Роман Кожухаров
Штрафники на Зееловских высотах

Глава 1
В пойме Одера

I

   Вражеские пулеметы перекрестным огнем пронизывали весь участок до самой железнодорожной насыпи. Казалось, что они нарочно затеяли жуткую игру, сплетая пунктиры стальных нитей в замысловатые косички смерти.
   Начало смеркаться, и в густеющем сиреневом воздухе все ярче высвечивались следы трассеров. Не боятся засветить свои огневые точки, значит, хорошо укреплены или имеют запасные пулеметные гнезда, постоянно перемещаются. Хорошо бы сейчас по ним пристреляться парочке батарей. Но обещанная в качестве огневой поддержки артиллерия к переднему краю, откуда атаковала штрафная рота, до сих пор так и не прибыла.
   Взводу Аникина еще повезло – здесь хотя бы есть возможность окопаться. Земля более-менее сухая. На правом фланге, в секторе наступления взвода Колюжного – непролазное болото. Но и там огрызаются, как могут.
   Треск винтовочной и автоматной стрельбы справа не утихал. Еще непонятно, кому повезло больше. Как раз перед аникинскими, лоб в лоб, вражеская огневая точка. Лупят фашисты из своего пулемета без передыху. Еще два немецких пулемета подключаются с флангов. Так что ни голову поднять, ни шевельнуться.
   Остается одно – зарываться вглубь, как можно быстрее орудуя лопатками. Но и тут сюрприз не из веселых. Когда копнешь на полтора штыка, из земли начинает сочиться вода, а потом хлюпает все сильнее и сильнее, заполняя всю ямку.
   Прибрежная местность, и все вокруг пропитано водой. Вперед, насколько хватает обзора – несколько километров равнины, сплошь изрезанной канальчиками, заполненными водой овражками, болотцами. Трясину выдавала торчавшая повсюду сухая камышовая стерня.
   А вдали – эти проклятые холмы, о которых столько разговоров. Зееловские высоты. Холмы как холмы, выпирают над остальной долиной не больше чем на полусотню метров. Но в штабе, после официальных обсуждений, только о них, с матерной руганью и чертыханьями. Восточные склоны, повернутые к Одеру и, следовательно, к наступавшим, крутые, обрывистые, изрезанные оврагами и лощинами. Издали, в бинокль – будто обгрызаны гигантским животным. А зубы у этого чудища, надо сказать, оказались длинные и острые. Даже не верилось, что это сотворила природа.
   Ротный на совещании сказал, что на самом деле высоты – это берега старого русла Одера, потому такие отвесные. Легче от этого знания не стало. Особенно если представить, что их придется брать штурмом. Ладно еще пехота, а как танки собираются карабкаться на эти склоны? В передовом батальоне, располагавшемся по соседству от штрафников, особо сведущие доверительно чешут языками, что основной ударной силой наступления станут танки. Наглядным подтверждением серьезности этих прогнозов был гул танковых двигателей, доносившийся из-за спины, со стороны Одера. Этот гул не умолкал ни днем, ни ночью, впрочем, как и артиллерия противника, утюжившая с высот передовые позиции и глубину фронта.

II

   Единственная дорога, которая темной лентой тянулась через долину со стороны Одера в сторону высот, резко вздымалась вверх, еще больше подчеркивая отвесы высотных скатов. Тут и люди еле влезут, а танки…
   Днем, в бинокль, пойма казалась тихой долиной, умиротворенно нежащейся в теплых лучах апрельского светила. Его блики, слепя глаза, играли солнечными зайчиками в зеркальных отражениях бесчисленных озер, каналов и луж, иссекавших зеленое пространство долины до самых уступов Зееловских холмов. По данным разведки, немецкие саперы неделю тому назад взорвали дамбу выше по течению, и паводковые воды затопили все подступы к Зеелову. Будто скатерть, залили эту ровную как стол местность. А их, значится, подали на ужин, в качестве пушечного мяса…
   Чем дольше Андрей разглядывал эти чертовы высоты, тем они становились все более устрашающими. Будто разрастались, нависая над поймой и над всем окружающим пространством. Именно из-за контраста этого умиротворяющего внешнего вида и той смертоносной силы, которая за ним скрывалась.
   После разговоров и рассказов пехотинцев из стрелкового батальона преграда вдали казалась совершенно неприступной, рождая в глубине ощущение неприятного беспокойства. Это ощущение усилилось, когда ротный на последнем перед боем совещании уточнил, чем был нафарширован городок Зеелов и его окрестности – ключевой узел «Голубой линии», как фашисты прозвали свои оборонительные редуты. По данным штаба армии, к которой прикомандировали штрафную роту, в районе Зеелова враг создал глубоко эшелонированную оборону, сосредоточив более пятисот танков и самоходок, около двух с половиной тысяч орудий. Андрей слушал и не верил своим ушам. А на следующий день, выглядывая в бинокль, он снова не верил своим глазам. Где же эти танки, где ДОТы, где зенитные орудия? В мастерском владении немцами маскировкой он уже не раз убеждался, но чтобы укрыть такую уйму техники…

III

   За день Аникин так насмотрелся на окрестности, что глаза стали болеть. Местечко Ратшток, к которому должны были прорваться штрафники, располагалось примерно в километре от железнодорожной насыпи. Примерно на полпути к этой промежуточной цели находилась серьезная преграда – состоявший из нескольких строений хутор, или фольварк, говоря по-местному.
   Ротный, имевший слабость к незнакомым, казавшимся ему умными, словам, при постановке боевой задачи все время повторял это «фольварк», «фольварк», да еще поправлял Андрея, когда тот упрямо говорил «хутор». «Это тебе не изба с сараями, Аникин, – наставительно раздражался Шибановский. – Фольварк – это поместье по-ихнему. Соответственно, и уровень защищенности другой… Они тут каждую колоду в бастион превратили…»
   Слова ротного подтверждали пехотинцы из стрелкового батальона, который располагался поблизости. На передний край бойцы батальона прибыли три дня назад под мощнейшим артобстрелом немцев. До этого было форсирование Одера и бои в Кице, пригороде Кюстрина. Передышки дали неделю в Кице, а потом – сюда, и все это время под обстрелом. «У них с высот весь наш плацдарм и река – как на ладони. Каждый кустик пристрелян. Лупили из дальнобойных, как проклятые…» – делился с Андреем лейтенант Дрёмов, командир взвода связи. Он сказал, что в батальоне некомплект бойцов почти на четверть. Часть повыбило при артиллерийских обстрелах, а часть – уже здесь, во время «разведок боем», в которые командование заставляло постоянно ходить части передовой линии. «Тут половина на минах поубивалась… – качая головой, сетовал Дрёмов. – Фашисты каждый клочок ими напичкали. Так что берегитесь, как попрете на высоты… До них еще добраться надо будет… И то хорошо, что ночью ходили. У нас тут комбат поначалу погнал роту Лаврикова средь бела дня. Так от нее в минуту остались рожки да ножки… Два ДЗОТа как из-под земли объявились. Ни разведка, ни наблюдение их не раскусили… А потом еще самоходки к ним добавились… Эх… Так что изучай местность, старший лейтенант… и не лезьте на фрицев посветлу…»

IV

   К советам связиста Дрёмова Аникин прислушался. Валяясь на прогретых весенним солнышком шпалах, высматривал в бинокль. Заучивал местность, намечая вместе с командирами отделений возможные ориентиры. Все надеялся, что наступление начнется с темнотой. Но приказы не обсуждают. Штрафников погнали на вражеские позиции перед закатом, когда они были для оборонявшихся как на ладони. Без всякой огневой поддержки.
   И вот теперь взвод уткнулся животами в пойменную водицу под кинжальным огнем фашистских пулеметов. Свист этих кинжалов становился все плотнее и настырнее. Черемизов на левом фланге попытался ответить в сторону немецкого пулеметного гнезда из своего «Дегтярева». На него тут же обрушился поток трассеров. Эх, окопаться бы ему получше, разделают парнишку к чертовой матери под орех.
   Мамедов, воспользовавшись тем, что внимание фашистов переключилось влево, пытается проползти вперед. За ним следует все отделение. Кто-то из мамедовских привстает и бросается перебежкой вперед. Тут же фонтанчики грязи вскипают возле его ног. Сделав несколько шагов, он бросает далеко перед собой гранату, а потом плашмя плюхается на землю. Срезали бойца!..
   Но нет, тот неутомимо продолжает карабкаться вперед, до тех пор, пока не замирает в ложбинке. Неглубокая, но от вражеских пуль защищает надежно.
   Граната оказывается дымовой. Робко пыхнув несколькими серо-черными клубками, густой дым повалил уверенней, рваными облачками застя обзор фашистам. Вскоре дымовая завеса растянулась уже на несколько метров.
   Бойцы взвода, не дожидаясь команды, тут же, кто ползком, кто вскочив на ноги, стали продвигаться вперед. Для немцев дымовая завеса стала полной неожиданностью. Они пытались сохранить стрельбу в прежних секторах обстрела, но все равно трассеры метались в дыму наобум.
   Эрдэгэшка[1] чадила всего минуту, но за это время взвод успел подобраться вплотную к завесе, выиграв у вражеских пулеметчиков без малого полсотни метров. Минута на войне – это целая вечность.

V

   Только теперь Аникин признал в бойце, метнувшем дымовую гранату, Кокошилова. У него кацавейка с широкой выцветшей заплатой через всю спину. «Это, коль побегу, чтоб фрицу целиться легче было…» – геройски шутил Гена.
   Бои под Балатоном, а потом под Веной здорово изменили бывшего уголовника Гену Кокошилова. Поварило его в кровавой солдатской «каше из топора», как кожуру с печеной картошки, содрало коросту лагерных привычек и принципов. Но ухарства только прибавилось.
   Вот и сейчас, шельма, перехитрил костлявую – мало того, что сам чечетку с пулеметными очередями станцевал, так еще и занавес устроил. И где его угораздило эрдэгэшку эту раздобыть? Андрей такого дефицита на передовой уже сто лет не встречал.
   Теперь, в сгустившихся сумерках, было хорошо видно, как пламя пулеметного огня вырывается из оконного проема в деревянном строении. Небольшой, но ладно скроенный домишко стоял на самом краю фольварка, заслоняя от глаз другие, более внушительные строения. Скорее всего, сарай. Все у них тут ладно скроено, словно игрушечное. Ни одного ветхого или покосившегося дома взгляд Андрея не встретил, пока они пересекали всю Померанию. Хозяйственные, гады… Ну да ничего, сейчас мы внесем в это кукольное царство легкую неразбериху.
   Мысленно сформулированное Андреем желание вдруг сбылось, да с таким шумом и грохотом, что он на миг застыл от неожиданности. Домишко вдруг разлетелся в щепки. При этом полыхнуло и ухнуло с такой силой, что перехватило дыхание. Вот так чудо чудное… Но эта доля секунды переживания зримого чуда сменилась осознанием реальности происходящего. Грохот не исчез полностью, а, немного утихнув, превратился в мерное урчание танкового двигателя.

VI

   «Тридцатьчетверка» двигалась наперерез, на крейсерской скорости, прямо на фольварк. Это ее орудие с первого выстрела разнесло пулеметную точку, угнездившуюся в сарае. Осколки и щепы от взрыва еще не успели осыпаться на землю, а взвод, по команде Андрея, бросился вперед.
   Тут же сразу в нескольких местах позади снесенного снарядом сарая зажглись в вечерней мгле огневые точки. Немцы стреляли из винтовок и автоматов. На правом фланге с новой силой запылал факелок второго пулемета.
   Спасительный танк двигал напролом. Выскочив с фланга прямо перед наступавшим взводом, он закрыл своим корпусом бойцов от шквального огня оборонявшихся.
   Это был шанс, и упускать взводу его никак было нельзя.
   – Огонь! Огонь!.. – хрипло выкрикивал команды Аникин, то и дело заглушая собственный голос очередями из своего ППШ. Андрей, прошедший от Днестра через Вислу и Балатон к Одеру с родной «самозарядкой», все никак не мог привыкнуть к «шмагину», его массе и взрывной огневой мощи. Пистолетами-пулеметами роту вооружили почти поголовно накануне, снабдив приличным боезапасом. По секрету старшина стрелкового батальона сообщил, что по поводу ППШ для штрафников поступило особое распоряжение из штаба дивизии. Командование расщедрилось на пистолеты-пулеметы по причине острого недокомплекта личного состава по дивизии. После ожесточенных боев за расширение Кюстринского плацдарма в подразделениях не хватало до четверти, а в отдельных батальонах – до трети бойцов. Выходило, что «шуриков»[2], а заодно и постоянный состав ОАШР, обеспечили тем, что высвободилось после понесенных на плацдарме общих потерь.
   После классической винтовочной выверенности СВТ[3] все поначалу казалось в «папаше», как ласково называли ППШ бойцы, чересчур – слишком тяжеловат, слишком короток, слишком скорострелен. Рожковых магазинов, значительно облегчающих вес автомата, выдали на роту единицы. В полном составе они отошли в распоряжение постоянного состава, но Аникину не достались. Приходилось ему, как и своим подчиненным, возиться со старым, барабанным магазином, требовавшим при заряжании терпения и времени. «Считай до семидесяти одного!..» – посмеиваясь, в шутку именовал эту нудную процедуру командир первого отделения, не унывающий Шевердяев.
   Однако в первой же атаке проявились явные плюсы «папаши» – его надежность и мощь, неоценимые в ближнем бою. Сразу несколько автоматов Шмагина, одновременно строчивших в цепи наступавших, создавали плотную стену огня, которая накатывала на противника, оглушая и дезорганизовывая его перед рукопашной схваткой. Как раз то, что требовалось для вгрызания в неприступные кольца обороны вокруг Зееловских высот. К тому же «папаша» был неприхотлив в обиходе. Плевать ему, какая на передовой погода, дождь, грязь, снег, мороз – все ему по боку. Из любой пылищи его извлеки, изваляй в грязи, а ему – хоть бы хны. Отряхнулся, как мохнатый барбос, – и давай строчить, обильно поливая врага раскаленной сталью и цветными металлами.

VII

   Вот и сейчас бойцы, сгрудившись позади двигавшейся с опережением «тридцатьчетверки» и используя ее в качестве бронированного заслона, раскинули вправо и влево от танка два огневых веера, шмаля из своих «шмагиных» по мерцающим в темноте вспышкам.
   Эти красно-белые огни четко обозначали, где находится стреляющий противник. Грохот и шум стрельбы усиливались. Аникину показалось, что вспышки стрельбы охватили сплошным пламенем весь фольварк, и он весь ощетинился против наступавшего взвода. Несколько взрывов, один за другим, озарили темноту на правом фланге. Прогремело значительно дальше рубежа аникинского взвода, в секторе наступления третьего взвода. Неужели бойцы Калюжного наскочили на мины?
   Разбираться было некогда. Танк, не сворачивая и не предпринимая маневров, с налету зацепил угол сарая. И без того развороченное посередине строение, увлекаемое инерцией многотонной машины, в секунду сложилось, словно карточный домик. Вместе с оглушительным треском ломаемых и лопающихся досок в небо взлетело ярко-красное пламя вместе со снопом искр. Скорее всего, экипаж всадил в фашистский пулеметный расчет зажигательный снаряд, и в сарае занялся пожар. Когда танк своим бортом разворотил постройку, пламя вырвалось на воздух и вспыхнуло с новой силой.
   Территорию фольварка высветило, будто на него навели красный прожектор. Вдоль каменных стен одноэтажного, но массивного, с длинным фронтоном, здания мелькали фигуры.

VIII

   Это были немцы. Почти у всех за спинами торчали огромные рюкзаки с солдатской поклажей. Они отбрасывали на стену гигантские растянутые тени. Казалось, что это пляшут на своем жутком шабаше какие-то гиганты-горбуны.
   Вот из-за дровни, аккуратно выложенной в несколько высоченных рядов и накрытой какой-то дерюгой, выскочили один за другим два черных силуэта. В этот момент «тридцатьчетверка» немного сбавила ход. Танковые пулеметы выкашивали сновавших вдоль стены каменного дома, а башня начала стремительно разворачиваться вправо, в сторону методично озарявшейся вспышками вражеских пулеметов темноты. Получалось, что к дровам и выскочившим из-за них, как из табакерки, двум чертикам танк был повернут правым бортом.
   У этих не было никаких рюкзаков. Они сжимали в руках что-то наподобие коротких, толстых копий. «Фаустники»! Они синхронно припали на колени и почти одновременно вскинули на плечи свои гранатометы. В этот момент сразу несколько ППШ в руках бежавших выпустили по ним свои очереди. Отсветы пламени от горевшего как свеча сарая оказались на руку. Без зарева пожара «фаустников» вряд ли удалось бы засечь.
   Одного из фашистов пули хлестко завалили на бок. Второй как стоял на колене, так и уткнулся лицом вперед, с «фаустпатроном» в руках.
   В этот момент бойцы Аникина уже были возле сарая. Жар обдавал уже на подступах, за несколько метров.
   – Не жмитесь к сараю! – криком хлестанул Андрей по маячившим впереди спинам. – Вы там как на ладони… Шева!
   – Я, товарищ командир!..
   – Бери своих и – за левый угол каменного дома. Проверите, что там, на фланге… Обойдете дом и смещайтесь вправо…
   – Понял, товарищ командир… – прокричал Шевердяев и, окликая бойцов своего отделения, под пулями побежал влево от догоравшего сарая.
   – Мамедов! Мамедов!.. – пытался докричаться Андрей до своего командира второго отделения. Но в этот момент оглушительно громыхнуло башенное орудие «тридцатьчетверки». Гул выстрела, отразившись от каменной стены, ударил в уши и невольно заставил всех припасть к земле. Андрею показалось, что барабанные перепонки не выдержали. Сильнейшая боль резанула в левой части затылка. Аникин зажмурился. На секунду земля под ним покачнулась. Сарай, и танк, и кричавшие, и стрелявшие вдруг сдвинулись с места и закружились, как на карусели.

IX

   – Товарищ командир… товарищ командир… – Аникин, мотнув головой, стряхнул наваждение. Прямо перед ним, отражая зарево огня, блестели угольно-черные глаза Мамедова.
   – Товарищ командир… вы ранены? – тряся его за плечо, кричал ему в лицо командир отделения, обдавая горьким запахом махорки.
   – Нет… нет… не ранен… – хрипло отмахнулся Аникин, приходя в себя. – Контузия, наверное, аукнулась… Мамедов!.. Черт…
   – Да я слышу, товарищ командир… – нетерпеливо ответил боец, перехватывая ППШ в покрытых копотью руках. Весь он был охвачен пылом боя.
   – Вы видели, как Кокошилов «фаустников» завалил?! – возбужденно закричал Мамедов. – Уже и трофеи подобрал, чертяка…
   – После… – перебил его Аникин. – Со своими двигаешь к дровням. Идете справа от танка. Бока ему прикрываете… Понял?!
   – Так точно… – с готовностью кивнул Мамедов и тут же рванул исполнять приказ.
   – Только вперед не лезьте, держитесь следом за «тридцатьчетверкой»!.. – вдогонку крикнул старший лейтенант.
   – Понял… – на бегу отозвался Мамед.
   Справа, из-за плеча, возник Липатов. Замкомвзвода шумно выпускал воздух, стараясь восстановить дыхание, одновременно отирая с лица пот рукавом телогрейки.
   – Уф… бьют, гады, так, что не проскочить… Там у них с краю, товарищ старший лейтенант, что-то вроде хлева. Или конюшня… черт их знает. Запах стойкий на всю округу… Так они там точку пулеметную оборудовали. Без передышки, гады… И эти еще, с «фаустпатронами»…
   – Что слышно от Колюжного? – тревожно перебил его Аникин. – Вышли они к фольварку?
   – Натолкнулся на их Конькова. «Пэтээровец» из взвода Колюжного. Вы знаете Конька? Здоровый такой…
   – Неважно… – снова перебил Аникин. – И что Коньков?
   – Говорит, на мины напоролись. Чуть не полвзвода – в воздух… – выдохнул Липатов. – Не повезло Колюжному… Как раз в их секторе немцы минами подступы к хутору нашпиговали…
   – Черт… – выругался Аникин. Сбылись его худшие предположения.
   – Ну кто-то хоть прорвался к фольварку из третьего взвода? – не сдерживая досады, спросил он.
   – Трудно сказать, товарищ командир… – поневоле оправдываясь, ответил Липатов. – Конь, то есть Коньков, сам толком не мог ничего сказать. Еле два слова из него вытащил. Сам не свой. Колюжного не видел. Там еще пулемет, товарищ командир. Фашисты лупят по ним без зазрения совести…
   – Ладно… – остановил его Аникин. – Тогда мы – туда. Найди Затонского, пусть берет своих людей и – на правый фланг. Надо этот угол зачистить от всяких фашистских гадов…
   – Так я ж… – обрадованно вскинулся Липатов. – Я ж Тоню только что видел!.. То есть Затонского… Он со своим отделением как раз к пулемету этому подполз, будь он неладен…
   – Давай… – толкнул его в плечо Аникин. – Веди, Сусанин, туда…

X

   Они, согнувшись в три погибели, побежали вдоль ряда голого кустарника, обозначавшего на манер забора периметр фольварка. Треск и грохот выстрелов преодолевали истошные крики, ругань и рычание. Похоже, где-то уже вступили в рукопашную схватку.
   В зареве огненных вспышек, с обратной стороны дровни Аникину высветились две спины в солдатских шинелях, с кепками на головах. Немцы! Они затаились, прижавшись к поленьям, выжидая удобного момента. Одного, того, что держал на плече ручной гранатомет, Аникин, прыгнув вперед, на бегу свалил автоматной очередью. Но перевести тяжелый ствол на вытянутой руке на второго он не успел. Немец вскочил и, громко, визгливо крикнув – то ли от ярости, то ли от испуга, – бросился на Андрея.
   Его левая рука, сжимавшая винтовку, удачно отвела в сторону кисть Аникина, сжимавшую ППШ. Другой рукой немец вцепился Аникину в горло. Будто железные клещи впились Андрею в кадык. Вмиг острая боль насквозь пронзила ему шею и застряла поперек горла, перекрыв дыхание. Левой, свободной рукой, на лету сжавшейся в кулак, Андрей по инерции ударил немца прямо в рычащее лицо.
   Горячее, жидкое брызнуло Аникину на костяшки пальцев. Он ударил еще раз, намного слабее. Немец мотнул головой, разбрызгивая в стороны хлынувшую из носа кровь. Но рука его, клещами вцепившись в шею Аникина, ни на миг не ослабляла хватку. Андрей захрипел. Рваные клочья черноты вперемешку с языками огня заволокли глаза. Темнота стремительно нарастала, становясь все гуще.
   Вдруг чудовищный грохот обрушился совсем рядом. Земля сотряслась, и неумолимая сила смела стройные ряды дровни, обрушив их на сцепившихся в смертельной схватке врагов. Андрей почувствовал, как поленья, будто горный камнепад, ухнулись сверху тяжеленной массой. Основной удар пришелся на спину немца. Рука его тут же разжала хватку, и Аникин с голодной силой втянул в себя занозистый дух хвойного леса. Немец мычал и пытался ворочаться, оглушенный и придавленный к Аникину деревянной массой.
   Рывком Андрей подтянул к своему боку правую руку с ППШ, затем, каким-то нечеловеческим усилием вывернув ствол, упер его в бок фашиста. Он инстинктивно почувствовал, как кожух ствола, найдя лазейку между деревянных поленьев, уперся косым срезом во что-то мягкое. Бок фашиста. Тут же палец Аникина нажал на спусковой крючок.
   «Папаша» судорожно вздрогнул. Будто послал в придавленное поленьями тело фашиста мощнейший электрический заряд. Судорога скрючила немца и, пройдя насквозь по его мышцам, жуткой гримасой выдавилась на его перекосившемся в агонии лице.

XI

   – Товарищ командир, товарищ командир!.. – где-то над самой головой послышались призывные крики Липатова. Вскоре поленья над головой исчезли, открыв доступ пронзительно свежему воздуху. Тут же сзади надвинулось счастливо-радостное лицо Липатова.
   – Живой? Живой! Щас, щас, я мигом… – Липатов с утроенной силой принялся разгребать дрова. Аникин помогал ему высвободившейся левой рукой. Тут же ухватив Андрея за плечи телогрейки, Липатов потянул его из-под завала.
   – Немец, гад, мешает… – чертыхнулся Аникин, пытаясь левой рукой оттолкнуться от лежавшего на нем мертвеца. Одновременно правым локтем и каблуками сапог он изо всех сил упирался в землю, пытаясь выкарабкаться. Коленями и носками сапог он цеплялся за податливое тело застреленного фашиста, заталкивая его в глубь поленьев и за счет этого продвигаясь назад. Ткань телогрейки затрещала от усилий замкомвзвода.
   – Тише… тише ты… обмундирование мне порвешь… – осаживал его Аникин. Наконец совместными усилиями он извлекся наружу.
   – Погоди… – Аникин, дыша в голос, бессильно замер, повалившись навзничь. – В себя прийти… надо…
   – Вы ранены… – Липатов, припав на колено, склонился над ним.
   – Не ранен… – отмахнулся, приходя в себя, Андрей. – Но кадык он мне чуть не вырвал… Здоровый, гад…
   – У вас живот весь в крови… – с беспокойством произнес Липатов, оглядывая залитый бурым низ телогрейки.
   – Это не моя… – медленно поднимаясь, ответил Андрей. – Это вот его…
   Он мотнул головой в сторону развороченной поленницы, из которой торчала грязная мертвая рука.
   – Похоже, телогреечку все же придется менять… Ладно что ты мне, Липатов, рукава чуть не оторвал, а теперь… попробуй отстирай…
   – Так я ж… – виновато развел руками Липатов. – Я ж… Только гляжу, вы сцепились с фрицем, я к вам, а тут как громыхнет…
   Посредине того места, где только что находились аккуратные штабеля дров, зияла дымящаяся воронка.