скандальному заявлению.
Тем временем министр вдруг погосударственел и произнес коротенькую речь
о том, что Россия только выиграет, если во всех сферах ее экономики будет
присутствовать частный капитал, а представители нового поколения, лишенные
предрассудков и предубеждений коммунистической эпохи, энергично возьмутся за
депо.
Катерина, переводя, успевала строить глазки своему бывшему
однокласснику, не забывая проверять мою реакцию на это. А я вдруг подумал о
том, что, возможно, министр со своим сынком происходят от какого-нибудь
донского казака, завалившего в1813 году молоденькую вольтерьянку. Ничего
удивительного. По семейным преданиям, я сам происхожу от пленного
французского улана, который, узнав поближе русских женщин, воскликнул
"шарман! " -- и навсегда остался в России. Кстати, почти все журналисты
обыграли потом в своих репортажах французский смысл моей фамилии.
Я ликовал. Мой дерзкий ответ обошел все телевизионные программы и
газеты. Попутно комментаторам пришлось объяснять, что такое "Аэрофонд", кто
такой Шарманов и почему министр, личный друг президента, оказался у его
выставочного стенда. Видела бы меня моя мама, всю жизнь просидевшая в своем
Арзамасе-16, засекреченном до неузнаваемости. Слышал бы это мой папа,
талантливый конструктор крылатых ракет, который мог бы стать вторым
Королевым, но всю свою творческую энергию потратил на семейное
строительство. Теперь он в четвертый раз воздвиг очередные брачные чертоги,
а его сын моложе моей дочери. Возможно, и Татьяна, лежа в постели с
каскадером, имела возможность на Майорке порадоваться за своего супруга.
В каминном зале арендованного шале я с упоением по десятому разу
просматривал записанный на видеопленку триумф знаменитого русского авиатора
Шарманова, а Катерина оесилась. Еще бы. Как она все тонко рассчитала! Так
изящно свалить от меня: министерский сынок, когда-то сидевший с ней за одной
партой, ложится с ней в одну постель. А уж как она умеет привязывать к себе
мужиков двойным морским узлом, мне известно. Потом я бы, как сявка, умолял
ее поспособствовать развитию совместного франко-российского авиабизнеса, а
она бы наслаждалась моим унижением!
Не вышло. Антуан помахал Кате ручкой и удалился вслед за папашей в
неведомый мир галльского разврата, утонченно-отвратительного, как сыр
рокфор. В утешение я купил Катерине невдолбенно дорогое колье. Но она была
безутешна, хныкала и даже, ссылаясь на приближающиеся женские недомогания,
предложила заказать мне девушку по телефону.
-- Ну не-ет! -- засмеялся я. -- Наш триумф мы отметим вместе! И знаешь,
кем ты будешь сегодня?
-- Кем? -- спросила она упавшим голосом.
-- Жанной д'Арк!
-- А ты ослом! -- заорала Катька и отшвырнула ювелирную коробочку.
-- Что-о?! -- нахмурился я.
Так с моими подарками могла позволить себе обращаться только одна
женщина -- Татьяна, но именно поэтому она и сидела на Майорке.
-- Извини, Зайчуган, -- одумалась Катерина и покорно подняла подарок с
пола.


9. ЛЮБИМЫЙ ПОМОЩНИК ПРЕЗИДЕНТА

Лет десять назад наше участие в любом ави ационном салоне вызывало
фурор, так как СССР обычно выкатывал два-три абсолютно новых самолета,
каждый из которых тянул на мировую сенсацию. По количеству экспонатов мы
забивали любую страну, а то и всех участников, вместе взятых. Давая интервью
западным журналистам, наши авианачальники вроде Братеева без всякго блефа
объясняли, что смогли привезти и показать только то, что уже рассекречено. А
настоящие новинки можно пока увидеть только на полигонах.
Наши делегации были самыми многочислен ными, но и самыми
дисциплинированными: пили только по вечерам и только со своими, закрывшись в
номерах. Каждый специалист имел строжайшее, утвержденное где надо задание по
изучению иностранной техники. А половина делегации и вообще состояла из
сотрудников спецслужб, но выделялись они лишь тем, что легче остальных
переносили похмелье. Кстати, противопохмельные таблетки -- это, пожалуй,
единственный еще не разболтанный секрет КГБ. А ведь озолотиться можно!
Теперь же от былых имперских времен осталась только одна стадная
многочисленность делегаций, но пьют уже где попало, а депутаты
демократической ориентации еще и норовят наблевать в нагрудный карман своему
зарубежному коллеге. Привозят же с собой эти шумные официальные оравы всего
лишь деревянные макеты гениальных задумок прошлого, забракованные когда-то
разными высокими и тупыми комиссиями. Привозят и безбожно врут об успешных
испытательных полетах, выпрашивая, как цыгане, инвестиции и подачки под
обещания продать все секреты. Я даже иногда думаю, что же у нас в России
закончится раньше -- полезные ископаемые или бесполезные секреты?
Но в последние годы появилась одна прежде неведомая традиция.
Официальную делегацию возглавляет обычно замухрышка вроде Братеева, а в
самый разгар выставки появляется какая-нибудь настоящая шишка со свитой,
напоминающей по количеству дармоедов похоронную процессию за гробом
рок-звезды. Организаторы авиасалонов теряются в догадках, как принимать
неофициально свалившихся им на голову заоблачных российских чиновников. А
русские конструкторы, покорные от многодневного пьянства, выстраиваются
вдоль своих достижений и с холопскими ужимками жалуются залетному начальству
на нехватку денег и тихое умирание отечественной авиации.
-- Уж прямо и умирает? -- качает обычно головой высокий гость. -- Вон
сколько добра наволокли!
Людям с хорошим пищеварением любая смерть, в том числе и авиации,
кажется надуманной проблемой. Они в Кремле вообще, наверное, спохватятся,
когда в Замоскворечье заколосится сельхозкооператив имени 10-го
всекитайского партсъезда. Но нет худа без добра: в России-то им недосуг
заняться проблемами авиации, а в Лондоне или Париже из них, позирующих перед
телекамерами, иной раз и удается выудить какое-нибудь обещание вроде:
-- Ладно, разберемся!
На сей раз в Ле-Бурже прибыл Второй Любимый Помощник Президента России
-- высокий, по-теннисному подтянутый, твердолицый человек лет пятидесяти. Он
давно уже ездил за границу без жены, которая безвылазно сидела дома и
стерегла, как он любил выразиться, на всякий случай домашний очаг, чтобы в
старости было на чем щи подогреть.
Вообще-то Помощника звали Владимиром Георгиевичем, но за глаза
именовали попросту -- Оргиевичем. И совсем даже не случайно. В какую бы
часть света ни отправлялся Второй Любимый Помощник, опережая его, по
спецсвязи летело закодированное по всем шифровальным правилам и обладающее
семнадцатью степенями защиты указание организовать к приезду высокого гостя
"хорошенькую бордельеру". Оргиевич в свои пятьдесят лет был полон мужских и
государственных сил, а полноценную ночную оргию переносил с легкостью
студента, до утра зубрившего сопромат.
Понятное депо, заботы по организации сексуального досуга Второго
Любимого Помощника поручались российским послам. Поначалу, конечно,
находились и такие, что пытались возражать, даже возмущаться. Но им резонно
отвечали:
-- В ЦК КПСС пожалуйтесь! -- И добавляли: -- Если не можете
организовать такую малость, то на хрен вы вообще нужны здесь державе!
И тогда седовласые дипмужи, возросшие еще под сенью легендарного
мистера "НЕТ" со странной фамилией Громыко, вызывали сотрудников помоложе и,
отводя глаза в сторону, давали задание по организации "бордельеры".
-- Так нужно для России! -- объясняли они.
Юные дипломаты, особенно карьерные, не прошедшие комсомольскую школу
времен позднего застоя, частенько проваливали такие мероприятия -- и это уже
стоило места двум послам, отправленным на преподавательскую работу,
вероятно, с тайным расчетом, что, обжегшись, они введут-таки в МГИМО
спецкурс по организации и проведению "хорошеньких бордельер" для высоких
московских гостей.
Наш посол во Франции как раз, к счастью для себя, накануне уехал в
отпуск. На дипломатическом хозяйстве остался временный поверенный, бывший
полковник внешней разведки -- юркий седовласый губастик в огромных очках, с
трудом удерживающихся на красной лоснящейся носопырке. Боясь как огня
преподавательской работы, за день до прибытия высокого гостя он специально
приехал на выставку, подошел к стенду "Аэрофонда" и отозвал меня в сторону:
-- Павлик, вся надежда на тебя! Найди девочек...
-- А мальчиков не надо?
-- Таких указаний не было, -- растерялся он. -- А что, есть информация?
-- Шучу. Это Третий Любимый Помощник голубой, как яйца дрозда, а
Оргиевич -- нормальный мужик!
-- Ну и шутки у тебя! Значит, девочек. И лучше русских, их тут много по
ночным клубам пляшет. Местных не надо
-- они нас тут же прессе сдадут. Еще и сами опишут, жоржеандки хреновы!
Да, вот -- чуть не забыл -- ужин тоже тебе придется оплатить. Сам знаешь,
как посольства теперь финансируются -- скрепки купить не на что!
-- А что я с этого буду иметь?
-- Лично представлю тебя Оргиевичу!
-- Мало. Знаете, во сколько мне влетит эта"бордельера"?
-- Что еще? Братеева там быть не должно!
-- Ну ты и мстительный.
-- Козлов надо наказывать.
-- Согласен.
Познакомиться в непринужденной обстановке с самим Вторым Любимым
Помощником, о чем еще можно мечтать! Человек, удачно выпивший вместе с
десятым клерком, который в администрации Президента промокашки носит,
получает иной раз возможность заработать столько, что и отдаленные потомки
не будут знать, куда еще засунуть наследственную зелень. А тут сам Оргиевич!
Но, пораскинув мозгами, на организации"бордельеры" я еще решил и
заработать. К стенду "Аэрофонда" уже несколько раз подходил французский
хмырь, обсыпанный перхотью, как конфетти. Он имел в России серьезные
интересы, разнюхал о предстоящем визите Оргиевича и все выпытывал, когда тот
должен посетить авиасалон. Я навел справки и выяснил, что хмырь был чуть ли
не последним Бурбоном, наследником французского престола, и славился
деловыми связями, а также грандиозными пьянками, которые регулярно устраивал
в своей огромной квартире на Елисейских полях. Я заспал к нему Катерину.
Бурбон не только согласился полностью профинансировать"бордельеру" у себя в
квартире, но и предложил мне сто тысяч франков за посредничество.
Возможность нажраться и покуролесить в обществе Второго Любимого Помощника,
попутно решив деловые вопросы, стоит дорого!
С прикомандированным ко мне советником по культуре, чья жена отбыла на
похороны любимой бабушки и не могла помешать выполнению задания особой
важности, мы объехали лучшие ночные клубы и отобрали дюжину танцовщиц --
милых, изящных дев, с крупами нежными, как шелк, и твердыми, как курс на
рыночную экономику. Мы брали только "экстра-класс" и никого из серии:
"Мужчина, не хотите ли познакомиться с моей киской? " Эх, вот почему, как
верно заметил Серега Таратута, нет женщин в русских селеньях -- они все
давно в парижских и гамбургских борделях.
Проинспектировать девушек я поручил Катерине, еще злой после подлого
поведения Антуана и ночного исполнения роли Жанны д'Арк. Получив от
временного поверенного общее представление о сексуальных пристрастиях
Помощника, она осмотрела девиц с дотошной ненавистью эсэсовки, отбирающей
славянок для господ офицеров. Советник по культуре, в прежние годы
курировавший по линии КГБ проституток, кормившихся вокруг "Интуриста",
провел суровый инструктаж:
-- Шаг влево, шаг вправо -- и поедете на родину. И ни одна сука никуда
дальше Смоленска сиську не протащит! Вам ясно?
-- Ясно!
-- Человек с вами будет большой, очень большой! Забудете о нем, как
только все закончится. Ясно?
-- Ясно!
-- Никаких презервативов. Не любит. И полная стерильность. Если у него
хоть кольнет потом или капнет, я вам ваши кормилицы навсегда запломбирую!
Ясно?
-- Я-я-ясно-о... -- блеял "экстра-класс", испуганно переглядываясь.
Мне их стало немного жаль, и я приободрил:
-- Гонорар тройной, как на Северном полюсе. Не бойтесь, девушки, кому
не достанется Большой Дядя -- я всегда к вашим услугам!
Катерина усмехнулась.
-- А ты, милая, будешь сидеть в шале и греть мне постельку! -- поставил
я на место свою любимую секретаршу.
-- Как скажешь, Зайчуган! -- покорно шепнула она.
Ведь знал же, что ее покорность заканчивается обычно большой пакостью,
но прошляпил и на этот раз!
Временный поверенный был в восторге от того, как выполнено задание. А
Второй Любимый Помощник удовлетворенно улыбнулся, оглядев стол, в
гастрономическом отношении представлявший собой совершенно бессмысленное, но
эффектное смешение французской и русской кухни: седло ягненка под соусом из
трюфелей соседствовало со стопкой блинов и ведром красной икры. Посреди
стола на огромном серебряном блюде в позе андерсеновской Русалочки сидела
одна из девушек, обложенная по окружности королевскими креветками. Вдоль
одной стены выстроились одетые во фраки официанты, напоминавшие стрижей на
телеграфном проводе, а вдоль другой -- голые девочки, прикрытые для
пикантности листиками кудрявого салата.
-- Да, временный, быть тебе послом. Угодил! -- повторял Оргиевич,
потирая руки.
-- А бабы-то, бабы! Знатная "бордельера" сегодня будет! Налетай,
мужики! -- махнул он рукой свите, расположившейся у него за спиной.
А в свите Второго Любимого Помощника, кроме референтов, охранников,
прикормленных журналистов и раскормленных шутов, именующихся почему-то
ведущими деятелями российской культуры, наблюдались еще две весьма
колоритные личности -- Гоша и Тенгизик. Это были знаменитые воры в законе, о
которых с восторженным испугом писала вся отечественная пресса. Западная
печать тоже не молчала. "Фигаро", возмущаясь, уверяла, что, если бы не
дипломатические паспорта, французские власти ни за что не допустили бы их в
страну. Американская "Форбс" прозрачно намекала на то, что с помощью Гоши и
Тенгизика Кремль обделывает свои самые пакостные делишки, такие, которые
нельзя поручить даже костоломам из бывшего КГБ.
Кстати, в Кремле у них действительно был офис на одном этаже с
кабинетом Оргиевича. И как-то раз один свежеизбранный губернатор приехал
жаловаться в Москву на полную отморозку бандюков у себя в области. Ему
порекомендовали обратиться к Гоше и Тенгизику. Поговорив с ними несколько
минут, губернатор заплакал и поехал восвояси -- мириться со своими
областными мордоворотами.
Гоша и Тенгизик имели обыкновение своим несговорчивым конкурентам
забивать стрелку в Кремле. И те, после того как супостатам, оставившим свою
охрану возле Спасских ворот, били морду в кабинете, расположенном
непосредственно в сердце государства Российского, тут же становились
уступчивыми до неузнаваемости. Странно, почему наш Президент до сих пор не
применит тот же метод устрашения к лидерам оппозиции! Дешево и сердито.
"Бордельера" началась. Бурбон произнес пространный тост в духе Генона о
глубинных евразийских связях между Россией и Францией и выразил восторг в
связи с тем, что имеет счастье принимать под своим кровом такого высокого
гостя. В ответ он был крепко поцелован Оргиевичем в губы.
Далее последовало алпаверды. Второй Любимый Помощник долго говорил о
многовековой любви России к Франции и даже умудрился представить войну 1812
года чем-то наподобие совместных натовских учений.
Вечер удался! Девчонки отбросили салатные листочки и отплясывали на
столе "ка-линку-малинку", призывно потряхивая раскатистыми грудями -- меньше
четвертого размера мы не брали. Сам я дважды выпил с Оргиевичем на
брудершафт. Бурбон, получив от высокого гостя самые радужные заверения,
вплоть до обещания вернуть ему французский трон, в доказательство своей
беззаветной преданности России лакал водку прямо из горла. Временный
поверенный с лакейской угодливостью подливал Гоше и Тенгизику "Столичную",
еще с доперестроечных времен хранившуюся в посольских подвалах. Свита жрала
и пила так, словно ее только что по "дороге жизни" доставили из блокадного
Ленинграда. Известный сатирик, лауреат Бейкеровской премии, которого Второй
Любимый Помощник всюду возил с собой в качестве дорожного тамады, каждый
тост говорил стихами: Поднимаю свой бокал, Чтобы завсегда стоял! Или:
Заявляю вкратце я: "Будь здорова, Франция! "
После легкой кулинарной подготовки и основательного алкогольного
разогрева настал черед разврату. Надо сказать, квартира Бурбона никогда не
служила излюбленным местом сбора "Общества борьбы замоногамию и моноложства
имени св. Инессы". Официанты и те здесь были особенные -- наблюдательные
извращенцы. Вся радость их жизни состояла в обслуживании таких вот оргий,
поэтому секреты чужих удовольствий они хранили, как свои собственные. Но
даже ко многому привыкшие официанты были взволнованы, когда Второй Любимый
Помощник, лицо которого не сходило со страниц газет всего мира, мощным
бурлацким движением придвинул к себе русалочку вместе с блюдом, расстегнул
брюки и, окунув орудие в сметану, рыча, завладел девицей не совсем
естественным способом да еще с таким азартом, что королевские креветки
брызнули в разные стороны, как живые.
-- А ну давай, орлы! Гоша! Тенгизка! Эй, временный, не сачкуй, а то на
пенсию отправлю! -- крикнул Оргиевич.
-- Бурбон, мать твою за ногу, у тебя что -- отсох?
Знаменитые бандюки оказались, как и следовало ожидать, садистами не
только по профессии, но и по сексуальной ориентации. То, что они вытворяли с
истошно оравшей от боли крашеной блондинкой, на суде обычно квалифицируется
как "групповые развратные действия, совершенные с особым цинизмом и
повлекшие за собой тяжкие телесные повреждения". Временный поверенный то ли
хотел в самом деле по осторожной гэбешной привычке на всякий случай
сачкануть, то ли он переволновался, готовя "бордепьеру", и ему было не до
сексу. Но после окрика начальства он торопливо выбрал девушку поскромнее и
увлек ее за кадку с искусственной пальмой. Остальные члены свиты разобрали
девушек, и начался русский свальный грех, бессмысленный и беспощадный. Я,
как и обещал, принялся утешать тех, кому не достался Большой Дядя.
То и дело раздавались подхалимские возгласы изумления в связи с
возвратно-поступательной неиссякаемостью Второго Любимого Помощника:
-- Ах, Владимир Георгиевич, уже третья! Крепка же демократия в России!
Бурбон, вероятно, давно уже отказавшийся от женщин в пользу водки,
старательно колотил по подносу, как по тамтаму, помогая высокому московскому
гостю держать ритм. Скромная девица напилась и оказалась буйной. Она
отобрала у временного поверенного его огромные очки и нацепила их для смеха
на правую ягодицу.
... Катерина появилась в самый разгар "бордельеры". Длинное черное бархатное платье плавно и целомудренно
облегало ее стройную фигуру. На высокой загорелой шее сияло подаренное мной колье. Строгая викторианская
прическа делала мою гулену изысканно-беззащитной. Войдя, она застыла в оцепенении, точно юная виконтесса,
зашедшая пожелать маменьке спокойной ночи и обнаружившая ее в объятиях горбуна-конюха.
-- Добрый вечер! -- робко произнесла Катерина и попятилась.
-- Добрый вечер, -- механически отозвался Любимый Помощник, остужавший
в этот момент свою державную мощь в бокале"Вдовы Клико".
Разглядев вошедшую, он смутился и, опрокинув бокал, стал застегивать
брюки, второпях довольно болезненно прихватив себя молнией. Да и вообще все
развратствующие застыли в каком-то неловком испуге. Даже Гоша с Тенгизиком
засмущались и отпустили свою жертву со словами:
-- Ладно, телка, попасись пока...
А я, предчувствуя, что это появление может вызвать ярость у Оргиевича и
безвозвратно погубить все мои заманчивые планы, постарался сделать вид, что
не имею к вошедшей никакого отношения. Второй Любимый Помощник, освободив
наконец крайнюю плоть из зубьев "зиппера", преисполнился подобающей
значительности, оглядел залу и молвил:
-- Что-то у нас тут непорядок в смысле питания...
Бурбон, ударив кулаком по подносу, закричал на официантов, и они
бросились приводить в порядок сервировку, основательно нарушенную охотниками
до настольной любви. А Катерина тем временем подошла ко мне, материнским
движением заправила в брюки рубашку и платочком стерла с моего лба испарину
сладострастия.
-- Тебя же просили, -- зашипел я. -- Уходи немедленно!
-- Зайчуган, в номере так скучно...
Тем временем ко мне, натыкаясь на стулья, подскочил лишившийся своих
очков временный поверенный и потащил к Оргиевичу.
-- Твоя? -- грозно спросил тот, кивая на Катерину, задумчиво нюхавшую
веточку сельдерея.
-- Моя, -- чувствуя, как холодеют уши, ответил я.
-- Жена?
-- В каком-то смысле. Знаете, такая ревнивая!
-- Знаю. Уступи!
-- Не связывайтесь, Владимир Георгиевич! -- на всякий случай
предупредил я.
-- Уступи -- не пожалеешь!
-- О чем речь, Владимир Георгиевич! -- радостно крикнул временный
поверенный, словно речь шла о его секретарше. -- Берите!
-- За Прекрасную Даму, навестившую наш скромный уголок! -- провозгласил
Второй Любимый Помощник, поднимая бокал.
Катерина потупила глаза и покраснела от удовольствия.
Официанты под руководством суетящегося Бурбона тем временем на длинном
подносе внесли огромного угря. Под горячее Оргиевич, уже обнимая Катерину за
талию, провозгласил:
-- За Президента! Дай Бог ему здоровья!
-- За Президента! -- гаркнула свита.
Зазвенели ножи и вилки. А через четверть часа Катерина, смерив меня
победно-насмешливым взглядом, уже уводила из зала Второго Любимого
Помощника. Оргиевич на пороге оглянулся и наставительно сказал:
-- Вы тут не балуйтесь без меня! Нам с Катей поговорить надо. Мы скоро
вернемся...
-- М-да-а, -- молвил временный поверенный, подслеповато глядя им вслед,
-- здорово ты это, Павлик, подстроил.
-- Ничего я не подстраивал!
-- Ну не надо! Своим-то не надо...
Разврат продолжился. Гоша и Тенгизик, проявляя непонятное постоянство,
отыскали под столом свою тихо плачущую блондинку и возобновили
надругательство. Один из официантов от всего виденного и пережитого свалился
в обморок. Его унесли. Бурбон припал на залитую вином скатерть и душевно
беседовал по-французски с головой съеденного угря. Я, выхлебав фужер водки,
пошел обессиленно мстить Катьке с пьяными танцовщицами.
Оргиевич и Катерина в ту ночь так и не вернулись...
-- Ну и стерва она у тебя, -- заметил временный поверенный,
подозрительно вытирая вернувшиеся к нему очки.
Мы ехали домой по пустынным парижским улицам. Было утро, и листва
каштанов выглядела серой, как на чернобелой фотографии. Да и вообще весь мир
был послеразвратно сер и тошнотворно пресен.
-- Стерва, -- согласился я. -- Но ты думаешь, ей сейчас с ним хорошо?
Нет. Она не от этого тащится...
-- А от чего?
-- Не дай Бог тебе узнать!
Именно в то утро я начал смутно понимать, что истинное удовольствие
Катька получала лишь в одном случае -когда видела разъяренное лицо мужика,
орущего в бессильной злобе:
-- Стерва! Я ненавижу тебя! Ненавижу!!
В этом был ее настоящий оргазм, ради которого она могла подолгу таить в
своей умной головке самые изощренные многоходовки, могла идти, ползти,
красться к своей счастливой женской судороге месяцами и однажды добиться
своего:
-- Стерва-а-а!

10. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ИЗМЕНА

На следующий день Второй Любимый Помощник, свежий и бодрый после
утренней сауны с массажем, начал деловитый обход российской части
авиационной выставки. В этом государственном муже, сосредоточенном. резко
отдающем команды референтам, трудно было признать вчерашнего Оргиевича,
начавшего со сметаны, а завершившего "бордельеру" в постели моей секретарши.
Екатерина была при нем, и по взглядам, которыми они обменивались, мне стало
ясно: мерзавка выступила с показательной программой и по всем видам получила
высшие баллы.
Я шел следом за ними, стараясь удерживать на лице счастливую улыбку
кормилицы, выдающей свое дитятко замуж за хорошего человека. Но в душе, в
душе была тоска, был ноющий нарыв, вдруг дергавший так, что в глазах темнело
от отчаяния: "Как же я теперь буду без этой стервы, суки, гадины,
предательницы, без этой трахательной куклы! Как я буду без нее? " У нее же в
кулаке моя игла! Я и представить себе не мог, что мне будет так тяжело
терять Катьку.
-- Не переживай ты так, Павлик, -- успокоил, заметив мое состояние,
временный поверенный. -- Вернется. У Оргиевича никто долго не держится.
Свита медленно двигалась вдоль стендов, пялясь непроспавшимися глазами
на чудеса загибающейся российской авиации.
-- А это еще что за прокладка с крылышками? -- спросил Второй Любимый
Помощник Президента.
-- А это, Владимир Георгиевич, -- гнусно воспользовавшись моим
состоянием, попытался влезть в разговор Братеев, -- последнее слово
отечественной...
-- Что значит "последнее"? Что вы тут все ноете! И вообще я не тебя
спрашиваю, а Павлика!
Я превозмог обиду, собрался с мыслями и стал обстоятельно рассказывать
о наполовину придуманных успехах "Аэрофонда" в деле строительства малой
российской авиации. Он благосклонно слушал мои разъяснения, изредка бросая
уничтожающие взгляды на Братеева, который, не получив приглашения на
"бордельеру", за одну ночь похудел от расстройства килограммов на десять. А
теперь, после такой публичной оплеухи, седел прямо-таки на глазах. Я решил