь номера, я еле успел выключить свет и зата иться в своей двуспальной
арабской засаде.
В прихожей блудливо завозились.
-- Ты мне делаешь больно!
-- А ты не уходи! -- Я узнал голос Базлакова. -- Мне понравилось.
-- Неужели?
-- А я тебе понравился?
-- Безумно! А правда, что ты называл меня ведьмой?
-- А ты и есть ведьма. Давай вернемся!
-- Нет, скажи, вы в самом деле из-за меня столкнулись?
-- А из-за кого же? Если бы ты на меня так перед вылетом не смотрела,
неужели я бы на вводе в петлю стал обороты сбрасывать?! Я же думал, ты с
Витькой...
-- Бедненький...
-- Пошли!
-- А вот этого не надо! Не надо, говорю! Отпусти... Он проснется...
-- Ну и хрен с ним! Я ему по рогам настучу!
-- Ага, а зарплату потом ты мне будешь платить?
-- А сколько он тебе платит?
- Сладенький, если я скажу, ты не переживешь...
-- Ну хорошо... А завтра?
-- До завтра дожить нужно. Иди баиньки! Утро вечера мудренее.
Послышался шум борьбы и щелчок дверного замка. Затем снова -- шелест
душа и тихие влажные шаги по ковру.
-- Зайчуган, ты спишь? Зайчуг-а-ан!
Я повернулся и показательно продрал глаза. Обнаженная Катька стояла
надо мной, как мраморная богиня в ночном зале музея. И лишь темные пятна
сосков да черный, идеально равнобедренный треугольничек нарушали эту ночную
мраморность. Правда, я читал, что дотошные греки раскрашивали своих афродит
самым достоверным образом там, где положено.
-- Я-то сплю, а вот ты где шляешься?
-- Я ребят успокаивала, -- чистосердечно призналась она. -- Им так
сейчас тяжело!
-- Успокоила?
-- Кажется, да...
-- А Перов не застрелился, пока я спал?
-- Нет, просто очень сильно напился...
-- Вот и хорошо! -- Я повернулся к стене и сделал вид, будто
возвращаюсь к прерванному сну.
Катерина легла и прижалась ко мне своим еще влажным после душа телом.
-- Ты и меня хочешь успокоить?
-- Прости, Зайчуган, я очень устала. Такой трудный день...
-- Еще бы!
-- Спокойной ночи!
Я долго не мог заснуть, обдумывая подробности завтрашней развязки. Нет,
надавать ей по щекам и заставить спать на прикроватном коврике -- это не
месть! Пилотажники и так смотрят на меня будто на спекулянтика,
примазывающегося к их героическому ремеслу. А теперь еще будут всем
рассказывать, как по-гусарски оттоптали личную секретаршу Шарманова. Нет,
такое не прощается!
Все оодумав и воодушевившись, я повернулся к Катерине -- она уже отпала
от меня и мирно спала, свернувшись калачиком и чуть похрапывая от усталости.
Я пошарил по ее нежному теплому тельцу и наткнулся на мягкую щетинку.
Катька, не просыпаясь, поощрительно шевельнула бедрами. В голове почему-то
крутился сакральный пароль пьяниц времен застоя: "Третьим будешь? "
-- Буду! -- вздохнул я. -- Буду!!
... Утром мы завтракали в уютном ресторанном зальчике, специально выделенном для руководства летной группы.
Стены были украшены фотографиями знаменитостей, останавливавшихся в отеле. Я узнал длинноносую Маргарет
Тэтчер и жизнерадостного губошлепа Бельмондо. Ели вяло. Меня еще поташнивало от вчерашних излишеств. Но шеф
полетов Перов, тот просто страдал нечеловеческой мукой и настолько опух с похмелья, что даже внешность его
описывать бессмысленно. Лучше бы он и в самом деле вчера застрелился. Базлаков и Вильегорский тоже выглядели
дохловато, но, несмотря на это, периодически посматривали победно друг на друга, а изредка, исподтишка, бросали
на меня взоры, в которых странным образом сочетались кобелиное торжество и мужское
сочувствие к моей рогоносной участи, И лишь Катерина была, как всегда, свежа и целомудренно невозмутима, словно
вообще прибыла сюда, на грешную землю, с далекой планеты, где половая жизнь сводится исключительно к игре на
фортепьяно в четыре руки, а в бутылках из-под водки продают только родниковую воду.
Обслуживал нас официант с выправкой оперного певца. Я подозвал его и
приказал принести шампанского. Он, обалдев, переспросил несколько раз, ибо
для англичанина выпить за завтраком шампанское, а не апельсиновый сок -это
что-то совершенно противоестественное. Разъяснив ему, что я совсем даже не
шучу, и отправив выполнять заказ, Катерина удивленно спросила:
-- А разве у нас праздник?
-- Да, проводы.
Когда перед каждым стоял наполненный бокал, я постучал ножом по
графину, призывая к вниманию, и встал.
-- Дорогие коллеги! Господа! -- сказал я. -- Товарищи! Прискорбное
событие, случившееся вчера, потрясло всех нас до глубины души. Вся Россия,
без преувеличения, содрогнулась от Камчатки до Карпат...
-- Карпаты теперь не наши! -- подсказал Базлаков.
-- Оставим мелочи геополитики, когда речь идет о жизни и смерти! --
возразил я. -- Но особенно тяжким это испытание было для наших чудом
спасшихся героев. Смерть держала их в своих цепких лапах и дышала в лицо
мраком вечности...
Перов громко всхлипнул.
-- Но с вами была удача. Небо не отдало вас земле! Я долго думал, чем
можно отблагодарить вас за мужество, ибо отечество вряд ли вас наградит за
это. Я не мог уснуть и долго думал, как доказать вам, что жизнь, несмотря на
все превратности, прекрасна...
Катерина, Базлаков и Вильегорский посмотрели на меня с опасливым
недоумением и уткнулись в тарелки. Перов, ничего не понимая, мучительно ждал
окончания тоста, с тоской наблюдая глумливую суету шампанских пузырьков в
бокале.
-- ... Я долго думал, не спал и пришел к выводу: ничто так не
взбадривает настоящего мужчину, как хорошая женщина. И я решил вас
наградить! Я поручил это непростое дело моей личной секретарше --
очаровательной Екатерине Валерьевне! И если кто-то из вас, сладеньких,
неудовлетворен, жаждет продолжения, прошу подавать заявки! Катя -- девушка
очень исполнительная и все быстренько исправит... Хорошенького должно быть
помногу! Но спешите, потому что завтра она возвращается в Москву...
Оба катапультанта застыли с раскрытыми ртами. И только Перов, по
причине похмельного тупоумия не уловивший ничего из сказанного, обрадовался
паузе и осторожно повел ко рту спасительное шампанское. Но не тут-то было!
Катерина, вскочив как ужаленная, выхватила у него из трясущихся рук бокал и
злобно швырнула в меня. Увидев, однако, что хрусталь прошел мимо цели и,
даже не задев опешившего официанта, разлетелся о стенку, она зарыдала с
досады и опрометью выбежала из зала.
Еще несколько минут все сидели молча.
-- Ну, Павлик, -- захохотал вдруг Базлаков. -- Ну, ты даешь! Есть,
конечно, крутые мужики, но ты... За Шарманова! Ты, Пашка, настоящий мужик!
Ура!
Официант подал помертвевшему от горя Перову новый наполненный бокал --
и все дружно выпили, кроме Вильегорского.
-- Ты чего? -- удивился Базлаков.
-- Мне пить нельзя. Я лечусь...
-- От чего?
-- От хламидиоза.
-- Какой еще такой хламидиоз? -- нахмурился Базлаков. -- Триппер, что
ли?
-- Наподобие, -- объяснил я, -- но гораздо благороднее!
-- А что ж ты вчера спирт стаканами трескал?
-- Я забыл. После катапультирования все как отшибло. А сейчас вдруг
вспомнил...
-- Блин. Как я теперь к жене сунусь! -- рассердился Базлаков. -- Как он
хоть лечится, хламидиоз этот?
-- Таблетками разными... Зелененькими, красненькими... У меня с собой
даже рецепт есть, -- виновато сообщил Вильегорский.
-- Ладно, мужики, не расстраивайтесь... -- примирительно сказал я. --
Сквитались. Ты ему хвост подставил, а он с тобой хламидиозом поделился.
Дуйте в аптеку -- и на мою долю купите!
-- И ты тоже? -- изумились они.
-- Ну вы и эгоисты! -- рассмеялся я.
С хламидиозом меня уже как-то знакомила одна журналисточка -- и он не
произвел на меня очень уж неприятного впечатления. Надо признаться, ко мне
вообще легко пристает разная мелкая постельная зараза -- и мой уролог,
работавший раньше в 4-м управлении, в шутку называет меня "коллекционером".
Примчавшийся в гостиницу радостный атташонок обнаружил меня в баре,
куда я спустился, оттащив в номер тело Перова, наопохмелявшегося шампанским
до состояния, близкого к параличу.
-- А где мужики? -- спросил подполковник, одетый на сей раз в штатское.
-- Маленький гигиенический шоппинг.
-- Вот неугомонные!
Атташонок весело сообщил, что никакой специальной комиссии из Москвы не
будет: разобраться во всем на месте поручено ему.
И вообще, происшествие воспринято со скорбным спокойствием. В стране
каждый день что-то падало, сталкивалось, обрушивалось или взрывалось.
Пообвыклись. Зато столичное начальство просто взбесилось, узнав, что
Вильегорского собираются показывать по мировой телевизионной сети с пачкой
"Винстона". Не ровен час мерзавчатый пресс-секретарь подсунет информацию
президенту, да еще под плохое настроение-- и тогда начнется!
-- Сказали: головы оторвут и ему, и мне, и вам, если такой позор
допустим! Приказали-- отговорить.
-- Может и не послушаться... Большие деньги все-таки, -- усомнился я.
-- Для настоящего летчика небо дороже денег -- не мне вам объяснять! --
твердо сказал атташонок. -- Будем работать с кадрами... А где Катерина?..
-- Сейчас позову. Она как раз о вас все утро спрашивала. -- У меня
мелькнула похмельная мыслишка и его втянуть в наше хламидийное братство.
-- Нет-нет, мне надо бежать, -- сразу заторопился посольский крысенок.
-- Англичане уже свою комиссию организовали. В два часа первое заседание.
Вас, между прочим, тоже приглашают.
-- Обязательно приду, если не напьюсь...
В номере я застал Катерину, уже собранную в дорогу: она укладывала в
чемодан последние вещи.
-- Таблеточки не забудь купить. А то некрасиво получится с новым
шефом-то!
-- Какие таблеточки?
-- От хламидиоза.
-- Ну вот... Одна от вас, мужиков, грязь! -- Она даже села от огорчения
на постель.
-- Ко мне претензии есть?
-- К тебе -- нет.
-- Тогда давай прощаться!
-- Прощай...
-- Место у тебя есть на примете или помочь? -- великодушно предложил я.
-- Спасибо. Я думаю, меня возьмут в "Лосьбанк".
Это напоминало правду: вице-президентом банка "Лосиноостровский" был
Костя Летуев -- сын крупного гэбешника, специализировавшегося в свое время
на борьбе с диссидентами: академика Сахарова как раз он сажал. Когда контора
кукарекнулась, папаша, пользуясь своими связями, организовал молодому банку
мощную службу безопасности, а в качестве гонорара попросил хорошее место для
своего тридцатилетнего сопленыша. Тот быстро вошел во вкус и за три года
расколотил четыре банковских лимузина, но ему все сходило с рук. В
"Лосьбанке" у меня был счет и еще кое-какие полузаконные делишки. Всякий
раз, когда я появлялся там, сопровождаемый Катериной, сопленыш Летуев
смотрел на нее, как пионер, которому в почтовый ящик вместо "Мурзилки"
засунули "Плейбой". Все сходилось. Что ж, пусть теперь он позайчуганит!
-- Надеюсь, после твоего прихода "Лось" простоит еще хотя бы месячишко!
-- улыбнулся я.
-- Об этом я не волнуюсь. Я волнуюсь, как ты без меня будешь...
-- Да уж как-нибудь... Найду себе другую помощницу, не такую
общедоступную.
-- В этом я не сомневаюсь... Только вот переживаю, как ты без меня в
Ле-Бурже будешь!
-- А что такое? -- насторожился я.
-- Понимаешь, я тебе все забывала сказать: когда папа работал в Париже,
я училась в одном классе с сыном нынешнего министра авиации. Замечательный
мальчик... Антуан. Скромный -- папа у него тогда еще в оппозиции был. Мы с
ним целовались. Один раз.
-- С папой?
-- Нет, с сыном. Но дома я у них бывала. Папа, кстати, страшный бабник.
А мать -- алкоголичка. Типичные аристократы. Я Антуану недавно позвонила, он
очень обрадовался и обещал во время салона притащитьпапашу к твоему стенду.
А папаша -- личный друг президента. Но, вероятно, все это тебе уже
неинтересно...
-- Катька, ну почему ты такая стерва? -- с восхищением проговорил я.
-- Когда-нибудь расскажу.
-- Сам не понимаю, почему не могу на тебя долго злиться?
-- Наверное, потому что у нас много общего.
-- Много -- не много, а одно общее у нас действительно есть.
-- И что же? -- поинтересовалась она.
-- Хламидии.
... Когда по возвращении в Москву я привел Катьку к своему урологу, он с таким непрофессиональным интересом ее
осматривал, что я понял: никакая многолетняя генитальная рутина не может притупить во враче чувство восхищение
красивой пациенткой.
-- К сожалению, на период печения вынужден рекомендовать вам
воздержание, -- вздохнул доктор. -- Если что, приходите еще! Не
стесняйтесь...
-- А я и не стесняюсь, -- ответила Катерина. -- Постельные болезни --
это всего лишь разновидность отрицательной информации, которой обмениваются
люди во время общения. Вас обругали -- и вы пьете валерьянку. Вас заразили
-- и вы пьете антибиотики... Вам никогда это не приходило в голову?
-- Никогда, -- опешил уролог.
-- Жаль! -- Она встала и протянула ему для поцелуя руку с таким
величественным видом, словно осматривалась только что в гинекологическом
кресле не на предмет мочеполовой инфекции, а в связи с зачатием наследника
престола.
Так закончилась эта история с МИГами для нас. Атташонка, по слухам,
вскоре перевели с повышением в аппарат ООН. Базлаков перешел в отряд
космонавтов. Вильегорского долго уговаривали, грозили лишить разрешения на
полеты -- и он отказался от всех предложений фирмы "Винстон", хотя на эти
деньги мог, забросив авиацию, жить безбедно лет десять. Он разбился через
год, катая на истребителе какого-то любителя острых ощущений...

8. ЛЕ-БУРЖЕ

Парижский авиасалон стал триумфом"Аэрофонда". Мои маленькие спортивные
самолетики произвели в небе ЛеБурже фурор -- мы даже "сочинили" две новые
фигуры высшего пилотажа. Известное дело, если хочешь, чтобы тебя заметили в
России, добейся сначала признания в европах. Даже старый мерин Братеев,
председатель Национального авиационного комитета, прислал ко мне в шале
своего помощника с поздравлениями и приглашением познакомиться лично.
Познакомиться лично!
Вот тварь застойная! Сколько времени я бездарно просидел в приемной у
этого окаменевшего номенклатурного говна! На всех совещаниях, куда меня,
естественно, не допускали, он визжал, что в российской авиации никогда не
будет частных собственников!
Познакомиться лично?
Да он знает меня как облупленного! Досье, которое этот собачий оглодок
собрал на меня, весило раза в четыре больше, чем его высохшая в руководящих
креслах задница! Я четыре года отбивался и откупался от насылаемых им
технических комиссий, от подсылаемых им ментов и фээсбешников!
Познакомиться! А кто еще накануне, за два дня, на совещании орал:
-- Почему Шарманов со своими летающими мандавошками попал на салон?
Мало вам лондонских обломков?! Разобраться сейчас же!
А чего тут разбираться? Потому и попал, что все чиновники делятся на
две неравные категории: берущие гниды и неберущие гниды. Так вот, у
неберущей гниды Братеева все заместители были гнидами берущими.
Так я и пробился в Ле-Бурже.
-- Сергей Феоктистович ждет вас на ужин, -- повторил приглашение
помощник.
-- У меня нет никакого желания ужинать с вашим шефом! -- ответил я
холодно.
-- Т-так и п-передать? -- Парень от изумления начал заикаться.
-- Так и передайте!
Да, это был вызов! Очень рискованный ход. Но я рассчитал все верно:
через два дня Братеев уже сам плясал вокруг моих"авиэток", взахлеб
рассказывая французскому министру о том, ядрена Матрена, что может
собственных невтонов рожать и Россия-матушка. Глава французской авиации,
неторопливый, ухоженный господин, тратящий на обстоятельные обеды времени
раза в три больше, чем на государственные дела, слушал его с тонкой мудрой
улыбкой, которая бывает только у людей, регулярно читающих донесения
спецслужб. Рядом скучал министерский сынок Антуан -- тощий красавчик с
влажными черными кудряшками и легкой паскудинкой в личике. Обычно такие
гаденыши и устраивают своим блестящим папашам общенациональные скандалы с
наркотой или какой-нибудь выбросившейся из окна малолетней проституткой.
Впрочем, и папаша периодически становился героем разнообразных сексуальных
скандальчиков, на что, впрочем, президент, сам известный ходок, смотрел
сквозь пальцы.
Братеевские рулады сначала переводила француженка, изъяснявшаяся
по-русски с акцентом говорящей вороны. Катерина, скромно стоявшая за моей
спиной, подсказывала ей недостающие слова и исправляла совсем уж чудовищные
ошибки. Наконец ворона каркнула и безнадежно запуталась в авиационной
терминологии. Она растерянно улыбнулась, надула щеки и издала звук,
означающий у французов полное бессилие перед коварством судьбы. Мы обычно в
подобных случаях чешем затылок или задницу. Катерина вышла из-за моей спины
и решительно взяла дело в свои руки.
-- Это правда, что у вас не поощряется частный капитал в области
высоких технологий? -- спросил министр, кивая на роскошный стенд новых
разработок "Аэрофонда", стоивший мне страшенных денег.
-- Ну что вы, господин министр! -- улыбчиво возразил Братеев. -- Вот
перед вами владелец абсолютно частной авиационной фирмы. Господину Шарманову
нет и тридцати... Прямо, можно сказать, со студенческой скамьи -- в большой
авиационный бизнес. И мы, конечно, помогаем ему чем можем!
Два года назад, когда мой первый самолетик поставил мировой рекорд,
этот невыкорчеванный пень застоя орал про меня на всероссийском совещании:
"Шарманов ничего не понимает в авиации! Недоучка! " Он и теперь, хорек,
намекнул министру на мое незаконченное высшее, которое все равно лучше его
партшколы, как живой член лучше резинового!
-- Господин министр, -- вмешался я, особым выражением глаз давая Катьке
понять, что, если хоть одно слово из моего выступпения пропадет, я проеду по
ней асфальто вым катком, а потом запечатаю в пластик... Министр и вся свита
уставились на меня с интересом, и, как по команде, полдюжины операторов
развернули в мою сторону свои камеры, одетые в специальные чехлы, как таксы
на прогулке.
Лицо Братеева застыло в ненавидящей улыбке.
-- Господин министр, -- продолжал я. -- Наши российские чиновники
изобрели уникальный способ помощи частному капиталу. Я называю это методом
протянутой руки.
Катерина переводила. Министр благосклонно кивал, а следом за ним кивала
и вся свита. Братеев от неожиданности засветился гордостью строгого отца за
своего смышленого сына.
-- Эта рука, -- объяснил я, -- протягивается конечно же не для помощи,
а за взяткой. И если предприниматель тут же не вкладывает в эту руку пачку
долларов, то его бизнес обречен.
Братеев предынсультно покоричневел. Министр, выслушав виртуозный
Катькин перевод, тепло засмеялся, убедившись в том, что источники
благосостояния французских и российских чиновников в принципе ничем не
отличаются. И вся свита покатилась со смеха. Журналисты взвыли от восторга и
тут же начали бормотать в диктофоны собственные комментарии к моему