Пустая комната, полуосвещенная резким светом настольной лампы, стоящей поодаль от мертво мерцающего монитора; Марина уже одна; пальто накинуто на плечи. Молча, неподвижно и отключенно она сидит перед монитором и пристально, не мигая, всматривается в работающий вхолостую экран. Курит. Внезапно монитор оживает, и Марина заметно вздрагивает, словно просыпаясь - словно она, оказывается, спала с открытыми глазами. На экране лицо старика. - Ничего нового я вам не скажу, - дребезжащим, немощным фальцетом произносит он. - Мне и самому-то все слова надоели... Да. Никогда в жизни я не жаловался. Стыдно было жаловаться... не по-нашенски... Потому что все муки мы принимали - ради чего-то! Понимаете? А теперь - ни для чего. Ни для чего, - он вдруг закашливается; долго, надсадно перхает, прикрываясь коричневой морщинистой ладонью, на которой не хватает двух пальцев. В уголках его выцветших глаз проступают слезы. - Да. Никогда не жаловался. Работал, воевал, снова работал... Строил, строил для Родины... - его лицо передергивается от отвращения. - И было... было же чувство, что, если вовсе уж припечет, если сволочь какая-нибудь вовсе уж распоясается - есть, кому пожаловаться. Сталину письмо написать, или Ворошилову... Да. И вы мне не говорите, - вдруг надорванно выкрикивает он, - что они были людоеды какие! Ну, людоеды! На то и государство! Оно требует, оно и дает. Коли оно тебя не съест, ты за ним, как за каменной стеной! А теперь каждый каждого съесть норовит, каждый сам по себе, что сегодня надыбал - то на сегодня и твое, а потом хоть трава не расти... и государства - нету. И будущего нету. Только сами там для себя в Кремле своем бубнят, бубнят кто чего не попадя... в Думе в этой бу-бу-бу... - молчит, вытирая уголки глаз суставом указательного пальца, потом глядит в камеру с какой-то запредельной укоризной. - Вы, журналисты, меня, уж конечно, в эти... в руссофашисты запишите. В красно-коричневые какие-нибудь. Будьте прокляты. Время его еще не истекло, но он встает, отворачивается - Марине становится видна истертая едва не до сквозного свечения спина его двадцатилетней давности зимнего пальто - и отходит от камеры, надсадно кашляя. И монитор отключается, снова бегут по нему бестолковые суматошные полосы. Марина вспоминает про дымящуюся в пальцах сигарету. Стряхивает в пивную жестянку длинный хвостик пепла, затягивается и гасит сигарету. Кипятит чай в большой кружке. Когда она пытается засыпать в кипяток заварку, половина просыпается мимо. Марина аккуратно сгребает сухие чаинки в ладонь, стряхивает их в дымящуюся кружку. Потом, в ожидании, рассеянно перебирает неаккуратной стопкой лежащие на столе журналы. Они тут для всех. Кто что принес - неизвестно. Общенародное достояние. "Плэйбои" на русском и английском, "Космополитэн"... Марина наугад листает один - какие-то сногсшибательные моды, лощеные мужчины и женщины с бокалами чего-то алкогольно импортного в холеных, оперстненных руках, рекламы автомобилей, яхт... Монитор оживает. Женщина лет сорока. Долго, долго смотрит в камеру, не зная, что и как сказать, лицо ее судорожно подергивается. Поправляет шарф нервно, потом вдруг снимает шапку, неловко комкает ее. Шапка и плечи пальто припорошены снегом. Идет драгоценное время. И вдруг женщину прорывает наконец. - Господи!.. Растишь, растишь сыночка, ночей не спишь, - голос клокочет от едва сдерживаемых слез, - ведь ни одна же сволочь не поможет, ни одна. В поликлинику сходить, врача вызвать - и то с работы отпрашиваться каждый раз... унижаться, унижаться, клянчить, умолять... а везде рожи, рожи!! Если у вас такое трудное семейное положение, вам следовало повременить с ребенком... - злобно передразнивает она кого-то. - А как вырастишь оказывается, и ты им должен, и ребенок твой им тоже должен! Иди-ка, мальчик, сюда, мы тебя на смерть кинем! И хоть бы война,- она даже в грудь себя ударила рукой, в которой скомкана шапка, - хоть бы впрямь напал на нас кто - сама послала бы, перекрестила и послала, правда! Нет! Куда там! Они наверху у себя все делят чего-то, который год поделить никак не могут... а детей убивают! А потом их как шилом в жопы их толстые кольнут и начинают извиняться перед убийцами; ах, ошибочка вышла, мы хорошие, не оккупанты мы! Мы вам к завтрему еще два завода бесплатно построим - только вы уж убивайте нас поменьше, пока мы вам их строим... И стоят, жопастые, как ни в чем ни бывало, ручки друг дружке пожимают... Изображение отключается. Марина некоторое время сидит неподвижно. Потом, как слепая, почти на ощупь, выбирается из операторского кресла, идет к столу, на котором остывает ее чай. Пьет. Монитор оживает, и Марина с кружкой в руке бросает к креслу. Она так ничего пока и не решается стирать. Все записывается подряд. Интеллигентного вида человек лет сорока или чуть старше. Прямо смотрит в объектив. То ли он немного пьян, то ли просто взвинчен до предела. - Думаю, все это видят, не я один. Но как-то стыдятся всерьез признать... взглянуть правде в глаза. Вся шваль, все подонки, все ублюдки неописуемые поперли в гору. Все они выиграли... Ворье, мафия, кстати, наполовину состоящая из бывших партийных бонз - все они процветают, понимаете? Это их время. Причем заметьте... чем безнравственнее человек, чем подлее - тем больше ему удачи. Он свой, а время чувствует, кто для него свой - и помогает своим. А кто с совестью... тот - аутсайдер, тот - обречен. Задумывается, глядя куда-то ниже экрана, потом улыбается горько. - А главное - пошлость. Во всем, везде... И пошлость-то какая-то необъяснимая, сатанинская... Тотальная. Будто одурели все в одночасье. Будто не было у них великой культуры. Будто не с чем сравнивать, опять все с нуля... Пошлость - это же не только искусство, это мировоззрение, это стиль жизни... Человек на экране поднимает глаза. Может, снова думает о чем-то. Затем, словно спохватившись, продолжает: - Нет, нет, я не хочу сказать, что старое зло было лучше. Ведь я боролся с ним... как многие из моего поколения. Но вот тут-то и загадка. Старое зло победили, а на его месте тут же новое выросло, да еще какое! Вот поэтому я и говорю, что само время подлое, предательское - оно обмануло людей в самом святом, в самых сокровенных ожиданиях. Помните, в "Апокалипсисе" дух подмены есть дух Антихриста. Но только причина, - он понижает голос, может быть, в нас самих? Это как пластинка с царапиной, она вращается и с каждым оборотом повторяет свой скрип. И вроде музыка прекрасная записана на ней - а не послушать. Может, и в нашей душе, в генных каких-то глубинах, сидит эта царапина... Бог весть, кто ее поставил и когда - а всю музыку испортил... Время истекло, и камера отключается. Марина закуривает неверными движениями, потом встает; начинает медленно, потом все быстрее, ходить из угла в угол тесной комнаты. В свете лампы отчетливо видны волокнистые потеки дыма, вихрящиеся вслед за нею в темном воздухе.
   Лютая пустыня улиц ночного города. Изредка горят тусклые фонари - все-таки это не окраина, центр. Безлюдье. Ветер едва не валит с ног. Почти бегом, то и дело оскальзываясь, Марина спешит к остановке. Заворачивает за угол и шарахается: она вылетела прямо на двух пьяных. Один едва стоит, упершись обеими руками в стену и громко икая, другой еще что-то соображает, пытается его поддержать, бормочет что-то громко и невнятно: - Ну, Колян, ну... Ну совсем уже, что ли? - замечает Марину. - О! Колян, бабу хочешь? Баба пришла! Иди сюда, штучка! А ну иди, кому сказал! Марина бежит на другу сторону улицы. Мужик пытается ее преследовать, но падает и долго ворочается посреди прометенной поземкой пустынной, мертвой мостовой, что-то угрожающе бормоча.
   Стараясь двигаться совершенно беззвучно, не звякнуть ключом, не шаркнуть ногой, Марина, одной рукой держа для подсвета зажигалку с трепещущим язычком синеватого умирающего пламени, открывает дверь квартиры. Входит. С бесконечной осторожностью раздевается, стаскивает окоченевшими руками сапоги. - Ы! - зовуще раздается из темного дверного проема. Марина, словно ее кинула невидимая катапульта, бросается туда - зажигалка едва не гаснет. Видно, как Марина падает на колени возле постели, обнимает лежащего. - Ты почему не спишь, Сашенька? Ты почему не спишь? Сон - лучший доктор... Ты что, за меня волновался? - в горле у нее клокочет, но даже в сумраке чувствуется по голосу, что она улыбается. - Глупый, глупый, ну какой глупый! Ничего со мной не может случиться плохого. Я же у тебя храбрая, я у тебя шустрая! Я все смогу, Сашенька, все-все, - и целует его, целует. Я тебя вылечу. Вот увидишь. Мы опять поедем на озера... Вот увидишь... почти всхлипывает она, улыбаясь. Заклинает. Себя? Судьбу?
   Со скрежетом катит по рельсам битком набитый трамвай. В свете редких, тусклых ламп вагона - лица людей, которым не для кого притворяться сейчас, и вся усталость душ как на ладони. Мелькают за обледенелыми стеклами заборы и корпуса заводов промышленной зоны. Остановка. Разъезжаются, судорожно дергаясь, перепончатые двери. Никто не входит, никто не выходит. Снаружи, у каких-то ворот, под фонарем - неподвижная, молчаливая толпа. Все молчат, и только пар от множественного дыхания курится над серыми, съеженными, сгорбленными фигурами. Марина едет с закрытыми глазами. Ей не хочется ничего видеть. Грохоча, захлопываются двери, и трамвай, надсадно завывая, трогается. Истошно визжат по рельсам колеса.
   Марина останавливается у темного входа. Секунду смотрит на роскошную, запертую сейчас дверь, озирается на уличную пустыню слева, потом на уличную пустыню справа. Нащупывает звонок на стене возле двери, звонит. Ничего не происходит. Она звонит снова. Щелкает переговорное устройство, и заспанный мужской голос произносит: - Кого там? Марина несколько секунд молчит, губы ее чуть шевелятся, словно она примеривает слова ответа - и не находит нужных. Черный ночной ветер топорщит воротник ее пальто. Потом Марина говорит: - Уборщица. Дверь щелкает. Переговорное устройство говорит: - Заходи, киса...
   Презентация вчера, по всей видимости, удалась на славу. Сверкающий туалет, и по размерам, и по антуражу напоминающий дворец, заблеван и загажен. Марина в рабочем халате поверх ее обычной одежды, со шваброй в одной руке и ведром, через край которого свешивается тряпка - в другой, стоит и оглядывает эту роскошь. Рядом с нею - дюжий парень в соответствующем его работе стандартном костюме современного вышибалы, из кармана пиджака торчит антенна телефона. Он хлопает Марину по плечу, весело скалится: - Ну, приступай. Я на пост. А захочешь после душ принять - подходи... - и добавляет со значением. - Я провожу. Уходит. Некоторое время Марина продолжает озираться, потом прикрывает глаза. Несколько раз делает глотательные движения - ее мутит. Потом решительно встряхивает головой и принимается за работу. Она уже покончила с полом и перешла к писсуарам, когда откуда-то издалека раздается шум, несколько вскриков, отдаленный щелчок, похожий на одиночный выстрел. Марина секунду прислушивается, потом, выронив швабру, бросается к двери из туалета. Пробегает через холл с зеркалами, раковинами и электрополотенцами, через две ступеньки поднимается по короткой лестнице, осторожно высовывается из-за тяжелой темной портьеры, прикрывающей спуск к туалетам. Зал, где вчера царило веселье. Несколько человек в масках, с короткими дубинками в руках деловито и профессионально, в полном молчании, крушат все, что только можно сокрушить. Охранник, каких-то полчаса назад приглашавший Марину в душ, лежит возле входной двери - то ли оглушен, то ли мертв. Не помня себя, Марина падает за портьерой, сжимается клубочком - а из зала, уже невидимого ей, продолжает доноситься хруст, звон, грохот, быстрые шаги по битому стеклу... Потом голос: - Шабаш, линяем! Коротко топочут несколько пар ног, и слышно, как взвывает, резко стартуя с места, автомобиль возле сокрушенного входа. Потом - тишина. Марина медленно встает. На деревянных ногах подходит к лежащему. Наклоняется, протягивает руку, отдергивает, протягивает снова. Ей жутко. Трогает пульс охранника. Потом вскакивает, начинает метаться - в поисках телефона. Находит его в вестибюле перед залом, набирает номер, а сама глаз не может оторвать от большого листа, прилепленного скочем к исковерканной внутренней двери, на котором нарочито коряво, как бы по-детски, написано: "Прежде чем шампузу дуть - надо ПАПЕ отстегнуть! Привет от ПАПЫ!" И зачем-то - шутки ради, вероятно - пририсовано сердечко, пронзенное стрелой. - Милиция? - едва проталкивая слова сквозь гортань, произносит Марина. Это милиция? Нападение... вооруженное нападение! Адрес? Сейчас... - она лихорадочно ищет визитку, полученную вчера от Ольги. - Сейчас... сейчас... Тут человек... еще живой!
   И снова скрежещет трамвай. Изморозь и наледь на окнах напитаны светом, но только в проталины видно то, что снаружи -отдельные фрагменты улиц, машин, лиц. Тягомотный калейдоскоп. Стоящий рядом с Мариной высокий старик с трясущейся головой вдруг наклоняется и спрашивает Марину: - Вы не находите, что люди просто устали жить? То есть вообще. Человек устал жить... Он требовательно смотрит на Марину, ожидая ответа. - Да-да... Может быть... - отвечает Марина с отсутствующим, уже совершенно не от мира сего с лицом. Похоже, она не очень-то понимает, о чем ее спрашивают.
   Марина звонит в дверь. Ей долго не открывают, но она не повторяет звонка просто прислушивается, стоит смирно. Наконец внутри начинает долго звякать отпираемый неловкой рукой замок, дверь открывается - и перед Мариной оказывается старая женщина с добрым лицом. Секунду она подслеповато всматривается Марине в лицо, потом расплывается в улыбке: - Мариночка! Мариночка, родная вы наша! Да проходите скорей, вы же замерзли совсем... В таком пальтишке на ветру на этом... Проходите, проходите... Марина, улыбаясь в ответ, входит в коридор квартиры. Женщина, отступив на шаг в сторону, пропускает ее - чувствуется, что она ходит едва-едва, что-то серьезное с ногами. Но радость ее неподдельна. - Век буду Бога молить за вас, Мариночка! Владик, - повысив голос, кричит женщина, - Владик, кто к нам пришел! - Как он? - спрашивает Марина, расстегивая пальто. - Хорошо, Мариночка, хорошо. Как приехал, госпитализировать хотели, но вы же знаете его, уж такой упрямец, такой упрямец... отказался наотрез. Сидит, читает что-то... Живой, живой! - слезы наворачиваются у нее на глаза. - А я проведать вас зашла, - говорит Марина с улыбкой и вынимает из сумки одинокое зеленое яблоко - все, что она смогла себе позволить. - Я узнавала, на второй день немножко фруктов уже можно. - Чаю сейчас поставлю, - отвечает женщина. - Только вы не стесняйтесь, чаю у нас много! Мариночка... - она вдруг порывисто берет руку Марины и, прежде чем та успевает понять, что происходит, неловко целует ей ладонь. - Ну что вы, Оксана Петровна, что вы... - бормочет Марина, пятясь. - Век за вас буду Бога молить, спасительница вы наша... Век... Владик, сынок, - кричит она, - Мариночка пришла!
   Владислав и Марина сидят друг напротив друга на кухне - там теплее. Горит духовка - спасительное эрзац-отопление городских квартир, и крышка ее открыта настежь, поэтому по тесной кухне перемещаться мимо газовой плиты приходится с осторожностью. Мама Владислава - счастливая улыбка так и не сходит с ее лица - по-утиному переваливаясь, ставит посреди стола блюдце с парой бутербродов и, потрепав сына по голове, а потом - проходя мимо, легонечко проведя ладонью по плечу Марины, уходит из кухни. - Ой, Владик, прости, - вдруг будто вспоминает о чем-то Марина. - Можно, я позвоню коротенько? - Конечно, звони, - он говорит тихо и глухо, и сидит, сгорбившись. Он еще очень слаб. Марина набирает какой-то номер. Никто не отвечает. Со вздохом она вешает трубку. Некоторое время они молчат. - Владик, - тихо спрашивает Марина, - все-таки зачем ты?.. Она не договаривает - но он понимает ее с полуслова. Чуть медлит с ответом. - Надоело унижаться. Не могу больше... Все время, все время... Осточертело. - Но ведь... Владик, не только это... - А помнишь, - вдруг говорит он, - как мы начали заниматься синдромом длительного унижения? И коммуняки нам тут же по рукам: а ну, кыш! Идеологически вредная тема! - Помню... - тихонько говорит она. - Меня потом полгода в комитет таскали: кто вас надоумил? Как вам это в голову пришло? Кто особенно активно работал с вами над этой надуманной, высосанной из пальца проблемой? И вот смотри: коммуняк как бы и нет давно, а длительное унижение... никуда не девалось. С нами навсегда... Пауза. - Ты не говорил... - Еще бы. - А меня почему-то не таскали... - У-у! Я тебя так отмазывал... Только язык мелькал, -усмехается. - Знаешь, первый раз в жизни врал с удовольствием. Пауза. - И не рассказывал мне ничего... - говорит Марина. Пауза. - Вот потому и кажется, что в мире царит зло, - говорит Марина. - Оно бьет в глаза, а добро незаметно... даже когда есть что рассказать - не рассказывают, стесняются... почему ты мне сразу не рассказал? - Добро - это как воздух. Дышишь и не замечаешь... естественное дело. А вот когда воздух откачивают - сразу становится понятно, что чего-то не хватает, - чуть медлит. - Я задыхаюсь, Мариш, и ничего не могу с этим поделать.
   Мама Владислава сидит на диване в комнате - скромной, нормальной комнате не вкусившего ни Сталинских премий, ни иностранных грантов ученого, в которую почти ничего и не помещается, кроме книг. С кухни слышится неразборчивое журчание разговора. Почти монолога. Мама медленно перебирает какие-то старые фотографии. Вот Марина и Владислав, совсем молодые, в компании сокурсников - все смеются, кто-то поставил кому-то рожки. Вот та же компания на набережной какой-то реки. А вот Марина и Владислав вдвоем; молодые, молодые - и даже как будто бы счастливые... Мама натужно, немощно встает и ковыляет к шкафу. Достает маленький стаканчик и склянку "валокордина". Капает себе - долго капает, капель сорок. Разбавляет водой из графина и выпивает. Потом возвращается к дивану, вытирает глаза носовым платком и смотрит фотографии дальше.
   - Культура - говорит Владислав, - это совокупность ненасильственных методик переплавки естественных, то есть животных, желаний и ощущений в так называемые человеческие, то есть по отношению к простому выживанию как бы лишние. Умирание культуры - это ситуация, при которой такая переплавка начинает давать сбои. Сейчас модно стало, - он отщипывает гомеопатический кусочек яблока, - модно стало... - жует. - Вкусное-то какое! Маринка, как ты выбирать умеешь... Я вот всегда принесу что-нибудь чуть сочнее ваты... Модно стало пудрить людям мозги тем, что не нужна нам никакая идея. Дескать, все нормальные страны живут безо всяких идей, и припеваючи живут. А всякая идея, дескать - это национализм. Двойная ложь и двойная подтасовка. Во-первых, без идеи в состоянии жить только те страны, которые плетутся в цивилизационном кильватере. Страны, которые суть становые хребты цивилизаций - без идеи не стоят. Не выдерживают напряжений. А во-вторых, национальная идея - это отнюдь не всегда националистическая идея, а просто-напросто основная ценность... сверхценность... данной культуры. Отними у американцев веру в то, что они самые умные, самые сильные и самые богатые - они развалятся, как Союз развалился без веры в коммунизм. Потому это свое состояние они будут охранять до последней капли крови и до последнего доллара. А наша идея... это не имеющая никакого отношения к национальной принадлежности, абсолютно, так сказать, космополитичная... Формулируется она так: не хлебом единым. Помнишь, был такой фильм с Ив Монтаном: "Жить, чтобы жить". Так вот наша культура вся выросла из того, что мы живем не только для того, чтобы жить, а для некоей более высокой цели. Из этого, конечно, и все наши скачки и выкрутасы... Но как только цель исчезает - наши методики переплавки животных желаний в человеческие оказываются несостоятельными. Как бы за бортом. - Ты будешь писать об этом? - тихо спрашивает Марина. - Зачем? - пожимает плечами Владислав. - Кто это понимает, тот это и так понимает, ничего особливо нового я не говорю... А кому это до лампочки тому и останется до лампочки. - Ну нельзя так, Владик... Что ж ты руки-то опустил... на себя не похож, честное слово! Держаться надо! Он молчит некоторое время. Откусывает еще крошку яблока. Тщательно жует. - Не для кого, - тихо говорит он и вдруг вскидывает на Марину беззащитные, несчастные глаза. Марина опускает взгляд. - Мариш... вчера ты про беду... правду сказала - или... или соврала? Чтоб меня... оттуда выволочь? - он говорит теперь совсем иначе. Куда делись четкие, долгие, выстроенные фразы, куда делся ровный тон. Он выдавливает теперь каждое слово, словно каждое - шаг над пропастью, и на каждом можно упасть. Теперь Марина долго молчит. Она тоже не знает, что сказать. Потом, напряженно разглаживая клеенку ладонью, произносит: - Я еще не знаю. Только... Владик. Владик. Владик, - ее будто заклинило, она не в силах перестать произносить его имя. Наконец переламывает себя. Я тебе никогда не говорила неправды. Ты ведь знаешь? - Знаю. - Вот и вчера не говорила, и никогда не буду. Ты это, пожалуйста, помни... А теперь - мне пора. Я ведь по пути... Зашла узнать, как ты себя чувствуешь. - Я чувствую себя очень хорошо,- говорит он. - Благодаря тебе. Она улыбается ему нежно-нежно. И смущенно. И они оба, не сговариваясь, почти хором говорят друг другу: - Спасибо.
   Погода сменилась; сыплет снег, да такой, что в двух шагах не видно ни зги. Вся в снегу, Марина поспешно идет по улице. Мимо, скрежеща, дергаясь, проползает во мгле трамвай с сугробами на крыше и заледенелыми бельмами окон.
   Очередная приемная и очередная секретарша - на этот раз в белом халате. - Вам было назначено? - спрашивает она Марину. - Нет... - нерешительно отвечает та, - но... мне очень нужно с ним поговорить. - Вы хотите записаться на прием? Это внизу. - Нет. Мне просто нужно поговорить. - Доктор Роговцев сейчас очень занят. У него сеанс. - Можно подождать? Секретарша оценивающе смотрит на Марину, потом чуть поджимает губы, говорит с ощутимым презрением: - Ждите. Марина аккуратно усаживается на краешек стула в углу. Но через несколько минут не выдерживает: - Простите, а что за сеанс? - Психокоррекция, - не поднимая головы, не отрывая глаз от какого-то романа, роняет секретарша. - А можно... послушать? - через несколько секунд спрашивает она. Секретарша все-таки поднимает глаза. - Милочка моя, - говорит она, - участие в сеансах денег стоит. - Я не буду участвовать. И совсем не помешаю... Только пять минут послушаю. Секретарша снова смотрит на нее испытующе. И снова чуть поджимает губы: - Можете чуть-чуть приоткрыть вот эту дверь. Только ни звука! И только пять минут. Ей приходит в голову, что так они могут получить еще одного клиента. Косвенная реклама. Марина совершенно беззвучно приникает к чуть приоткрытой двери. - Вы все здесь совсем не потому, - слышится хорошо поставленный, уверенный мужской голос, - что чем-то больны или у вас случилось какое-то трагическое событие. Просто у вас затруднена адаптация. Время изменилось, а вы - нет. И подсознательно вы не хотите меняться. Вам кажется, что хотите, что очень хотите - но на самом деле, в глубине души, вы цепляетесь за старый образ мира. Пока вы не откажетесь от него окончательно - вас будут преследовать несчастные стечения обстоятельств, фатальное невезение, неумение общаться с людьми... Вы будете выпадать из потока живой, манящей, и действительно прекрасной жизни, которая бушует вокруг, но куда вам покамест нет доступа, нет пути. Все зависит только от вас самих. Понятно? - Да! Понятно! - отвечает нестройный хор мужских и женских голосов. В щелку Марина видит кабинет, где происходит сеанс. Рослый, представительный человек в безупречном костюме стоит к ней спиною, время от времени принимаясь расхаживать взад-вперед перед рядом стульев, на которых сидят несколько человек - и, когда он оборачивается в профиль, становится видным его резкое, сильное, волевое лицо. Военный врач. Бывший. - Сейчас мы поиграем в одну игру... Это специальная ролевая методика, так что прошу отнестись к ней серьезно и отвечать с полной искренностью. Он делает паузу. - Представьте, что к вам приходит... ну, например, дьявол. И предлагает стать... ну, хотя бы президентом. Или даже... Маяковский, кажется, считал, что он президент Земного Шара. Вот, президентом Земного Шара. Что вы ответите дьяволу? Ну, вот вы? Молодая некрасивая девушка в свитере и джинсах. - Я бы сказала... не уверена, что справлюсь. - Так, - трагично констатирует Роговцев. - Неверно! Это, пожалуй, самый плохой ответ из возможных! Почему? Кто скажет? Молчание. - Вы должны быть в себе уверены! - резко говорит Роговцев. - Что бы ни случилось - вы должны быть в любой момент уверены, что справитесь с ситуацией к своей пользе. Хорошо, это мы с вами подкорректируем на аутотренинге... Вы? - к пожилому, стертому и нескладному мужчине. Старый черный костюм висит на нем мешком. - Я? - тот совсем теряется. Озирается, как двоечник, ждущий подсказки. Да ну его... еще убьют. Желающих-то, наверно, много... - Так. Вы очень трепетно настроены к себе. Разве вам не хотелось бы рискнуть? Здоровый элемент риска украшает и обогащает жизнь! Пожить так, как даже короли не смеют мечтать? Вся планета у ваших ног! - Да ну ее, планету эту! - уже решительно говорит мужчина. - Толку-то с нее? На кой ляд она мне сдалась? Головная боль одна... - Так. Понял вашу мысль. Вы? - к женщине, чем-то неуловимо похожей на Марину. - Я бы с дьяволом ни о чем говорить не стала, - секунду помедлив, решительно отвечает она. - Ни о чем и никогда. И... простите, Анатолий Борисович, это не Маяковский, а Хлебников. И не президентом Земного Шара, а председателем. Тогда у нас президентов еще не насажали ни одного, потому и слово было не в ходу. - Так... - психотерапевт смотрит на нее, как на пустое место, и даже не утруждает себя оценкой ее ответа. Сразу переходит к следующему пациенту тощему, всклокоченному, прыщавому парню, одетому, впрочем, как требует молодежная мода. - Вы? Тот задумчиво оттопыривает нижнюю губу. - Я бы для начала спросил, какой там оклад... Врач хлопает в ладоши. - Идеально! Вот по-настоящему конструктивный информационный обмен с миром! Извлечение выгоды из ситуации - это и есть овладение ситуацией! Ведь вы же все хорошие, добрые, честные люди, так? Мы это выяснили еще на первом занятии! Значит, если вы сумеете делать себе хорошо, для всего мира это будет только хорошо! Вы не только имеете право любыми средствами заботиться о себе - вы просто обязаны это делать! А теперь с вами, - вновь поворачивается к женщине, похожей на Марину. - Зачем вы помните, что это Хлебников? Женщина растерянно пожимает плечами. - Не знаю... помню, и все. - Так не бывает. Человек - существо разумное, и бесцельно он не делает ничего. Если помните - значит, вам это для чего-то надо. Давайте, друзья, попробуйте сами понять, для чего это нашей уважаемой Александре Ильинишне. Ну? - Самоутверждается! - Сублимируется! - У нее с этими стихами связан первый школьный роман! - Покрасоваться хочет! Надо же чем-то привлекать к себе внимание! Женщина вскакивает. - Оставьте меня в покое! Я просто помню, и все! Безо всякой пользы! Ни для чего! Для Хлебникова! - Н-ну ладно, - говорит Роговцев. - Сядьте и успокойтесь. Теперь усложним игру. Разобьемся на пары, на искусителей и искушаемых. Потом они поменяются ролями. Искуситель должен попытаться уговорить искушаемого стать президентом, - он напирает на это слово, - Земного Шара, если искушаемый этого не хочет. И он должен уговорить его не становиться президентом, - он опять подчеркивает слово, - если искушаемый этого хочет. Поняли? Марина совершенно беззвучно притворяет дверь и уходит обратно в угол. Смотрит в окно. Секретарша невольно поднимает на нее взгляд. - Удовлетворены? - Вполне, - говорит Марина, не оборачиваясь к ней. Секретарша поджимает губы и углубляется в чтение. Идет время. Ветер на улице, видимо, ослабел, нахлобучив на город серые низкие тучи - и валит снег. Дома напротив едва видны сквозь плотную завесу летящей, рвано клокочущей белизны. Завывая на разгоне, проплывает под окном переполненный троллейбус с крышей, полной снега. Спешат по тротуарам заснеженные люди. Проглядывает сквозь снегопад сигнал светофора на углу; вот зажигается красный. - Простите, можно от вас попробовать позвонить? - спрашивает Марина. Секретарша, не поднимая головы, кивает. Марина набирает какой-то номер. Долго ждет, но кроме гудков, не отвечает никто.