3. Древнесеверное (древнеисландское) _víkingr_ ‘викинг’ не имеет сколько-нибудь убедительной этимологии (пытаются объяснять из древнесеверного _vík_ ‘небольшой залив, фиорд’, прасеверозападногерманского *wīkaz ‘поселок’, заимствованного из латинского _uīcus_ ‘посёлок’, что неубедительно с точки зрения семантики, или древнесеверного _víg_ ‘бой’, что невозможно фонетически; остается объяснение из северноевропейского субстратного слова, что тоже никак не назовешь внятной этимологией). Самая ранняя фиксация слова в северозападногерманском
   4. Праславянские *vojь ‘воин’ и *(po)vino,ti ‘покорить’ обычно возводят к тому же праиндоевропейскому *weiH– ‘преследовать’, что и литовское _výti_ ‘гнать’. Таким образом, литовское _vy~tis_ ‘витязь’, древнепрусское *wītingīs ‘воин’ и праславянское *vitędzь ‘витязь’ (из раннего праславянского *wītingåh) могут представлять собой общее балтославянское наследство и восходить к балтославянской инновации – созданию слова *wīt(ing)(j)as (морфологическое членение *wī-t(-ing)(-j)-as) ‘воин’ на базе глагольного корня *wī– ‘преследовать, идти войной’ (c праиндоевропейского *weiH– ‘преследовать’).
   Таким образом, не исключено, что древнесеверное _víkingr_ (как и его древнеанглийское и древневерхненемецкое соответствия, по-видимому, попавшие в эти языки из древнесеверного) – это западнобалтизм (известно, что скандинавы интенсивно взаимодействовали с пруссами; для древнепрусского в исконных словах характерна мена [t’] ~ [k’]) или западнославизм (из празападнославянских диалектов типа пракривичского, в которых наблюдается то же явление). О мотивации такого заимствования можно только гадать.»[33]
   То есть я, конечно, и раньше знал, что викинг – не национальность, а профессия и что называли так не одних этнических скандинавов[34]:
   «Затем Хакон конунг поплыл на восток вдоль берегов Сканей и разорял страну, брал выкупы и подати и убивал викингов, где он их только находил, как датчан, так и вендов».
(«Сага о Хаконе Добром» из «Круга Земного» Снорри Стурлуссона)
   «Когда они выехали на восток в море, на них напали викинги. Это были эсты».
(«Сага об Олаве Трюггвасоне»)
   К последнему сообщению стоит добавить, что в средневековых источниках эстами часто называли не современных эстонцев, а балтов-пруссов. Есть основания полагать подмену понятий и в этом случае – во всяком случае, предводителем «эстов» был некий Клеркон – имя не эстонское и в эстонском языке объяснения не находящее.
   Но вот что и само слово викинг может оказаться не скандинавского, не германского происхождения, а балтского или даже славянского – такого я никак не ожидал!
   С «норманнами» тоже не все гладко.
   Общение с историческими документами всякого научит «не верить глазам своим», ибо очень и очень часто там «на клетке со слоном увидишь надпись «буйвол», по бессмертному слову Козьмы Петровича Пруткова. Константин Багрянородный на ясном глазу причисляет авар к славянам – а венгров именует турками так просто систематически. Иные арабские авторы числят среди «тюрок» русов. Готов многие авторы вроде как отделяют от германцев – причем среди них и гот Иордан – при том что готский язык несомненно был германским, как во времена Римской империи, так и в средневековом Крыму. Бриттов и население Ирландии, на обычаях и легендах которых процентов на 75 покоится наше представление о кельтах, кельтской религии, мифологии, обществе, ни один древний источник не называет кельтами или галлами.
   И так далее, и тому подобное.
   Неоднозначно и слово «норманны», в котором мы привыкли видеть название одних скандинавов.
   Исток этого имени – самоназвание норвежцев – норман, нормадр, «северный человек». Но чем дальше удаляется от Норвегии это слово, тем расплывчивей и обобщенней становится его значение. Франки указывают, что немцы называют норманнами, то есть северными людьми, и данов, и свеев-шведов. То же пишет и франк Эйнгард – но франки уже расширяют значение этого слова, распространяя его на все народы, что живут «по ту сторону Дании», как не без обиды отмечает саксонец Адам Бременский. Саксонцу было на что обижаться – в приписываемой тому же Эйнгарду летописи «Анналы королей франков» под 798 годом норманнами уже названы саксы-трансальбинги, соплеменники самого Адама! У другого франка, Фольквина, почившего в 990 году, норманнами обозваны нордальбинги – другое название тех же саксов-трансальбингов. А многоученый Рабан Мавр именует норманнами неких маркоманов. Поскольку древние маркоманы, оттесненные римлянами на земли нынешней Чехии, к ІХ веку давно канули в лету, нужно разобраться, кого же разумеет здесь почтенный франк. Живший несколько позже германец Гельмольд проясняет обстановку: согласно существующему обычаю, маркоманами называются собравшиеся с разных сторон народы, населяющие марку. Очень много марок имеется и в славянской земле. Из них не самой худшей является наша вагрская земля, где имеются мужи храбрые и опытные в битвах.
   То есть в состав «маркоманов» входили и славяне? И вагра-ободрита франки тоже могли поименовать норманном?
   Да, могли. И пользовались этой возможностью – не то чтобы часто, но все-таки.
   В Фульденских Анналах под 889 годом северные славяне впрямую отождествляются с норманнами. В них же «норманнам» приписывается смерть епископа Маркварда, а Хильдесхеймская хроника сообщает, что епископ пал в бою со славянами. Матвей Парижский писал спустя четыреста лет в своей хронике под 836 годом: «Послал всемогущий бог толпы свирепых язычников датчан, норвежцев, готов и шведов, вендов и фризов, целые 230 лет они опустошали грешную Англию от одного морского берега до другого, убивали народ и скот, не щадили ни женщин, ни детей» – тут венды тоже упоминаются на одном дыхании с норманнами, хоть и не названы так.
   Что следует из этого наблюдения? Прежде всего то, что господам норманнистам не следует излишне перевозбуждаться, прочтя у итальянских (Иоанн Диакон, Лиутпранд) авторов обозначение «норманны» в адрес нападавших на Византию русов. Если уж франки на ясном глазу обобщали под этим именем скандинавов с саксами и балтийскими славянами, то итальянцам, что называется, сам бог велел. От франков же, скорее всего, взяли название «норманнов» для напавших в 845 году на Севилью «язычников ар-рус» и арабы.
   Единственное, что из всего этого следует, – русы приходили в Византию и в Испанию с севера, возможно, с берегов Балтики. Но вот их этническая принадлежность, их кровное и языковое родство с норвежцами, шведами и датчанами из называния их «норманнами» не следует никак.
   Интересно, что бельгийский монах Сигиберт, переписывая известия Лиутпранда о походе Игоря 941 года, русов норманнами не назвал. Он жил поближе к Балтике – и в этом вопросе разбирался лучше[35].
   Уж коли на то пошло, достойно внимания совсем другое обстоятельство в описании русов Лиутпрандом: он пишет «мы же по их месту жительства зовем норманнами. Ведь на тевтонском языке «норд» означает «север», а «ман» – «человек»; отсюда – «норманны», то есть «северные люди». Вот именно – «мы зовем по месту жительства» – и никак не более. Но интересней-то другое – «мы зовем» и «на тевтонском языке». В десятом веке с появления в Италии лангобардских предков диакона прошло четыре столетия. Эти четыре столетия прошли в самом центре римской цивилизации, римской культуры и римской церкви. И тем не менее – для пишущего по латыни Лиутпранда «мы» – это «на тевтонском языке»! Для сравнения попытайтесь представить себе Александра Невского, для которого «мы» – это «на шведском языке»! А ведь уже к ХІ столетию, если судить по Новгородским берестяным грамотам, «новгородстии людие до днешняго дне отъ рода варяжска» писали без следа норманнской лексики и носили практически поголовно славянские имена. Даже я при всей своей любви к славянам не стану утверждать, что они были настолько уж круче скандинавов в области цивилизации и культуры, насколько Римская империя с шестивековой историей была круче немытых и небритых лангобардов. Церкви, обязывавшей молиться богу на каком-то конкретном языке, у них и подавно не было. Но почему-то они, если верить норманистам, бесследно «растворили» предполагаемых «шведов» вдвое быстрее, чем Рим – Рим! – растворил лангобардов.
   Но куда норманнистам до таких тонкостей… Это ж надо не просто радостно прочесть у итальянца или араба, что русы – это-де «норманны». Это ж надо думать…
   Коли уж речь зашла о викингах, затронем и йомсвикингов, о которых мы уже упоминали, когда говорили про Волын-Винету-Йомсбург. Что в них интересного?
   Этот воинский союз возник в Х веке. Базировались йомсвикинги, как это ясно, в Йомсбурге – в Волыне. Про их приключения упоминают несколько саг, в том числе и особо им посвященная. Когда читаешь ее, так и имена вроде все скандинавские – Буи там, Вагн, Сигурд, Скегги, Аки, и тому подобные. То же повторяется и в иных сагах, рассказывающих о йомсвикингах. А вот во всех скальдических стихах, описывающих войны против йомсвикингов, говорится иное:
 
Вендов Тунд кольчуги
Метил углем рети…

Нагрянули венды
Отовсюду. Точат
Зубы великанши…
 
   (Сага об Олафе сыне Трюггвы из «Круга Земного»)
 
Слушай песнь о том, наследник
Княжий, как носил ты красный
Щит на вендов. Индевелый
Киль вы на воду спустили.
Дождались тогда несчастий
Венды. Мне другой не ведом
Вождь, чтоб к пажитям их, волны
Бороздя, вел больше стругов.
 
   (Сага о Магнусе Добром)
   Как мы уже выяснили, когда говорили о конунге Висбуре, скальдические стихи в сагах – самая древняя часть. Больше того, зачастую это их источник – сперва по поводу какого-то случая – битвы, подвига, ссоры – поэт-скальд сочиняет короткое стихотворение – «вису». Виса бывает хвалебная (драпа), а бывает совсем наоборот (нид). Вот с помощью этих стихов и запоминали сказители цепь событий, костяк истории, на который потом наращивали «мясо» прозаического рассказа. Стихи ведь проще запомнить, чем прозаический текст.
   Так что, если стихи скальдов говорят, что викинги Юмны-Йомсбурга были вендами, значит, именно ими они были – по крайней мере в основном.
   Основателем братства викингов Йомсбурга был некий Пальнатоки. А.Г. Кузьмин называет его «местным жителем» Йомсбурга, то есть вендом. Славянином числил Пальнатоки и А.С. Хомяков. В саге о Йомсвикингах Пальнатоки родился на острове Фюн у берегов Ютландии – тот самый остров, что был, по словам Саксона Грамматика, захвачен вендами, – я просил Вас запомнить этот факт, как видите, не зря.
   Что ж, если обладатель этого странного, не имеющего аналогов ни в рунических надписях, ни в сагах имени, действительно был славянином, этому можно только радоваться. И я имею в виду не только его инженерные способности, плоды которых я уже упоминал, когда говорил об укреплениях Йомсбурга (именно ему сага приписывает их постройку). Пальнатоки еще и законодатель союза йомсвикингов, Ликург этой, как выражались в Германии в определенное время, «северной Спарты»:
   «После этого Пальнатоки по советам мудрых людей издал йомсборгские законы, предназначенные для увеличения славы и мощи этого города, насколько это было возможно. Первая часть законов гласила, что ни один человек не может стать здесь членом дружины, если он старше 50 и моложе 18 лет; члены этой дружины должны быть в возрасте между этими годами. Когда кто-то захочет к ним присоединиться, кровное родство в расчет не принимается. Ни один человек не имеет права убежать от какого бы то ни было противника, даже если тот столь же доблестен и хорошо вооружен, как и он. Каждый дружинник обязан мстить за другого, как за своего брата. Никто не может сказать слова страха или испугаться, как бы плохо ни сложилась ситуация. Любую ценность, без различия – маленькую или большую, которую они добудут в походе, обязательно отнести к знамени, и кто этого не сделает, должен быть изгнан, никто не имеет права устраивать свары. Если придут какие-либо вести, никто не должен торопиться повторять их всем и каждому, так как только Пальнатоки там объявлял новости.
   Ни один из них не должен был держать женщину в их городе, и никто не должен отлучаться из города дольше, чем на три дня. И если в их ряды вступал человек, убивший отца, или брата, или другого родственника того, кто был членом их дружины, или его самого, и когда это становилось известно после его принятия в ряды здешней дружины, то Пальнатоки имел право последнего решающего слова, как и при любом другом разногласии, возникающем среди них.
   Так они жили в городе и строго соблюдали свои законы. Каждое лето они уходили в набеги на разные земли и стяжали славу. Они считались великими воинами, и им было мало равных в то время. Они были известны как йомсвикинги».
   Пожалуй, попытка создать – за сто с лишним лет до крестовых походов, на языческой Балтике (сам Пальнатоки был упрямым язычником) – настоящий рыцарский орден ничуть не менее поразительна, чем строительство арки через пролив и башен с катапультами в исполнении уроженца Датских островов. На тот момент высшим достижением датской архитектуры была Очень Большая Полуземлянка (для конунга, ярлы обходились просто большими, бонды – просто полуземлянками, а трели-рабы если имели свои жилища, то жили в землянках без всяких «полу»).
   К сожалению, братство йомских витязей ненадолго пережило основателя. В 990 году умер Пальнатоки, его место занял швед Сигвальди, дисциплина в крепости поползла (и первым делом – запрет на нахождение в крепости девиц). Йомский союз деградировал, и вскоре пришли и военные поражения. В XI веке первый рыцарский орден Европы, основанный язычником-вендом на вендской земле, закончил свое недолгое существование, нескольких десятилетий не дожив до появления своих христианских аналогов.
   К вендам имеет самое непосредственное отношение и другое явление эпохи викингов – так называемые круглые лагеря в Дании: Треллеборг (крепостей с таким названием две), Фюркат, Аггерсборг, Боргеби, Ноннебаккен. Названия, как нетрудно догадаться, позднейшие. Каждое из этих укреплений представляет собою круглый вал с четырьмя воротами. Две улицы крестообразно разделяют внутреннее пространство крепости на четыре сектора. Внутри каждой четверти стоит квадрат из четырех длинных домов. В Аггерсборге таких квадратов в каждой из четвертей аж три. На перекрестье улиц, по предположениям археологов, располагалась сторожевая вышка. Валы представляют собой, по меркам раннего Средневековья, чудо геометрической точности, отклонение от правильного круга – не более полупроцента. «Славянские укрепления также были кольцевыми. Известны тесные связи датчан со своими соседями – прибалтийскими славянами» – замечает по поводу этих укреплений А.Я. Гуревич, лицо, кажется, не могущее быть заподозренным в славянском национализме, как, впрочем, и иной автор, Йоахим Херрман, указывавший на моравское происхождение архитектуры так называемых «лагерей викингов». В Треллеборге славянская керамика составляет около 80 процентов, ясно показывая, какого именно происхождения были населявшие его «викинги». Погребения около «лагерей викингов» почти исключительно мужские – что заставляет археологов вспоминать «Сагу о Йомсвикингах». В круглых укреплениях видят аналог Йомсборга – что еще раз связывает их с вендами. Иногда круглые лагеря связывают с союзом, заключенным датскими конунгами Харальдом Синезубым[36] и его сыном Свейном Вилобородым против немцев. В 983 году Харальд с помощью ободритов-рериков изгнал вторгшиеся в южную Данию войска Священной Римской империи. Возможно, «лагеря викингов» (учитывая происхождение этого слова, мы можем и дальше их так называть) были опорными базами славянских союзников датских конунгов – а пользоваться помощью дружин со славянского Поморья датчане будут до конца XI века. И не зря все же в число норманнов хронисты королевства франков включали и славян.
   Теперь перейдем к роли варяжской Руси в балтийской торговле. Тут, что называется, не было бы счастья, да несчастье помогло – после того, как арабы захватили Гибралтар в VIII веке, а их корсары превратили плавание по Средиземному морю в чересчур опасное даже для рисковых негоциантов средневековья занятие, пути по рекам центральной Европы стали привлекательнее (хотя и раньше янтарь, например, шел на римские рынки именно этими землями). Славянские купцы на Балтике отнюдь не плелись в хвосте у норманнов. Наоборот, клады серебряных арабских монет в славянской Прибалтике, по исследованиям В. Янина и Й. Херрмана, появляются с конца VIII века, а первые скандинавские клады датируются концом IX! То есть на сто лет позже. Уже из этого ясно, кто ворочал Балтийской торговлей. А также и то, кто первым освоил путь из Балтики на Восток через Восточную Европу. И не зря Русь в скандинавских сагах называлась Гарды, Гардарики – по-вендски-то, в отличие от скандинавского, «гард» значило вовсе не «хутор» и не «ограда», а именно «город»! На северо-западе Польши, на остатке вендского Поморья, до сих пор существуют Старгард, Новогард и Бялогард. А значит, и название Новгорода (Хольмгард), и имя Киева (Кенугард), и название Константинополя (Микльгард) норманны впервые услышали от вендов. Средневековый торговый союз Ганза известен многим. Немногие обращают внимание, что состояли в нем бывшие вендские города с названиями, не требующими перевода для славян – Бремен, Любек, Росток. И… Новгород. Да, Новгород тоже входил в Ганзу. Чем объяснить это странное объединение, если не вендскими корнями балтийской торговли, не связями, сложившимися еще до эпохи викингов? Что ж, не один век строился фундамент торгового благополучия вендов. И сохранился надолго, после гибели вендской цивилизации в пламени «Drang nach Osten» послужив фундаментом для здания Ганзы.
   Господство славян-вендов в балтийской торговле оставило след и в скандинавских языках. Елена Мельникова насчитывает двенадцать славянских заимствований в них (напомним, что скандинавских в древнерусском исследователи, вовсе не чуждые норманнизму, насчитывают от десяти до шести). И большинство из них относится к торговле. Славянские купцы приезжали на торг (torgh) на лодьях (lodhia). Любопытно, что ни одно слово из богатейшего морского словаря норманнов в славянские языки не попало. У славян были свои слова для морского дела, появившиеся до эпохи викингов, в те времена, когда плавание легендарного конунга Хрольва Жердинки из Дании в Швецию было для скандинавов странствием на край света. Суда Олега Вещего летопись называет не «драккарами» или «кноррами», а «кораблями», от вендского korab. Возможно, кстати, что звучащее в новгородских былинах «кораб» – это не «неправильное произношение», а именно вендское слово. Впрочем, славянские купцы могли приехать и верхами, в седлах (sadul) с высокими луками (loka), везя товар в седельных мешках – кош (katse). Приехав, они устраивались на лавах (lava), и извлекали безмены (besman) и товар: шелка (silki), вместе с арабским серебром приходившими с востока, и соболей (sobel) из русских лесов. Их путь, тяжелый и опасный, пролегал через множество границ (graens), и купцы были рады после торга отдохнуть и закрепить сделку ковшом пива с хмелем (humle[37]).
   К еще более раннему времени относится заимствование слова «скот» в значении «деньги»: готск. skatts – монета, деньги, немец. schatz – богатство, др-сакс. skat – монета, состояние. Совершенно ясно, что древнее это слово в языках тех народов, у кого, кроме денег, обозначает самый первый, доденежный, так сказать, показатель богатства, состоятельности, благополучия – скот, домашних животных. Почему «скот» стал обозначением денег, понять легко. Обратное превращение было бы невозможно объяснить. Точно так же только фризское cona может происходить от славянского «куна» – куница, кунья шкурка, наконец, денежная единица, но никак не наоборот.
   Насколько популярна была в городах – особенно у поморян и Волынцев – профессия купца, говорит такой факт: когда Оттон Бамбергский крестил Поморье, то городское население ему приходилось крестить в два захода – половина всегда была в отлучке по торговым делам. Впрочем, половина это еще ничего – в Колобреге изумленный проповедник обнаружил себя посреди почти безлюдного, словно вымершего, города. Торговать на острова отправились почти все.
   В городах Варяжской Руси жили не только купцы, но и искусные ремесленники. К сожалению, как и вся эта цивилизация, их творения малоизвестны. Они либо остаются в полной безвестности, как алтарь Кродо, либо приписываются скандинавскому ремеслу, как ларец из Каменя. А жаль. Ни ювелиры, ни резчики варяжской Руси ни в чем не уступали распиаренным северным соседям. Кузнецы же их, пожалуй, и превосходили – не зря же Теодорих брал дань с варнов мечами, а Карл-Давид «Великий» именно вендам особым указом 805 года запретил продавать франкские мечи – подозреваю, не столько боясь вооружить их, сколько опасаясь, что венды-кузнецы разберутся в технологии и сами начнут ковать такие же. Вспомним также длинные мечи вендов в битве при Бравалле.
   Интересна история Хедебю, торгового и ремесленного центра Дании тех времен. В самом начале IX века датский конунг Готфрид (по другим источникам Готрик) разгромил столицу ободритов, и, взяв в плен князя Годлева (Годослава), повесил его. Население же посада – ремесленников и купцов – датский вождь угнал в свою землю и там поселил. Поселение получило название Хедебю.
   Интересно, сколько творений пленных ободритских мастеров фигурируют в витринах музеев и на страницах книг как «типичные памятники скандинавского искусства эпохи викингов»?
   Напоследок скажу несколько слов об общем укладе жизни варяжского Поморья.
   Невзирая на множество городов, на оживленность торговых дорог, край был богат всяческой живностью. Жизнеописатель Оттона Бамбергского, не без ехидцы в адрес собратьев-иноков, писал: «В этой стране могли бы удобно существовать монастыри, особенно для святошей нашего времени, которые, сознавая свою немощь, предпочитают богатую землю голым скалам или мрачной пустыне. Там рыбы невероятное множество, как в море, так и в реках, озерах и прудах: за грош можно купить воз свежих сельдей. Все Поморье изобилует всякою дичью, именно: оленями, зубрами и дикими конями (т. е. лосями?), медведями и кабанами, а равно свиньями и всяким скотом. Оно богато маслом от стад, молоком от овец, салом ягнячьим и бараньим, да к тому же производит в избытке мед, всякие хлеба, коноплю, мак и разные овощи». Словом, не прокормиться в этой стране мог только совсем уж ленивый человек, оттого на забредавших к ним нищих славяне смотрели с брезгливым недоумением, искренне не понимая, кем надо быть, чтобы попрошайничать. При том жители варяжских берегов были нисколько не скаредны, вовсе наоборот. Мы уже слышали, как похвально отзывался о гостеприимстве и щедрости славян Адам Бременский, а вот что пишет Гельмольд:
   «Здесь я на собственном опыте убедился в том, о чем прежде знал лишь понаслышке, а именно, что в отношении гостеприимства никакой народ не достоин уважения больше, чем славяне. Ведь в приеме гостей все они, точно по убеждению, ревностны, так что нет необходимости просить кого-нибудь о гостеприимстве. Ибо все, что они получают от земледелия, рыбной ловли или охоты, они щедро раздают, и всякого они считают тем доблестнее, чем он расточительнее. Страстное желание похвалиться этим толкает многих из них на воровство и разбой. Во всяком случае эти пороки у них прощаются, ибо их оправдывают ссылкой на гостеприимство. Ведь по славянским законам положено то, что ты ночью украл, назавтра раздать гостям. Если же кто-нибудь, что случается весьма редко, будет замечен в том, что отказал чужеземцу в гостеприимстве, то дом его и имущество разрешается предать огню, и на это все единодушно соглашаются, называя того бесславным, низким и всеми презираемым, кто не побоялся гостю отказать в хлебе».
   Это, между прочим, про беспощадных разбойников вагров. А вот что тот же Гельмольд сообщает про не менее свирепых и закосневших в язычестве жителей Рюгена: «Им свойственно гостеприимство во всей его полноте, и родителям они оказывают должное уважение. Среди них никогда не найти ни одного нуждающегося или нищего, потому что тотчас же, как только или болезнь сделает кого-либо из них слабым, или возраст – дряхлым, его поручают заботам наследника, дабы тот его со всей человечностью поддерживал. Ибо ведь благодать гостеприимства и попечение о родителях занимают у славян первое место среди добродетелей».