АЙН РЭНД
 
ИСТОК

   Сокращенный перевод с английского Г. Морозовой.
 
   ПОСВЯЩАЕТСЯ ФРАНКУ О’КОННОРУ НЬЮ-ЙОРК, 1943.

Часть 1. Питер Китинг.

   Говард Роурк смеялся.
   Он стоял обнаженный на краю утеса. Далеко внизу лежало озеро. Отсюда оно казалось тонким стальным кольцом. А вокруг были скалы.
   С этой высоты казалось, что вода недвижна, а скалы вокруг плывут.
   Небо отражалось в воде, и создавалось впечатление, что скалы начинаются и кончаются в небе.
   Его тело состояло из длинных прямых линий и углов, каждый изгиб переходил в плоскость. У него было скуластое худое лицо со впалыми щеками и серыми холодными глазами. Рот был презрительно сжат. Это был рот экзекутора или святого. Ветер развевал его волосы странного цвета. Они были не русые и не рыжие, а цвета спелого апельсина.
   Он смеялся над тем, что произошло с ним сегодня утром и над всем тем, что ему предстояло перенести. Он знал, что ему будет трудно, но надо решить много важных вопросов, что ему надо о многом подумать. Но он знал, что он не будет думать об этом, что план созрел уже явно, и ему хотелось смеяться.
   Он посмотрел на гранитные скалы. И представил себе, как надо их разрезать и превратить в стены. Он смотрел на дерево. И представлял, как оно превратится в стропила. Он смотрел на полоску ржавчины на камне. И представлял себе, как руда плавится и превращается в балки. Эти скалы, думал он, ждут меня. Они ждут ту форму, которую я им дам.
   Потом он вспомнил, что ему надо спешить. Он шагнул к краю утеса, и поднял руки и нырнул в небо, находившееся внизу. Он быстро плыл через озеро к берегу, где лежала его одежда – старые брюки, сандалии, рубашка на которой не хватало нескольких пуговиц. Одевшись, он с сожалением посмотрел на озеро. Он приходил сюда регулярно все три года своих занятий на Архитектурном факультете Стантонского технологического института. Собственно, купание было единственной формой его отдыха. Но сегодня он пришел сюда в последний раз – утром этого дня он был исключен из института.
 
   Все это время, пока он учился, он снимал комнату у матери Питера Китинга, своего товарища по институту. Питер был на два года старше Говарда. На своем курсе он был первым учеником, в этот день он закончил институт и получил самое лучшее распределение.
   Когда, искупавшись, Говард вернулся к Китингам, миссис Китинг сообщила ему, что его вызывает к себе декан. К её удивлению эта новость ничуть не взволновала Говарда. Поблагодарив её, он поднялся в свою комнату и стал упаковывать свои вещи. Он начал с рисунков и чертежей. Рисунки представляли собой эскизы зданий. Таких зданий еще не было на земле. Как будто это было первое здание, построенное первым человеком на земле. И этот человек не знал, что здания можно строить по-другому. Эти здания были не в классическом стиле, не в готическом стиле и не в стиле Ренессанса. Они были в стиле Говарда Роурка.
   Один из эскизов привлек его внимание. Он никогда ему не нравился, но раньше он не мог понять, почему. Сейчас он вдруг увидел ошибку. И с увлечением принялся за ее исправление. Он совершенно забыл о предстоящем визите к декану. Через час он услышал стук в дверь.
   – Войдите, – сказал он, не поднимая головы от стола.
   На пороге стояла м-с Китинг.
   – М-р Роурк! – воскликнула она, – Что вы делаете? Вас же ждет декан!
   – О! – сказал Роурк, удивленный её удивлением. – Я забыл. Я сейчас иду. – Неужели вы собираетесь идти в таком виде?
   – Да. А что?
   – Ведь это же ваш декан!
   – Уже не мой, – ответил он, и ей показалось, что голос звучит так, как будто Роурк счастлив.
   Декан привял Роурка в своем кабинете. Он ждал, что Роурк начнет просить об отмене приказа. Но просьбы не последовало. Декан выразил Роурку своё сочувствие и сказал, что он был против его исключения. Также решительно голосовали против еще несколько профессоров. Они ссылались на отличные успехи Роурка по всем инженерным дисциплинам. Но поскольку Роурк собирается быть архитектором, а не инженером, большинство профессоров проголосовали за ого исключение.
   – Стоит ли сейчас говорить о тон, каким предметам я отдавая предпочтение, – спросил Роурк. – Всё это уже позади.
   – Роурк, я пытаюсь вам помочь. Вы же не будете отрицать, что вас неоднократно предупреждали.
   – Да, – ответил Роурк, и декану стало не по себе под его взглядом. Роурк смотрел на него вежливо, даже почтительно, но так, словно декана здесь не было.
   – Что вы делали с каждым проектом, который вам давали? Вы выполнили чертеж в этом своем чудовищном стиле, который и даже не могу назвать модернистским. Он противоречит всем нормам и правилам, всем традициям искусства. Это, простите меня,… какое-то безумие.
   – Может быть.
   – Когда вам предлагали самому выбрать стиль и вы выделывали эти свои фокусы, преподаватели оставляли вас в покое, так как не знали, что с вами делать. Но когда вы должны были представить проект в одном из исторических стилей, например, часовню стиля Тюдоров или Французский оперный театр, но вы вместо этого подавали нам бессмысленное нагромождение коробок – как вы это назовете: невыполнение задания или неподчинение дисциплине?
   – Неподчинение дисциплине.
   – Мы дали вам последний шанс поправиться, учитывая ваши блестящие успехи по другим предметам, но вместо виллы эпохи Возрождения вы посмели представить это… – Декан указал на чертеж, где был нарисован дом из стёкла и бетона. – Поистине, мой мальчик, это было слишком… Ну как мы можем перевести вас после этого следующий курс?
   – Я согласен с вами.
   – Конечно, вы обижены на нас, – продолжал декан. – Вы…
   – Ничего подобного, – спокойно сказал Роурк. Наоборот. Я должен повиниться перед вами. Я допустил ошибку. Мне не нужно было доводить дела до того, чтобы вы вышвырнули меня. Я давно должен был уйти сам.
   – Ну, полно, полно. Вы не должны так говорить. Тем более, что вы еще не выслушали меня. Я хочу вам предложить, чтобы вы год отдохнули, серьезно надо всем поразмыслили, словом, немного подросли, а потом, может быть, мы снова возьмем вас назад. Конечно, я ничего не могу обещать…
   Роурк улыбнулся. Это не была счастливая улыбка. Это не была улыбка благодарности. Это была улыбка человека, которому смешно слушать подобные слова.
   – Мне кажется, вы меня не поняли. Я не собираюсь возвращаться в институт.
   – Что?
   – Я не собираюсь возвращаться. Мне нечему здесь учиться.
   – Я не понимаю вас. Будьте добры выразиться яснее.
   – А что же тут понимать? Я хочу быть архитектором, а не археологом, не вижу смысла в том, чтобы в наше время строить виллы в стиле Возрождения. Зачем же мне учиться их строить, если я никогда не буду их строить?
   – Мой мальчик, но стиль Возрождения никогда не потеряет своей свежести. Такие дома строятся и по сей день.
   – Да, строятся. И будут строиться. Но не мной. Я же делал эскизы домов, которые я буду строить в будущем. Все, что мне надо знать для этого, я уже изучил. Еще один год копирования итальянских открыток с видами ничему меня не научит.
   – Но кто позволит вам строить в таком стиле?
   – Вопрос надо ставить не так. Кто запретит мне в таком стиле?
   Декан посмотрел на него с интересом.
   – Жаль, что я раньше не поговорил с вами на эту тему. Тогда не было бы так поздно. Ну, допустим, что вы видели один или два дома в модернистском стиле. Но неужели вы не понимаете, что это временное течение? Все прекрасное в архитектуре уже давно открыто. Мы можем только учиться у великих мастеров прошлого. Кто мы такие, чтобы улучшать их? Мы можем только дерзнуть повторить!
   – Но почему? – Роурк указал на окно. – Посмотрите, сколько там людей! Так вот, мне совершенно наплевать на то, что они думают об архитектуре. И вообще обо всем на свете. Почему я должен считаться с тем, что думали их деды?
   – Но это наши священные традиции!
   – Почему?
   – Не будьте так наивны.
   – Но я не понимаю. Почему я должен считать это величайшим архитектурным произведением?! – Роурк указал на картину с изображением Парфенона, висящую на стене.
   – Но это же Парфенон!
   – Ну и что же, черт побери? Смотрите! Знаменитые желобки на знаменитых колоннах – зачем они здесь? Чтобы скрыть место соединения дерева? Когда колонны делались из дерева, это было оправдано, но ведь эти не деревянные! Они из мрамора. А эти триглифы – зачем они здесь? Их делали на деревянных постройках еще в те времена, когда люди только начали строить деревянные хижины. Ваши греки взяли мрамор и имитировали эти деревянные строения, потому что так делали другие. Затем им на смену пришли мастера Возрождения и стали делать… копии из штукатурки копий из мрамора копий из дерева. И вот, наконец, мы делаем копии из стали и бетона копий из штукатурки копий из мрамора копий из дерева. Зачем?
   Декан смотрел на него с нескрываемым интересом.
   – Правила? – сказал Роурк. – Вот мои правила: то, что можно сделать из одного материала, никогда нельзя сделать из другого. Не существует двух одинаковых материалов, как и не существует двух одинаковых мест на земле. Два здания не могут преследовать одинаковую цель. Цель, место, материал – вот что определяет форму. Ничто не может быть разумным или красивым, если не несет центральной идеи. И именно замысел определяет каждую деталь. Здание живет так же, как и человек. У него тоже есть душа. Его цельность должна определяться одной основной темой, следовать своей правде и служить своей единственной цели. Человек ни у кого не занимает части своего тела. Так и здание. Его создатель дает ему жизнь, душу, и каждая стена, окно, лестница должны быть выражением этой души.
   – Но все формы выражения были открыты уже давно…
   – Формы? Какие формы? Парфенон служил совсем иной цели, чем его деревянный предшественник. Аэровокзал не служит той же цели, что Парфенон. Каждая форма имеет свое назначение. Каждый человек создает свою форму и свою цель. Почему так важно, что сделали другие? Почему все правы, а ты – нет? Почему количество тех, других, заменяет собой настоящую правду? Почему правда подменяется просто арифметикой? Почему все разумное и новое извращается, лишь бы оно могло быть втиснуто в рамки общепринятых норм? Почему, я вас спрашиваю?
   – Сядьте и успокойтесь. Никто не отрицает значения современной техники в архитектуре. Мы должны уметь переносить красоту прошлых творений в нашу действительность. Голос прошлого – это голос народа, ведь архитектура создавалась не одним человеком. Настоящий творческий процесс – это медленный, коллективный, порой неблагодарный труд, при котором каждый человек сотрудничает с другим и подчиняется требованию большинства.
   – Но, видите ли, – спокойно сказал Роурк, – мне осталось жить, скажем, лет 60. Большая часть этого времени будет отдана работе. Я выбрал себе профессию. Если я не буду любить её, то обрекаю себя на 60 лет каторги. А я могу любить свою работу только в том случае, если я буду делать её хорошо, в силу своих возможностей. Но понятие «хорошо» относительно. У меня есть свой критерий этого понятия. Я не пользуюсь никаким наследием прошлого. Для меня не существует традиций. Может быть, я стою на пороге новой традиции.
   – Сколько вам лет?
   – Двадцать два.
    – Ну, что ж. Тогда это вполне простительно. – Декан, казалось, и вздохнул с облечением. – Вы еще повзрослеете. Старые традиции живут веками. Что же касается модернистов, то назовите мне хотя бы одного, которому удалось добиться многого… Возьмите Генри Камерона – 20 лет назад он был ведущим архитектором. А что с ним стало сейчас – лодырь, пьяница…
   – Мы не будем обсуждать Генри Камерона.
   – O! Он что, ваш друг?
   – Нет. Просто я видел его здания.
   Декан вспомнил, что он слышал о семье Роурка. Его отец был сталеваром и давно умер. У мальчика не было близких родственников. Когда его спрашивали об этом, Роурк отвечал: «Я думаю, что у меня нет родственников. А, может быть, и есть. Я не знаю.» Он ни с кем не дружил в институте. Он даже не вступил в студенческий клуб. Он работал с детства. И все годы учебы в институте. Он был разнорабочим на стройках. Он работал штукатуром, водопроводчиком, сталеваром – кем угодно. Он переезжал из одного города в другой, всегда стараясь держаться поближе к крупным городам. Прошлым летом декан сам видел, как Роурк работал сварщиком на небоскребах.
   – Послушайте, Роурк, – мягко сказал декан. – Вы много и трудно работали, чтобы получить образование. И вам остался только один год. Вам необходимо получить диплом архитектора. Ведь клиенты не будут приходить к вам, если узнают, что у вас нет законченного специального образования.
   – Те, кто захотят иметь со мной дело, придут. Я не хочу строить, чтобы иметь клиентов. Я хочу иметь клиентов, чтобы строить.
   – Знаете, Роурк, я понял, что смущало меня в вашей манере аргументировать. Вас просто не интересует, соглашаюсь я с вами, или нет.
   – Это верно. – сказал Роурк. – Мне безразлично, согласны вы со мной, или нет. – Он сказал это так просто, что это даже не прозвучало оскорбительно, словно он сам был удивлен, что это так.
   – Вас не интересует, что думают другие. Это еще можно понять. Но вы даже не стараетесь заставить людей думать так, как вы.
   – Нет.
   – Но это… чудовищно!
   – Правда?… Может быть. Я не знаю.
 
   Гай Франкон был владельцем фирмы архитекторов, вице-президентом Архитектурного Общества Америки, членом Американской Академии Художеств, почетный член Архитектурных Обществ разных стран. Он присутствовал на защите диплома Питером Китингом и предложил ему работу в своей фирме, в Нью-Йорке. Кроме того, Питер получил Золотую медаль Американского Союза Архитекторов и стипендию в Школе Изящных Искусств Париже. Отвечая на поздравления, Питер вдруг вспомнил Говарда Роурка. Он подумал о нем с удовольствием. Потом он понял, почему – он вспомнил, что утром Роурка исключили из института. Несмотря на то, что Роурк всегда хорошо к нему относился и помогал, когда бы Питер к нему ни обратился. Но в душе Питер всегда ему завидовал.
   Когда Питер пришел домой, он увидел на веранде Роурка. С Роурком его связывало странное чувство. В его присутствие он всегда был самим собой, а в привязанности, которую он испытывал к Роурку, вмещались боль, удивление и беспомощность.
   Питер сел рядом с Роурком, и неожиданно для себя сказал:
   – Ты знаешь, Говард, я хочу с тобой посоветоваться, потому что твое мнение значит для меня гораздо больше, чем чье-либо другое, даже декана. Что мне выбрать – работу у Франкона или Париж?
   – Если ты хочешь знать мое мнение, Питер, – сказал Роурк, – то ты уже совершил ошибку, придя ко мне за советом. Вообще обращаясь к кому-либо за советом. Никогда никого не спрашивай. Во всяком случае, о своей работе. Разве ты сам не знаешь, что ты хочешь? Как ты можешь допустить, чтобы за тебя решали другие?
   – Но, видишь ли, Говард, я не уверен… Я никогда в себе не уверен. Я даже не знаю, так ли я способен, как мне об этом говорят. Я бы никому в этом не признался, кроме тебя.
   – Если ты хочешь чему-либо научиться, иди к Франкону. Он, конечно, дурак и негодяй, но там ты получишь возможность строить. И научишься самостоятельности.
   – Говард, а что ты собираешься делать?
   – Я поеду в Нью-Йорк и буду работать у Генри Камерона.
   – Говард! Но ведь он сейчас никто! В течение многих лет он не получил ни одного стоящего заказа! Какое будущее тебя с ним ожидает? Чему ты у него научишься?
   – Немногому. Как строить.
   – Послушай, Говард, может быть я смогу тебе чем-нибудь помочь… Поговорить с Франконом…
   – Спасибо, Питер. Это решено.
   – А что Камерон тебе предложил?
   – Камерон? Я его никогда не видел.
 
   Китинг приступил к работе у Франкона, сразу завоевав уважение своих сослуживцев. Мысленно он наметил ряд лиц, которые будут мешать ему в продвижении к заветной цели – стать компаньоном Гая Франкона.
   В Нью-йорке жила девушка Кэтрин Халси, которую Питер знал еще в Бостоне. Сейчас она жила у своего дяди.
   Питер ухаживал за ней уже несколько лет, никогда не позволяя себе того, что он делал с другими девушками. Он знал, что она готова с ним на все. Она любила его и говорила об этом открыто, ничего от него не требуя и ни на что не надеясь. Он встречался с самыми красивыми девушками в городе. Он сам был очень интересным молодым человеком и порой даже стеснялся заурядной внешности Кэтрин, её неряшливой манеры одеваться и того, что ни один парень дважды не взглянул бы на нее. Он часто увлекался той или иной девушкой, клялся им, что не может без них жить. О Кэтрин он забывал месяцами, а она никогда не напоминала ему о себе. И все же он всегда возвращался к ней, неожиданно даже для себя самого.
   Иногда он забывал отвечать на её письма. Она же отвечала сразу, но никогда не писала, если от него долго ничего не было. Когда он думал о ней, ему казалось, что заменить её ему не сможет никто. Однако, уже будучи в Нью-Йорке, он месяцами не звонил ей.
   Прошло больше месяца с тех пор, как он приехал работать в Нью-Йорк. И вот он впервые пришел к ней. Он даже не сообщил о том, что придет. Он никогда не сомневался, что застанет её дома. Он всегда приходил неожиданно и всегда заставал её.
   Придя к ней в этот раз, он сразу почувствовал облегчение. Все его страхи и опасения улетучились. Она даже не спросила его, почему он так долго не появлялся.
   – Господи, как я соскучился по тебе! – сказал он, и это была правда. Он скучал по ней даже в те дни, когда не думал о ней.
   Питер узнал, что дядя Катрин и есть тот самый Элсворс Тухи, известный критик и философ, который писал блестящие статьи по вопросам архитектуры, Питер мечтал встретиться с ним, но не хотел делать этого через Кэтрин. Он ждал удобной минуты. Он хотел, чтобы сначала заговорили о нем как об архитекторе.
 
   Роурк без всяких рекомендательных писем пришел наниматься к Генри Камерону.
   В восьмидесятых годах прошлого столетия архитекторы Ныо-Йорка знали, что первым среди них является Генри Камерон. Для того, чтобы он взял заказ на проект какого либо здания нужно было ждать два года. Он сам решал, что он хочет строить.
   Сначала построенные им здания только немного отличались от тех, к которым привыкли люди. Время от времени он предпринимал какой-нибудь смелый эксперимент. Но люди были к этому готовы, и никто с ним не спорил. Взрыв произошел с рождением небоскреба. Он был первым из тех немногих архитекторов, которые поняли, что высокие здания и должны выглядеть высокими, и нет надобности 2х-этажные здания украшать горизонтальными элементами, чтобы зрительно снизить их высоту. Генри Камерон считал, что здания не должны копировать друг друга.
   Когда ему было 39 лет, он работал, забывая о сне и еде, редко пил, называл своих клиентов непечатными(!) словами, смеялся над ненавистью, которую он порой к себе вызывал, напоминая своим поведением феодального лорда. Он жил в постоянном страстном напряжении. Шел год 1892.
   В 1893 году открылась Всемирная выставка в Чикаго. На берегу озера Мичиган поднялись здания, по стилю напоминавшие Рим, Францию, Испанию, Афины. Генри Камерон отказался работать на этой выставке. Он считал, что для этой выставки не нужно проектировать – только копировать.
   Он очень любил свою работу и всю жизнь боролся за свои идеалы, но проиграл. Теперь он был болен, всеми забыт, у него почти не было заказов. Он сидел в своей пустой конторе и ненавидел город, который он когда-то мечтал застроить новыми домами. Он стал пить. Его любимым детищем был небоскреб Дана Билдинг. Он специально снял под свою контору помещение, из окон которого было видно – это здание.
   Взгляд Роурка, когда он вошел в кабинет Камерона, упал на единственную картину, висевшую над столом. Это был небоскреб, который Камерону так и не удалось построить. Роурк не мог оторвать от него глаз.
   – Вы, что, пришли, чтобы видеть меня или эту картину? – спросил, наконец, Камерон.
   – И то, и другое, – ответил Роурк, и подошел к столу.
   – Что вам нужно? – рявкнул Камерон.
   – Я хочу работать с вами, – спокойно сказал Роурк.
   – Неужели? Что, вас никто не берет?
   – А я ни к кому не обращался.
   – Почему же? Вы считаете, что здесь-то уж вас наверняка возьмут? А вы знаете, кто я?
   – Да. Поэтому я и пришел.
   – Кто вас прислал?
   – Никто.
   – Почему же, черт побери, вы выбрали меня?
   – Думаю, вы сами знаете.
   – Какая наглая самоуверенность! Почему вы считаете, что я вас возьму? Вы что, думаете, что я в таком затруднительном положении, что ухвачусь за любого желторотого птенца, который почтит меня своим визитом? Вы думаете, что старик Камерон уже отжил свой век, пьяница и неудачник? Отвечайте же, черт побери! Разве это не так?! Ну, попробуйте отрицать!
   – В этом нет нужды.
   – Где вы работали раньше?
   – Я только начинаю.
   – А что вы раньше делали?
   – Я проучился три года в Стантоне на архитектурном факультета.
   – И что, джентльмену было лень его закончить?
   – Меня исключили.
   – Прекрасно! – Камерон стукнул кулаком и засмеялся. – Великолепно! Вы даже не можете закончить институт, а осмеливаетесь придти к Генри Камерону! Вы что, решили, что здесь яма для отбросов? За что вас выгнали? Вино? Женщины? За что?
   – За это, – сказал Роурк и развернул чертежи.
   Камерон посмотрел на один, потом на второй, затем просмотрел всю кипу. Он поднял голову.
   – Садитесь.
   – Роурк сел.
   – Значит, вы уверены, что вы чего-то стоите, – сказал Камерон. – Так. Но ведь они ужасны! Что вы хотели этим сказать? – он сунул чертеж Роурку в лицо. – Вы знаете, сколько вам еще нужно учиться?
   – Да, за этим я и пришел к вам.
   – Нет, вы посмотрите на это! Я хотел бы сделать что-либо подобное в вашем возрасте.
   Он ругался. Он критиковал чертежи. Внезапно он отложил их в сторону.
   – Когда вы решили стать архитектором?
   – Когда мне было 10 лет.
   – Неправда. Люди не могут я таком возрасте решать, кем они будут.
   – А я решил.
   – Почему вы решили стать архитектором?
   – Потому что я никогда не верил в бога.
   – При чем тут бог? Говорите по существу!
   – Потому что я люблю эту землю. Это все, что я люблю. И мне не нравятся здания, которые строятся на этой земле. Я хочу изменить их форму.
   – Для кого?
   – Для себя.
   – Сколько вам лет?
   – 22.
   – Где вы всё это слышали?
   – Нигде.
   – Люди не рассуждают так в 22 года. Вы просто ненормальный.
   – Может быть.
   – Это не было комплиментом.
   – Я понимаю.
   – У вас есть семья?
   – Нет.
   – Вы работали с детства?
   – Да.
   – Где?
   – На стройках.
   – Сколько у вас сейчас денег?
   – 17 долларов 80 центов.
   – Когда вв приехали в Нью-Йорк?
   – Вчера.
   Камерон посмотрел на белую пачку чертежей, лежавшую перед ним.
   – Черт вас побери! – сказал он мягко. – Черт вас побери! – вдруг заорал он, наклоняясь вперед. – Я не просил вас сюда приходить! Мне не нужны чертежники! Здесь нечего чертить! Мне самому нечего целый день делать! Я не хочу, чтобы вы торчали здесь без дела. Я не хочу ответственности за вас. Я не хочу этого. Я покончил со всем этим. Я покончил с этим уже много лет назад. Я вполне счастлив с этими балбесами, которым ничего я жизни не надо, и которым безразлично, что с ними станет. Почему вам надо было придти именно сюда? Вы хотите погубить себя? Я могу вам только помочь в этом! Я не хочу вас видеть! Вы мне не нравитесь! Мне не нравится ваше лицо! У вас вид эгоиста, который не знает, что такое страдание. Вы наглец. Вы слишком самоуверены. Двадцать лет назад я бы с огромным удовольствием дал вам по физиономии. Вы придете на работу завтра утром точно в девять часов.
   – Хорошо, – сказал Роурк, поднимаясь.
   – 15 долларов в неделю. Это все, что я могу вам платить.
   – Хорошо.
   – Вы идиот! Вы должны были пойти к кому-нибудь другому! Как вас зовут?
   – Говард Роурк.
   – Если вы опоздаете, я вас уволю.
   – Хорошо. – Роурк протянул руку за чертежами.
   – Оставьте их здесь! – заорал Камерон. – А теперь убирайтесь!
 
   Роурк работал у Камерона уже несколько месяцев. Тот подходил к его кульману, смотрел, как он чертит, и отходил, не говори ни слова. Другие сотрудники не любили Роурка. Обычно он вызывал антипатию с первого взгляда. Его лицо было непроницаемым. Когда он находился в комнате, людям казалось, что его нет. Вернее, что он есть, а их нет.
   После работы он шел пешком домой. Он снял огромную комнату под крышей. Потолка в комнате не было, а крыша протекала. Зато в ней был длинный ряд окон, наполовину забитых фанерой, наполовину просто без стекол. Из них была видна река и весь город.
   Камерон вызвал Роурка к себе после того, как тот сделал по его заданию проект дома.
   – Я вас увольняю, – сказал он без предисловий. – Вы слишком талантливы, чтобы делать с собой то, что вы хотите. Это бесполезно, Роурк. Лучше понять это сейчас, чем потом.
   – Что вы хотите этим сказать?
   – Бесполезно тратить ваш талант на достижение идеала, которого вам всё равно не достигнуть. Вам просто не дадут этого сделать. Продайте его, Роурк. Продайте его сейчас. Это будет не то же самое, но у вас его достаточно. Вам будут, по крайней мере, платить за него. И платить много, если вы будете делать то, что они хотят. Соглашайтесь, Роурк. Идите на компромисс. Сейчас. Потому что вам все равно придется пойти на компромисс позже. Но к тому времени вы испытаете то, чего могли бы избежать. Вы этого не знаете. Зато я знаю. Спасайте себя. Уходите от меня. Идите к кому-нибудь другому.
   – Вы тоже так сделали в свое время?