Ворона, сидевшая на столбе, опять орала во всю глотку и Красюк опять материл ее: не накаркала бы, сволочь!
Сизов молчал. Шел и думал о том, что все получалось по Плонскому. Ему, впрочем, разыграть эту комедию вместе с Дубовым ничего не стоило. Даже узнать о том, что Красюк собрался бежать, было нетрудно: парень верняком сболтнул кому-то о своем намерении, а стукачей среди арестантов всегда хватало. Вот если Красюк начнет сманивать Сизова золотишком, тогда придется признать, что Плонский - поистине гений: так все предусмотреть рядовому служителю Фемиды не под силу.
Все было как в прошлый раз. Так же верещали сойки, кричали ореховки, барабанили дятлы. И лес стоял застывший в безветрии, словно ждал чего-то. Казалось, что и медведь появится из кустов. Но возле сваленной в кучу проволоки хлопотал только полосатый бурундук, который, завидев людей, мгновенно исчез.
- Все, передых! - заявил Красюк и повалился на землю. Полежал, глядя в небо и выдал: - Дальше не пойду.
- Что, так и будешь лежать?
- У меня своя дорога.
Сизов молчал, вспоминая прозорливца Плонского.
- Чего молчишь?
- Думаю.
- Как меня сдать?
- Дурак ты, Юрка. Бежать собрался? Так пропадешь ведь.
- Я бывал в тайге. Даже и один. Не пропал.
- Сидел на одном месте. Да еще с оружием. Ждал, когда тебя спасут.
- Ты откуда знаешь?
- Сам же трепался.
- Я тебе этого не говорил.
- Другим рассказывал. Хвастался, как сидел на золоте. Знал, что тебя обязательно будут искать.
- Все равно. Раненый был. И жратвы никакой. А не помер.
- Теперь, как я понимаю, ты собираешься не сидеть на месте, а идти по тайге. Это, скажу тебе, не одно и то же. Пропадешь.
- А если с тобой? - спросил Красюк. В точности так же спросил, как вчера заместитель прокурора. Даже интонация похожа.
Сизов засмеялся.
- Чего регочешь?
- Вспомнилось кое-что.
- Так идешь со мной?
- В бега? Не резон. У меня срок небольшой.
- Слушай, Мухомор! - Красюк, все это время рассуждавший лежа, не отрывая глаз от скользивших в небе стрижей, вдруг резко вскочил. Здоровенный, навис над Сизовым, сидевшим на земле. - Ты же умный мужик, чего придуриваешься? Понимаешь ведь: если зову, значит, не задаром.
- Опять про свои воровские шмотки?
- Сколько тебе говорить: не вор я! Было в молодости, баловался. Потом завязал. Никто и не знает об этом. Даже в охране работал. Золото возить доверяли.
- За которое ты и сел.
- Дурак был.
- А я что говорю? - засмеялся Сизов.
- Не цепляйся. Самородок я нашел. Думал, повезло, а он оказался из тех, что разбросало при аварии. Ну и сам понимаешь...
- Слышал. Вертолет разбился, все погибли, и ты один героически отражал нападения медведей, которые хотели то золото украсть.
- Больно много ты знаешь! - опять насторожился Красюк.
- Так ведь в газетах писали. И самому трепаться надо было меньше.
- Я ж не помню...
- Ты не помнишь, а люди запомнили. Речь-то не о дровах - о золоте... Ну, ладно, хватит языки чесать. - Сизов тоже поднялся. - Давай грузи на носилки да пойдем.
- Погоди. Там, где вертолет грохнулся, золотишко осталось, не все тогда нашли.
- Припрятал, значит?
- Неважно.
- Очень даже важно. Искать разбросанное - все равно, что старателем работать. Вдруг там ничего нет?
- Есть. Я знаю.
- Много?
- Все наше. Если через тайгу проведешь, разделим по-честному.
- Пополам?
- А, черт с тобой, пускай пополам. По десять кило, хватит обоим.
Сизов помолчал, делая вид, что раздумывает над предложением, потом поднял топор, сунул себе за пояс, а веревку бросил Красюку.
- Возьмем, пригодится.
Они нырнули в гущину подлеска, долго продирались сквозь кусты, перелезали через поваленные деревья, высоко задирая ноги в ломком сухом буреломе. Наконец вышли на звериную тропу, и Сизов двинулся по ней.
- Куда? - спросил Красюк. Пот лил с него ручьем. На щеке, от носа до уха, темнела широкая царапина.
- При беготне наобум можно остаться без глаз. По тропе легче идти.
Вокруг буйствовала таежная растительность. Повсюду стояли папоротники, огромные и совсем крохотные, взбиравшиеся на стволы и свисавшие с них гирляндами вместе с длинными бородами лишайников и петлями лиан. На прогалинах папоротники исчезали, зато появлялась масса цветов - розовая герань, белые недотроги, бледно-сиреневая валерьяна. Местами зонты цветов поднимались выше головы, и сочные стебли этих гигантов напоминали стволы молодых деревьев. Со склонов сопок, где лес был пореже, открывались другие склоны, пурпурно-фиолетовые от цветущих рододендронов. На открытых местах воздух гудел от оводов, и, спасаясь от них, приходилось снова нырять в чащобу.
Потом лес кончился, и они увидели перед собой болотистую равнину, поросшую редкими соснами и елями. Местами поблескивали мелкие озерца. На опушке тропу потеряли и пошли прямиком через осоку, рассчитывая найти другую тропу. Под ногами при каждом шаге выступала черная вода, медленно заполняла вмятины следов.
- Все, отдыхаем, - сказал Красюк, садясь на зыбкую кочку.
- Встань! - зычно заорал Сизов.
Красюк вскочил от неожиданности.
- Под такими кочками гадюки живут.
Сизов подошел к кочке, принялся шуровать под ней длинным суком. И почти сразу в траве мелькнула серая блестящая кожа. Змея куснула палку, застыла в настороженной позе.
- У, гадина! - заорал Красюк и, выхватив палку у Сизова, накинулся на гадюку.
Когда змея перестала извиваться, он зашвырнул палку, обессиленно опустился на кочку, снова вскочил, принялся оглядывать траву вокруг.
- Ну, ты даешь, Мухомор! Как узнал, что она тут?
- По запаху, - усмехнулся Сизов. - Сразу покойником запахло.
- Врешь!
- Конечно, вру. У нас нанаец проводником был, так тот, верно, по запаху змей находил. "Твоя не понимай, змея сырым пахнет".
- Вот тебе и дикарь! - удивился Красюк.
- Это мы в его понимании были дикарями. Ничего не смыслили в тайге.
- А ты откуда родом?
- А что?
- Орать больно здоров. Глотка луженая - позавидуешь.
- С Волги я, из Саратова.
- А я из Киева.
- Из самого?
- А что?
- Да ничего. В Киеве тоже разные люди живут.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Я и сам не знаю.
- Думай, прежде чем говорить! - с угрозой проворчал Красюк.
- Постараюсь...
Вечер застал их в густом лиственном лесу, где было много дубов, тисов и бархатных деревьев. Выбравшись к опушке, за которой поблескивала открытой водой болотина, они повалились в траву и, отдышавшись, вспомнили о еде.
- Если все знаешь в тайге, так хоть бы о жратве позаботился, - сказал Красюк.
Сизов засмеялся.
- Ты назначен старшим, тебе о ней и думать. Начальнику полагается заботиться о подчиненных.
- Ладно выламываться-то.
- Придется потерпеть до завтра. Я знаю эти места, ходили мы тут, руду искали. А сейчас надо подумать о костре. Собирай дрова, да потолще...
В поисках валежника они разошлись в разные стороны. Притащив очередную кучу веток, Сизов увидел, что Красюк обдирает и жует какие-то зеленые комли.
- Ты все-то подряд не ешь, - сказал Сизов.
- А чего? Мы эту штуку мальчишками все время ели. Пекли в костре. А то и так...
- Эту? - Бросив ветки, Сизов выдернул из охапки зеленых стеблей толстое белое корневище. - Ты знаешь, что это?
- Знаю. Мы из них дудки делали.
- Дудки вы делали вот из этого. - Он взял другой стебель.
- Так это то же самое.
- То, да не то. Одно - безобидный поручейник, а другое - ядовитый вех. Волчье молоко, животная скорбь, цикута...
- Ничего-о...
- Если бы ты хоть раз поел веха, мы бы с тобой уже не разговаривали. Гляди: у поручейника листья сложные, перистые, у веха - узкие. Смотри, не перепутай, отравишься.
- Ничего-о, - опять засмеялся Красюк. - У зэка брюхо гвозди переваривает.
- О Сократе слышал?
- Блатной, что ли?
- Древнегреческий философ. Этим самым был отравлен. Смотри не перепутай, - повторил Сизов. - А лучше ничего не ешь, не спросив.
- Жрать же охота.
- Терпи...
Они лежали на мягких ветках пихты, задыхаясь в дыму костра и все-таки наслаждаясь тем, что не зудели комары и мошки. Ночь опустилась быстро, словно на тайгу вдруг нахлобучили шапку. Где-то в чаще хохотал филин, душераздирающе кричали сычи. Откуда-то слышался тонкий голосок сплюшки, возносившийся все выше и выше: "Сплю-сплю-ю-ю-ю!" А им не спалось. Доносившиеся отовсюду непонятные шорохи наполняли душу тоской и тревогой.
Красюк смотрел в темноту и рассуждал о том, какой вкусной была утренняя лагерная каша. Потом начал вспоминать:
- Помню, когда еще билеты дешевые были, ездили мы с мамкой по Сибири. Названия станций какие-то странные: "Зима", "Слюдянка", "Ерофей Павлович"...
- Кто это, Ерофей Павлович, знаешь? - спросил Сизов.
- Рассказывали, будто, когда строили железку, нашли скелет человека. Рядом бутылка с золотым песком, зубило и молоток. И надпись на скале выбита: "Ерофей Павлович". Стало быть, это он и есть, который тут золото нашел.
- Оч-чень интересно. А о Хабарове что-нибудь слышал?
- Это который в Хабаровске жил?
- Три с половиной века назад он тут первый путешествовал. Тогда о Хабаровске еще не думали.
- Вот и я говорю: он тут первым все нашел.
Сизов рассмеялся. Потом спросил:
- А что еще запомнилось?
- Помню сопку с белой снежной шапкой. А внизу зелень и озера с синей водой. В одном вода молодости, в другом - мудрости. Грязь на берегу, а из нее головы торчат: люди лежат, лечатся. Опосля той грязи баб, говорили, запирать приходилось.
- Это еще зачем?
- Злые они были после той грязи, мужиков ловили. - Красюк потянулся хрустко. - Эх, теперича бы туды!..
- Да, много ты увидел, - серьезно сказал Сизов.
- Конечно, много. Потому и приехал сюда, что с детства мечтал.
Они замолчали надолго, думая каждый о своем. Сизов размышлял о том, какими выборочными бывают воспоминания у разных людей. Красюк верняком видел многое, а запомнил только это, соответствующее его жизненному кредо, - жратва, деньги, женщины. Это целая система ценностей, и ее никакими доводами не возьмешь. Система, даже самая ложная, не меняется от соприкосновения с другой системой хотя бы потому, что считает себя ей равной. Она может рухнуть только от собственной несостоятельности при испытании жизнью, трудностями.
Так они и уснули, ничего больше не сказав друг другу. Сизову приснилась дорога, узкая, извилистая, как звериная тропа. Впереди маячила красная сопка, совсем красная, словно целиком сложенная из чистой киновари. Он торопился к ней, боясь, что красота эта окажется обманчивой, цветовой игрой вечерней зари. Торопился и никак не мог выбраться из узкого коридора звериной тропы.
И Красюку тоже снилась дорога, широкая, как просека. Позади была тьма, а впереди маячило солнце, похожее на золотой самородок. Потом это солнце-самородок каким-то образом оказалось у него в сидоре. Он прижимал вещмешок к себе, но тот обжигал и выскальзывал из рук.
Он и проснулся оттого, что лямка, которую держал, подложив сидор под голову, выскальзывала из руки. Костер догорал, на листве соседних кустов дергались тени. Ветер слабо шевелился где-то высоко в вершинах деревьев, а рядом, возле самой головы, слышалось прерывистое сопение. Сразу вспомнилась змея, на которую он чуть не сел. Холодея от жути, Красюк сунул руку за пазуху, достал нож и, изогнувшись, выкинул руку за голову, туда, в темноту, в сопение. Почувствовал, как нож вошел в мякоть. Послышался не то вздох, не то удаляющийся стон, и все стихло. Дрожа всем телом, Красюк вскочил на ноги, выхватил из костра горящий сук и шагнул в ту сторону, где затих стон.
Слабый огонь почти не давал света, только рождал тени. В двух шагах была пугающая чернота, и он остановился, пережидая приступ страха. Что-то шевельнулось под близким кустом, и он наклонил сук, чтобы рассмотреть поближе. И вдруг беловатое пламя со звуком человеческого выдоха рванулось навстречу. Окатило холодным огнем и погасло. В ужасе Красюк выронил нож, отпрыгнул в сторону. И застыл, охваченный дрожью, не зная куда бежать в обступившей непроглядной темноте.
Тихий голос, прозвучавший за спиной, не успокоил, а вначале еще больше напугал:
- Чего ты прыгаешь?
Красюк не ответил, с трудом приходя в себя.
- Чего прыгаешь, спрашиваю?
Теперь он узнал голос Сизова, хотел что-то сказать и не смог.
- Это ясеница горит, не бойся. Выделяет эфирные масла. В безветрие они скапливаются и вспыхивают от огня.
- Зверь какой-то, - наконец, выговорил Красюк. - За горло меня... А я ножом...
- Ложись, утром разберемся.
- А если опять?..
- Ничего не будет, спи.
Красюк долго ворочался, поправляя разбросанные ветки пихты, наконец успокоился, но все прислушивался, не мог уснуть.
Пугающая темнота обступала тихо шипящий костер. Теперь из тайги почему-то не доносилось никаких звуков. Словно ее и не было, тайги, а только неизвестность, могильная пустота.
* * *
Проводив Плонского и Красюка с Сизовым, Дубов загрустил. Думал похмелье сказывается, - выпили-то вчера с зампрокурора немало, потом до него дошло, что дело в другом. Вот ведь как лопухнулся: самому надо было этим Красюком заняться, самому!
Правда, он не знал всего, того, например, что двух пудов золота в разбившемся вертолете недосчитались. Но разве трудно было сообразить? Красюк сколько-то дней сидел на том золоте. Один. Голодный и злой. Так неужто за это время ему ни разу в башку не стукнуло припрятать хоть немного на черный день? Красюк-то, без бинокля видно, жуликоватый. А вот не разгадал его...
Дубов потянулся в своем глубоком кресле, добротно сработанном зэками, хлопнул ладонью по столу, на котором еще лежала не убранная после вчерашнего закуска.
Не дотумкал! А ведь мог уломать Красавчика, снарядить его за тем золотишком. Может, и сам бы с ним пошел. Взял бы, скажем, отпуск на пару недель и - будто на охоту. Или заболел бы, или еще что-нибудь придумал.
Дубов достал из стола початую бутылку, налил в стакан, выпил залпом, как воду, сунул в рот толстый ломоть сырокопченой колбасы и вскочил, зашагал по кабинету из угла в угол.
Вчера, сидя в соседней комнате, он слышал весь разговор зампрокурора с Сизовым. Понял, какое дело затевается, и потому не стал кобениться, а сразу согласился отправить Красюка с Сизовым одних. А что, основание доверять у него полное: приволокли же Беклемишева с оружием, не сбежали. А ему, и верно, некого с ними послать. Разве что вольного, дежурящего у ворот, вчерашнего зэка Пешнева с его двустволкой?..
Мысль о ружье, которое он не далее как на прошлой неделе видел у Пешнева, живущего за речкой в доме для вольных, заставила остановиться. Что-то такое обещала эта мысль, какой-то интересный вывод.
Колбаса все не разжевывалась, это злило, мешало думать. Дубов выплюнул колбасу в ящик для мусора, поглядел в окно и, схватив фуражку, заторопился на улицу.
Зной висел над тайгой, плотный, оглушающий. Ворона на столбе все орала, чем-то недовольная. Дубову захотелось вернуться, взять карабин и свалить эту ворону, - надоела. Но сейчас не до того было. Он спрыгнул с крыльца, решительно направился к бараку зэков, но тут же вернулся, подозвал к себе Пешнева.
- Сбегай, позови Хрюкина.
- Какого Хрюкина?
- Ну, который Хопер.
- А-а, - сказал Пешнев и не двинулся с места. Идти куда-то, а тем более бежать по этой жаре ему не хотелось. - Так он же на работе.
- Сачкует, я его знаю.
- А ворота?
- Я посмотрю. Иди, скажи, чтобы быстро.
Хопер и в самом деле пришел быстро, Дубов даже не успел как следует все продумать для разговора с ним.
- Звал, начальник? - спросил Хопер, обмахиваясь розовой курортной панамкой, неизвестно откуда взявшейся в этом диком лесу.
- Почему не на работе? - сердито спросил Дубов. - Ты же мой актив, пример должен подавать.
- Так болен я.
- Чем же, интересно?
- Вот тут ноет, - прижал он ладонь к груди. - А еще тошнит.
- От самогона, небось? Где вы этот самосвал только берете?
- И голова кружится.
- А бок болит?
- Болит, начальник.
- Отлежал, небось.
- Обижаете. Ну, конечно, ваша власть... - заканючил Хопер и обиженно скорчил опухшую от сна рожу, сделавшуюся отнюдь не жалостливой, а смешной.
И Дубов рассмеялся.
- Сколько я отказников перевидал, и каждому хотелось морду набить. А глядя на тебя, у меня почему-то такого желания не возникает.
- Ну и слава богу. - Хопер открыто ухмылялся. - Это, наверное, от того, начальник, что, когда не болен, я работаю за двоих.
- А когда ты не болен?
Хопер почесал голову, надел панаму и ничего не ответил.
- А ну, пошли со мной.
В кабинете Дубов уселся в свое кресло, показал Хопру на стул напротив.
- Садись, угощайся.
- Благодарствуйте.
Хопер снял панаму, придвинулся к столу, взял ломтик колбасы, рассмотрел его со всех сторон и дурашливо вздохнул:
- Похмелиться бы, начальник.
- Все-таки похмелиться?
- Так ведь утром-то не пьют, а похмеляются.
- Так ведь день уже, - передразнил его Дубов.
- Да? - Хопер посмотрел на залитое солнцем окно и опять вздохнул: Жизня проклятая.
Он взял налитый наполовину стакан, понюхал водку, зажмурился и выплеснул ее себе в рот, как воду.
- Лихо. Сколько зараз можешь?
- Сколько дадут.
- А говоришь - болен.
Хопер искренне удивился.
- Это же лекарство.
- Лекарство, когда сто грамм, не больше. Вот я тебе столько и дал. Как, полегчало?
- Еще не понял.
- А я думал, ты понятливый.
- Так и есть, - быстро согласился Хопер.
- Догадываешься, зачем я тебя позвал?
- Догадываюсь. Все сполню, начальник.
- Хочешь, бригадиром назначу?
- Не. Бугру вкалывать надо, а у меня другие таланты.
Дубов внезапно вскочил, навис над столом, опершись о него руками.
- Слушай, Хрюкин, ты на меня обиды не держишь?
- Как можно, начальник?!
- Мы ведь всегда понимали друг друга, верно?
- Чего темнишь, Федор? - Хопер снизу вверх посмотрел на Дубова, ожидая, что скажет на такое обращение, которым давно не пользовался, и, помолчав, продолжил: - Говори, не тяни кота за хвост.
Дубов медленно сел, плеснул еще в стаканы.
- Давно ты меня так не называл. Думал, забыл уж.
- Я свое место знаю.
- Этим ты мне всегда и нравился...
- Да ладно, говори, что за дело, - нетерпеливо перебил Хопер.
- Особое...
- Провернем, не впервой.
- Если выгорит, получишь волю и вдоволь рыжевья.
- Ну...
- Где сейчас Красавчик с этим геологом, знаешь?
- Сам же отправил на новую вахту.
- Не дошли они, свернули с дороги. А куда?
- Куда, куда! - разозлился Хопер. Ему надоело крутиться вокруг да около. - На Кудыкину гору!..
- Именно на гору. Золото искать.
- Что?!
- Ты знаешь, за что Красавчик сидит?
- Знаю. За золото... На-адо же!..
Хопер сразу сообразил, что к чему. И так же, как недавно Дубов, удивился, что не допер сразу. Каким же дураком надо было быть Красавчику, чтобы сидеть в тайге на золоте и не припрятать чуток. И каким же идиотом надо было быть ему, Хопру, чтобы поверить сопливой трепотне Красавчика, не расколоть его тут, в бараке! А ведь мог, мо-ог!..
- В бегах они, вот что! А раз в бегах, значит, вне закона.
- В тайге-то любой вне закона...
- Значит, все понял?
- Понять-то понял, да ведь я на привязи.
- Они же сорвались. Куш-то больно хорош, стоит того. Два пуда чистейшего.
- Два пуда?!
Хопер вытер лоб панамой, которую в течение всего разговора мял в руках.
- Точно.
- Да-а!.. А где их искать, в тайге-то?
- Ты в географии рубишь?
- Разберусь, если надо.
Дубов вынул из стола и развернул жесткий лист географической карты, ткнул пальцем в середину зеленого пространства.
- Вот тут грохнулся вертолет с золотом. Он и сейчас там валяется, только без золота. А мы находимся вот тут. Гляди: отсюда то место - почти прямо на юг, километров сто двадцать. Если их выследить, дождаться, когда возьмут золото... Доходит?
- Ружьишко бы, - буркнул Хопер.
Он уже видел себя в засаде. Двое тащатся по тайге с тяжелыми сидорами... Брать их лучше ночью, когда уснут у костра...
- У Пешнева дома ружье на стене висит. А сам он тут у ворот стоит. Чего еще?
- Жратвы полный сидор.
Дубов вскочил, выкинул из шкафчика пустой вещмешок.
- Сгребай все со стола.
Он вышел и через минуту вернулся, положил на стол две буханки хлеба.
- Суй туда же.
- Одному трудновато будет.
- Возьми кого-нибудь, а то и двоих. Помани золотишком.
- Дуванить с ними?
- Делиться не обязательно. Они же в бегах будут. Возьмешь золото и можешь оставить их в тайге. Сумеешь?
- А чего?..
- Половина будет твоя. И досрочное освобождение за ударный труд. Идет?
Хопер молчал, не зная, что и сказать. Такой фарт подворачивается раз в жизни, как не согласиться!
- Я думаю, следует сказать и о том, что будет, если ты попытаешься слинять с золотом, - все тем же ласковым доверительным тоном продолжал Дубов. - Я спущу всех собак, понял? И тогда ты, беглый, будешь мне не только не нужен, а и опасен. Говорить дальше?
- Кончай, начальник, пену гнать. Если падлу во мне видишь, чего позвал? Давай тогда разойдемся по-хорошему.
- Это я так, для ясности. Сегодня и уходи. Пойдешь по дороге на новый вахтовый участок. Километрах в трех найдешь носилки и кучу проволоки, брошенные Красавчиком и Мухомором. С собой в тайгу они это не потащат. Оттуда держи прямо на юг. Гляди внимательней, я думаю, быстро выследишь эту парочку, поскольку они идут туда же. Так и дуй за ними, пока не возьмут золото.
- Дай мне карту.
- Она тебе ни к чему. А вот компас дам.
Он вынул из стола белый кругляшок ученического компаса, положил на стол.
- Как пользоваться, умеешь?
- А чего, - самоуверенно заявил Хопер, хотя никогда раньше не имел дела с компасом. - Стрелка дорогу покажет.
- Стрелка показывает не дорогу, а север-юг. Вот этот конец всегда повернут на север. Тебе, стало быть, в другую сторону. Усек?
- Ладно, начальник, разберусь.
- Тогда давай.
Дубов вылил остатки водки в стаканы, протянул свой через стол чокнуться и залпом выпил.
Всю дорогу, пока шел к своему бараку, Хопер то лыбился, то хмурился. Надо же, такую глупость сморозить: разойдемся по-хорошему. По-хорошему-то уж не получится. После всего, что сказал, начальник не оставит его. Хоть пиши на Дуба исповедь, хоть не пиши, все равно ты - покойник. Один выход идти в тайгу и добыть это золото. Правда, и потом Дуб может сыграть в другую сторону. Зачем ему отдавать половину золота да еще вешать на себя заботу о заключенном Хрюкине? Не проще ли избавиться от него, слишком много знающего?
Он даже остановился и оглянулся, так огорошила эта мысль. Но, поразмыслив, решил, что время есть и он что-нибудь придумает. Можно, например, не все разом выкладывать Дубу, а спрятать часть золотишка и отдать потом, в обмен на свободу...
Давно столько дум сразу не наваливалось на Хопра. Может, с того самого времени, когда разбирался со своей кличкой. В воровской малине кликуха не последнее дело. А у него что было? С малых лет дразнили Хрюком, поскольку такая у него не дворянская фамилия, - и он дрался. Потом обозвали Хряком, и он снова дрался. Даже кто-то Харей окрестил. С таким клеймом в авторитеты не выйти, как ни рвись. И тогда он понял, что должен сам о себе позаботиться. Однажды услышал по телику звучное словцо "Хопер" и решил: то, что надо. Недешево ему это обошлось. Один стишок чего стоил: "Кто у бабы баксы спер? - Хрюкин - вылитый Хопер". Вернее, не сам стишок, а то, что стихоплет повторял его весь вечер, пока компания гуляла за его, Хрюкина, деньги. Однако, прилепилось.
С подельником он порешил сразу: Рыжий. Этот при слове "рыжевье", то есть "золото", балдеет. И терпелив, и хитер, что змей.
Рыжий ошивался в столовой - тоже сачковал от работы, - это Хопер знал. Он спрятал вещмешок со жратвой за поленницу, что была возле кухни, заглянул в столовую, увидев Рыжего, поманил его пальцем. Тот подошел, удивленно уставился на Хопра.
- Что, кум мучает?
- Почему?
- Ты не в себе как.
- Заметно?
- Спрашиваешь.
- Пойдем.
Они вышли из столовой, обогнули сруб и сели на дрова, закурили.
- Если бы тебе пообещали полный карман рыжевья, свалил бы отсюда? спросил Хопер.
- Гы-ы! - залыбился Рыжий.
- Пойдешь со мной?
- За рыжевьем? Пойду.
- Тогда слушай сюда.
Он наклонился к нему и начал рассказывать о Красавчике, который, думали, показуху лепил, а на самом деле говорил правду, и теперь свалил вместе с Мухомором, знающим тайгу.
- Два пуда Красавчик припрятал. Если подловить их, когда найдут золотишко... Доходит?
- А где их искать? - оживился Рыжий. - Тайга во-он какая.
- Я знаю где.
- Когда пойдем?
- Прямо сейчас... - Хопер встал, обошел поленницу, заглянул за нее. Сидор видишь?
- Чей это? - изумился Рыжий.
- Наш. Жратва на первое время. Дуй в барак, возьми что надо. Телогрейку не забудь.
- Жарко же.
Хопер зло уставился на него.
- Ты чего, на курорте? Тайга лопухов не любит...
Из-за сруба высунулась знакомая рожа, затем и весь он вышел, длинный, согнутый, с виноватой улыбкой, - мешковина, а не блатарь.
Хопер побелел.
- Паря? Подслушивал, гад?!
- Возьми меня, а? - заканючил Паря.
- Пош-шел!.. - взвился Рыжий.
- Я бывал в тайге. На охоту ходили...
- Ладно, - согласился Хопер, вспомнив слова Дуба о двух подельниках.
- Рыжевье с тобой дуванить не будем, самим мало! - заорал Рыжий.
- Глохни! - зашипел на него Хопер. - Там всем хватит.
Он оглянулся, подошел, посмотрел за угол: нет ли еще кого подслушивающего. От барака топали в столовую два ложкомойника, но они были далеко, слышать ничего не могли.
Сизов молчал. Шел и думал о том, что все получалось по Плонскому. Ему, впрочем, разыграть эту комедию вместе с Дубовым ничего не стоило. Даже узнать о том, что Красюк собрался бежать, было нетрудно: парень верняком сболтнул кому-то о своем намерении, а стукачей среди арестантов всегда хватало. Вот если Красюк начнет сманивать Сизова золотишком, тогда придется признать, что Плонский - поистине гений: так все предусмотреть рядовому служителю Фемиды не под силу.
Все было как в прошлый раз. Так же верещали сойки, кричали ореховки, барабанили дятлы. И лес стоял застывший в безветрии, словно ждал чего-то. Казалось, что и медведь появится из кустов. Но возле сваленной в кучу проволоки хлопотал только полосатый бурундук, который, завидев людей, мгновенно исчез.
- Все, передых! - заявил Красюк и повалился на землю. Полежал, глядя в небо и выдал: - Дальше не пойду.
- Что, так и будешь лежать?
- У меня своя дорога.
Сизов молчал, вспоминая прозорливца Плонского.
- Чего молчишь?
- Думаю.
- Как меня сдать?
- Дурак ты, Юрка. Бежать собрался? Так пропадешь ведь.
- Я бывал в тайге. Даже и один. Не пропал.
- Сидел на одном месте. Да еще с оружием. Ждал, когда тебя спасут.
- Ты откуда знаешь?
- Сам же трепался.
- Я тебе этого не говорил.
- Другим рассказывал. Хвастался, как сидел на золоте. Знал, что тебя обязательно будут искать.
- Все равно. Раненый был. И жратвы никакой. А не помер.
- Теперь, как я понимаю, ты собираешься не сидеть на месте, а идти по тайге. Это, скажу тебе, не одно и то же. Пропадешь.
- А если с тобой? - спросил Красюк. В точности так же спросил, как вчера заместитель прокурора. Даже интонация похожа.
Сизов засмеялся.
- Чего регочешь?
- Вспомнилось кое-что.
- Так идешь со мной?
- В бега? Не резон. У меня срок небольшой.
- Слушай, Мухомор! - Красюк, все это время рассуждавший лежа, не отрывая глаз от скользивших в небе стрижей, вдруг резко вскочил. Здоровенный, навис над Сизовым, сидевшим на земле. - Ты же умный мужик, чего придуриваешься? Понимаешь ведь: если зову, значит, не задаром.
- Опять про свои воровские шмотки?
- Сколько тебе говорить: не вор я! Было в молодости, баловался. Потом завязал. Никто и не знает об этом. Даже в охране работал. Золото возить доверяли.
- За которое ты и сел.
- Дурак был.
- А я что говорю? - засмеялся Сизов.
- Не цепляйся. Самородок я нашел. Думал, повезло, а он оказался из тех, что разбросало при аварии. Ну и сам понимаешь...
- Слышал. Вертолет разбился, все погибли, и ты один героически отражал нападения медведей, которые хотели то золото украсть.
- Больно много ты знаешь! - опять насторожился Красюк.
- Так ведь в газетах писали. И самому трепаться надо было меньше.
- Я ж не помню...
- Ты не помнишь, а люди запомнили. Речь-то не о дровах - о золоте... Ну, ладно, хватит языки чесать. - Сизов тоже поднялся. - Давай грузи на носилки да пойдем.
- Погоди. Там, где вертолет грохнулся, золотишко осталось, не все тогда нашли.
- Припрятал, значит?
- Неважно.
- Очень даже важно. Искать разбросанное - все равно, что старателем работать. Вдруг там ничего нет?
- Есть. Я знаю.
- Много?
- Все наше. Если через тайгу проведешь, разделим по-честному.
- Пополам?
- А, черт с тобой, пускай пополам. По десять кило, хватит обоим.
Сизов помолчал, делая вид, что раздумывает над предложением, потом поднял топор, сунул себе за пояс, а веревку бросил Красюку.
- Возьмем, пригодится.
Они нырнули в гущину подлеска, долго продирались сквозь кусты, перелезали через поваленные деревья, высоко задирая ноги в ломком сухом буреломе. Наконец вышли на звериную тропу, и Сизов двинулся по ней.
- Куда? - спросил Красюк. Пот лил с него ручьем. На щеке, от носа до уха, темнела широкая царапина.
- При беготне наобум можно остаться без глаз. По тропе легче идти.
Вокруг буйствовала таежная растительность. Повсюду стояли папоротники, огромные и совсем крохотные, взбиравшиеся на стволы и свисавшие с них гирляндами вместе с длинными бородами лишайников и петлями лиан. На прогалинах папоротники исчезали, зато появлялась масса цветов - розовая герань, белые недотроги, бледно-сиреневая валерьяна. Местами зонты цветов поднимались выше головы, и сочные стебли этих гигантов напоминали стволы молодых деревьев. Со склонов сопок, где лес был пореже, открывались другие склоны, пурпурно-фиолетовые от цветущих рододендронов. На открытых местах воздух гудел от оводов, и, спасаясь от них, приходилось снова нырять в чащобу.
Потом лес кончился, и они увидели перед собой болотистую равнину, поросшую редкими соснами и елями. Местами поблескивали мелкие озерца. На опушке тропу потеряли и пошли прямиком через осоку, рассчитывая найти другую тропу. Под ногами при каждом шаге выступала черная вода, медленно заполняла вмятины следов.
- Все, отдыхаем, - сказал Красюк, садясь на зыбкую кочку.
- Встань! - зычно заорал Сизов.
Красюк вскочил от неожиданности.
- Под такими кочками гадюки живут.
Сизов подошел к кочке, принялся шуровать под ней длинным суком. И почти сразу в траве мелькнула серая блестящая кожа. Змея куснула палку, застыла в настороженной позе.
- У, гадина! - заорал Красюк и, выхватив палку у Сизова, накинулся на гадюку.
Когда змея перестала извиваться, он зашвырнул палку, обессиленно опустился на кочку, снова вскочил, принялся оглядывать траву вокруг.
- Ну, ты даешь, Мухомор! Как узнал, что она тут?
- По запаху, - усмехнулся Сизов. - Сразу покойником запахло.
- Врешь!
- Конечно, вру. У нас нанаец проводником был, так тот, верно, по запаху змей находил. "Твоя не понимай, змея сырым пахнет".
- Вот тебе и дикарь! - удивился Красюк.
- Это мы в его понимании были дикарями. Ничего не смыслили в тайге.
- А ты откуда родом?
- А что?
- Орать больно здоров. Глотка луженая - позавидуешь.
- С Волги я, из Саратова.
- А я из Киева.
- Из самого?
- А что?
- Да ничего. В Киеве тоже разные люди живут.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Я и сам не знаю.
- Думай, прежде чем говорить! - с угрозой проворчал Красюк.
- Постараюсь...
Вечер застал их в густом лиственном лесу, где было много дубов, тисов и бархатных деревьев. Выбравшись к опушке, за которой поблескивала открытой водой болотина, они повалились в траву и, отдышавшись, вспомнили о еде.
- Если все знаешь в тайге, так хоть бы о жратве позаботился, - сказал Красюк.
Сизов засмеялся.
- Ты назначен старшим, тебе о ней и думать. Начальнику полагается заботиться о подчиненных.
- Ладно выламываться-то.
- Придется потерпеть до завтра. Я знаю эти места, ходили мы тут, руду искали. А сейчас надо подумать о костре. Собирай дрова, да потолще...
В поисках валежника они разошлись в разные стороны. Притащив очередную кучу веток, Сизов увидел, что Красюк обдирает и жует какие-то зеленые комли.
- Ты все-то подряд не ешь, - сказал Сизов.
- А чего? Мы эту штуку мальчишками все время ели. Пекли в костре. А то и так...
- Эту? - Бросив ветки, Сизов выдернул из охапки зеленых стеблей толстое белое корневище. - Ты знаешь, что это?
- Знаю. Мы из них дудки делали.
- Дудки вы делали вот из этого. - Он взял другой стебель.
- Так это то же самое.
- То, да не то. Одно - безобидный поручейник, а другое - ядовитый вех. Волчье молоко, животная скорбь, цикута...
- Ничего-о...
- Если бы ты хоть раз поел веха, мы бы с тобой уже не разговаривали. Гляди: у поручейника листья сложные, перистые, у веха - узкие. Смотри, не перепутай, отравишься.
- Ничего-о, - опять засмеялся Красюк. - У зэка брюхо гвозди переваривает.
- О Сократе слышал?
- Блатной, что ли?
- Древнегреческий философ. Этим самым был отравлен. Смотри не перепутай, - повторил Сизов. - А лучше ничего не ешь, не спросив.
- Жрать же охота.
- Терпи...
Они лежали на мягких ветках пихты, задыхаясь в дыму костра и все-таки наслаждаясь тем, что не зудели комары и мошки. Ночь опустилась быстро, словно на тайгу вдруг нахлобучили шапку. Где-то в чаще хохотал филин, душераздирающе кричали сычи. Откуда-то слышался тонкий голосок сплюшки, возносившийся все выше и выше: "Сплю-сплю-ю-ю-ю!" А им не спалось. Доносившиеся отовсюду непонятные шорохи наполняли душу тоской и тревогой.
Красюк смотрел в темноту и рассуждал о том, какой вкусной была утренняя лагерная каша. Потом начал вспоминать:
- Помню, когда еще билеты дешевые были, ездили мы с мамкой по Сибири. Названия станций какие-то странные: "Зима", "Слюдянка", "Ерофей Павлович"...
- Кто это, Ерофей Павлович, знаешь? - спросил Сизов.
- Рассказывали, будто, когда строили железку, нашли скелет человека. Рядом бутылка с золотым песком, зубило и молоток. И надпись на скале выбита: "Ерофей Павлович". Стало быть, это он и есть, который тут золото нашел.
- Оч-чень интересно. А о Хабарове что-нибудь слышал?
- Это который в Хабаровске жил?
- Три с половиной века назад он тут первый путешествовал. Тогда о Хабаровске еще не думали.
- Вот и я говорю: он тут первым все нашел.
Сизов рассмеялся. Потом спросил:
- А что еще запомнилось?
- Помню сопку с белой снежной шапкой. А внизу зелень и озера с синей водой. В одном вода молодости, в другом - мудрости. Грязь на берегу, а из нее головы торчат: люди лежат, лечатся. Опосля той грязи баб, говорили, запирать приходилось.
- Это еще зачем?
- Злые они были после той грязи, мужиков ловили. - Красюк потянулся хрустко. - Эх, теперича бы туды!..
- Да, много ты увидел, - серьезно сказал Сизов.
- Конечно, много. Потому и приехал сюда, что с детства мечтал.
Они замолчали надолго, думая каждый о своем. Сизов размышлял о том, какими выборочными бывают воспоминания у разных людей. Красюк верняком видел многое, а запомнил только это, соответствующее его жизненному кредо, - жратва, деньги, женщины. Это целая система ценностей, и ее никакими доводами не возьмешь. Система, даже самая ложная, не меняется от соприкосновения с другой системой хотя бы потому, что считает себя ей равной. Она может рухнуть только от собственной несостоятельности при испытании жизнью, трудностями.
Так они и уснули, ничего больше не сказав друг другу. Сизову приснилась дорога, узкая, извилистая, как звериная тропа. Впереди маячила красная сопка, совсем красная, словно целиком сложенная из чистой киновари. Он торопился к ней, боясь, что красота эта окажется обманчивой, цветовой игрой вечерней зари. Торопился и никак не мог выбраться из узкого коридора звериной тропы.
И Красюку тоже снилась дорога, широкая, как просека. Позади была тьма, а впереди маячило солнце, похожее на золотой самородок. Потом это солнце-самородок каким-то образом оказалось у него в сидоре. Он прижимал вещмешок к себе, но тот обжигал и выскальзывал из рук.
Он и проснулся оттого, что лямка, которую держал, подложив сидор под голову, выскальзывала из руки. Костер догорал, на листве соседних кустов дергались тени. Ветер слабо шевелился где-то высоко в вершинах деревьев, а рядом, возле самой головы, слышалось прерывистое сопение. Сразу вспомнилась змея, на которую он чуть не сел. Холодея от жути, Красюк сунул руку за пазуху, достал нож и, изогнувшись, выкинул руку за голову, туда, в темноту, в сопение. Почувствовал, как нож вошел в мякоть. Послышался не то вздох, не то удаляющийся стон, и все стихло. Дрожа всем телом, Красюк вскочил на ноги, выхватил из костра горящий сук и шагнул в ту сторону, где затих стон.
Слабый огонь почти не давал света, только рождал тени. В двух шагах была пугающая чернота, и он остановился, пережидая приступ страха. Что-то шевельнулось под близким кустом, и он наклонил сук, чтобы рассмотреть поближе. И вдруг беловатое пламя со звуком человеческого выдоха рванулось навстречу. Окатило холодным огнем и погасло. В ужасе Красюк выронил нож, отпрыгнул в сторону. И застыл, охваченный дрожью, не зная куда бежать в обступившей непроглядной темноте.
Тихий голос, прозвучавший за спиной, не успокоил, а вначале еще больше напугал:
- Чего ты прыгаешь?
Красюк не ответил, с трудом приходя в себя.
- Чего прыгаешь, спрашиваю?
Теперь он узнал голос Сизова, хотел что-то сказать и не смог.
- Это ясеница горит, не бойся. Выделяет эфирные масла. В безветрие они скапливаются и вспыхивают от огня.
- Зверь какой-то, - наконец, выговорил Красюк. - За горло меня... А я ножом...
- Ложись, утром разберемся.
- А если опять?..
- Ничего не будет, спи.
Красюк долго ворочался, поправляя разбросанные ветки пихты, наконец успокоился, но все прислушивался, не мог уснуть.
Пугающая темнота обступала тихо шипящий костер. Теперь из тайги почему-то не доносилось никаких звуков. Словно ее и не было, тайги, а только неизвестность, могильная пустота.
* * *
Проводив Плонского и Красюка с Сизовым, Дубов загрустил. Думал похмелье сказывается, - выпили-то вчера с зампрокурора немало, потом до него дошло, что дело в другом. Вот ведь как лопухнулся: самому надо было этим Красюком заняться, самому!
Правда, он не знал всего, того, например, что двух пудов золота в разбившемся вертолете недосчитались. Но разве трудно было сообразить? Красюк сколько-то дней сидел на том золоте. Один. Голодный и злой. Так неужто за это время ему ни разу в башку не стукнуло припрятать хоть немного на черный день? Красюк-то, без бинокля видно, жуликоватый. А вот не разгадал его...
Дубов потянулся в своем глубоком кресле, добротно сработанном зэками, хлопнул ладонью по столу, на котором еще лежала не убранная после вчерашнего закуска.
Не дотумкал! А ведь мог уломать Красавчика, снарядить его за тем золотишком. Может, и сам бы с ним пошел. Взял бы, скажем, отпуск на пару недель и - будто на охоту. Или заболел бы, или еще что-нибудь придумал.
Дубов достал из стола початую бутылку, налил в стакан, выпил залпом, как воду, сунул в рот толстый ломоть сырокопченой колбасы и вскочил, зашагал по кабинету из угла в угол.
Вчера, сидя в соседней комнате, он слышал весь разговор зампрокурора с Сизовым. Понял, какое дело затевается, и потому не стал кобениться, а сразу согласился отправить Красюка с Сизовым одних. А что, основание доверять у него полное: приволокли же Беклемишева с оружием, не сбежали. А ему, и верно, некого с ними послать. Разве что вольного, дежурящего у ворот, вчерашнего зэка Пешнева с его двустволкой?..
Мысль о ружье, которое он не далее как на прошлой неделе видел у Пешнева, живущего за речкой в доме для вольных, заставила остановиться. Что-то такое обещала эта мысль, какой-то интересный вывод.
Колбаса все не разжевывалась, это злило, мешало думать. Дубов выплюнул колбасу в ящик для мусора, поглядел в окно и, схватив фуражку, заторопился на улицу.
Зной висел над тайгой, плотный, оглушающий. Ворона на столбе все орала, чем-то недовольная. Дубову захотелось вернуться, взять карабин и свалить эту ворону, - надоела. Но сейчас не до того было. Он спрыгнул с крыльца, решительно направился к бараку зэков, но тут же вернулся, подозвал к себе Пешнева.
- Сбегай, позови Хрюкина.
- Какого Хрюкина?
- Ну, который Хопер.
- А-а, - сказал Пешнев и не двинулся с места. Идти куда-то, а тем более бежать по этой жаре ему не хотелось. - Так он же на работе.
- Сачкует, я его знаю.
- А ворота?
- Я посмотрю. Иди, скажи, чтобы быстро.
Хопер и в самом деле пришел быстро, Дубов даже не успел как следует все продумать для разговора с ним.
- Звал, начальник? - спросил Хопер, обмахиваясь розовой курортной панамкой, неизвестно откуда взявшейся в этом диком лесу.
- Почему не на работе? - сердито спросил Дубов. - Ты же мой актив, пример должен подавать.
- Так болен я.
- Чем же, интересно?
- Вот тут ноет, - прижал он ладонь к груди. - А еще тошнит.
- От самогона, небось? Где вы этот самосвал только берете?
- И голова кружится.
- А бок болит?
- Болит, начальник.
- Отлежал, небось.
- Обижаете. Ну, конечно, ваша власть... - заканючил Хопер и обиженно скорчил опухшую от сна рожу, сделавшуюся отнюдь не жалостливой, а смешной.
И Дубов рассмеялся.
- Сколько я отказников перевидал, и каждому хотелось морду набить. А глядя на тебя, у меня почему-то такого желания не возникает.
- Ну и слава богу. - Хопер открыто ухмылялся. - Это, наверное, от того, начальник, что, когда не болен, я работаю за двоих.
- А когда ты не болен?
Хопер почесал голову, надел панаму и ничего не ответил.
- А ну, пошли со мной.
В кабинете Дубов уселся в свое кресло, показал Хопру на стул напротив.
- Садись, угощайся.
- Благодарствуйте.
Хопер снял панаму, придвинулся к столу, взял ломтик колбасы, рассмотрел его со всех сторон и дурашливо вздохнул:
- Похмелиться бы, начальник.
- Все-таки похмелиться?
- Так ведь утром-то не пьют, а похмеляются.
- Так ведь день уже, - передразнил его Дубов.
- Да? - Хопер посмотрел на залитое солнцем окно и опять вздохнул: Жизня проклятая.
Он взял налитый наполовину стакан, понюхал водку, зажмурился и выплеснул ее себе в рот, как воду.
- Лихо. Сколько зараз можешь?
- Сколько дадут.
- А говоришь - болен.
Хопер искренне удивился.
- Это же лекарство.
- Лекарство, когда сто грамм, не больше. Вот я тебе столько и дал. Как, полегчало?
- Еще не понял.
- А я думал, ты понятливый.
- Так и есть, - быстро согласился Хопер.
- Догадываешься, зачем я тебя позвал?
- Догадываюсь. Все сполню, начальник.
- Хочешь, бригадиром назначу?
- Не. Бугру вкалывать надо, а у меня другие таланты.
Дубов внезапно вскочил, навис над столом, опершись о него руками.
- Слушай, Хрюкин, ты на меня обиды не держишь?
- Как можно, начальник?!
- Мы ведь всегда понимали друг друга, верно?
- Чего темнишь, Федор? - Хопер снизу вверх посмотрел на Дубова, ожидая, что скажет на такое обращение, которым давно не пользовался, и, помолчав, продолжил: - Говори, не тяни кота за хвост.
Дубов медленно сел, плеснул еще в стаканы.
- Давно ты меня так не называл. Думал, забыл уж.
- Я свое место знаю.
- Этим ты мне всегда и нравился...
- Да ладно, говори, что за дело, - нетерпеливо перебил Хопер.
- Особое...
- Провернем, не впервой.
- Если выгорит, получишь волю и вдоволь рыжевья.
- Ну...
- Где сейчас Красавчик с этим геологом, знаешь?
- Сам же отправил на новую вахту.
- Не дошли они, свернули с дороги. А куда?
- Куда, куда! - разозлился Хопер. Ему надоело крутиться вокруг да около. - На Кудыкину гору!..
- Именно на гору. Золото искать.
- Что?!
- Ты знаешь, за что Красавчик сидит?
- Знаю. За золото... На-адо же!..
Хопер сразу сообразил, что к чему. И так же, как недавно Дубов, удивился, что не допер сразу. Каким же дураком надо было быть Красавчику, чтобы сидеть в тайге на золоте и не припрятать чуток. И каким же идиотом надо было быть ему, Хопру, чтобы поверить сопливой трепотне Красавчика, не расколоть его тут, в бараке! А ведь мог, мо-ог!..
- В бегах они, вот что! А раз в бегах, значит, вне закона.
- В тайге-то любой вне закона...
- Значит, все понял?
- Понять-то понял, да ведь я на привязи.
- Они же сорвались. Куш-то больно хорош, стоит того. Два пуда чистейшего.
- Два пуда?!
Хопер вытер лоб панамой, которую в течение всего разговора мял в руках.
- Точно.
- Да-а!.. А где их искать, в тайге-то?
- Ты в географии рубишь?
- Разберусь, если надо.
Дубов вынул из стола и развернул жесткий лист географической карты, ткнул пальцем в середину зеленого пространства.
- Вот тут грохнулся вертолет с золотом. Он и сейчас там валяется, только без золота. А мы находимся вот тут. Гляди: отсюда то место - почти прямо на юг, километров сто двадцать. Если их выследить, дождаться, когда возьмут золото... Доходит?
- Ружьишко бы, - буркнул Хопер.
Он уже видел себя в засаде. Двое тащатся по тайге с тяжелыми сидорами... Брать их лучше ночью, когда уснут у костра...
- У Пешнева дома ружье на стене висит. А сам он тут у ворот стоит. Чего еще?
- Жратвы полный сидор.
Дубов вскочил, выкинул из шкафчика пустой вещмешок.
- Сгребай все со стола.
Он вышел и через минуту вернулся, положил на стол две буханки хлеба.
- Суй туда же.
- Одному трудновато будет.
- Возьми кого-нибудь, а то и двоих. Помани золотишком.
- Дуванить с ними?
- Делиться не обязательно. Они же в бегах будут. Возьмешь золото и можешь оставить их в тайге. Сумеешь?
- А чего?..
- Половина будет твоя. И досрочное освобождение за ударный труд. Идет?
Хопер молчал, не зная, что и сказать. Такой фарт подворачивается раз в жизни, как не согласиться!
- Я думаю, следует сказать и о том, что будет, если ты попытаешься слинять с золотом, - все тем же ласковым доверительным тоном продолжал Дубов. - Я спущу всех собак, понял? И тогда ты, беглый, будешь мне не только не нужен, а и опасен. Говорить дальше?
- Кончай, начальник, пену гнать. Если падлу во мне видишь, чего позвал? Давай тогда разойдемся по-хорошему.
- Это я так, для ясности. Сегодня и уходи. Пойдешь по дороге на новый вахтовый участок. Километрах в трех найдешь носилки и кучу проволоки, брошенные Красавчиком и Мухомором. С собой в тайгу они это не потащат. Оттуда держи прямо на юг. Гляди внимательней, я думаю, быстро выследишь эту парочку, поскольку они идут туда же. Так и дуй за ними, пока не возьмут золото.
- Дай мне карту.
- Она тебе ни к чему. А вот компас дам.
Он вынул из стола белый кругляшок ученического компаса, положил на стол.
- Как пользоваться, умеешь?
- А чего, - самоуверенно заявил Хопер, хотя никогда раньше не имел дела с компасом. - Стрелка дорогу покажет.
- Стрелка показывает не дорогу, а север-юг. Вот этот конец всегда повернут на север. Тебе, стало быть, в другую сторону. Усек?
- Ладно, начальник, разберусь.
- Тогда давай.
Дубов вылил остатки водки в стаканы, протянул свой через стол чокнуться и залпом выпил.
Всю дорогу, пока шел к своему бараку, Хопер то лыбился, то хмурился. Надо же, такую глупость сморозить: разойдемся по-хорошему. По-хорошему-то уж не получится. После всего, что сказал, начальник не оставит его. Хоть пиши на Дуба исповедь, хоть не пиши, все равно ты - покойник. Один выход идти в тайгу и добыть это золото. Правда, и потом Дуб может сыграть в другую сторону. Зачем ему отдавать половину золота да еще вешать на себя заботу о заключенном Хрюкине? Не проще ли избавиться от него, слишком много знающего?
Он даже остановился и оглянулся, так огорошила эта мысль. Но, поразмыслив, решил, что время есть и он что-нибудь придумает. Можно, например, не все разом выкладывать Дубу, а спрятать часть золотишка и отдать потом, в обмен на свободу...
Давно столько дум сразу не наваливалось на Хопра. Может, с того самого времени, когда разбирался со своей кличкой. В воровской малине кликуха не последнее дело. А у него что было? С малых лет дразнили Хрюком, поскольку такая у него не дворянская фамилия, - и он дрался. Потом обозвали Хряком, и он снова дрался. Даже кто-то Харей окрестил. С таким клеймом в авторитеты не выйти, как ни рвись. И тогда он понял, что должен сам о себе позаботиться. Однажды услышал по телику звучное словцо "Хопер" и решил: то, что надо. Недешево ему это обошлось. Один стишок чего стоил: "Кто у бабы баксы спер? - Хрюкин - вылитый Хопер". Вернее, не сам стишок, а то, что стихоплет повторял его весь вечер, пока компания гуляла за его, Хрюкина, деньги. Однако, прилепилось.
С подельником он порешил сразу: Рыжий. Этот при слове "рыжевье", то есть "золото", балдеет. И терпелив, и хитер, что змей.
Рыжий ошивался в столовой - тоже сачковал от работы, - это Хопер знал. Он спрятал вещмешок со жратвой за поленницу, что была возле кухни, заглянул в столовую, увидев Рыжего, поманил его пальцем. Тот подошел, удивленно уставился на Хопра.
- Что, кум мучает?
- Почему?
- Ты не в себе как.
- Заметно?
- Спрашиваешь.
- Пойдем.
Они вышли из столовой, обогнули сруб и сели на дрова, закурили.
- Если бы тебе пообещали полный карман рыжевья, свалил бы отсюда? спросил Хопер.
- Гы-ы! - залыбился Рыжий.
- Пойдешь со мной?
- За рыжевьем? Пойду.
- Тогда слушай сюда.
Он наклонился к нему и начал рассказывать о Красавчике, который, думали, показуху лепил, а на самом деле говорил правду, и теперь свалил вместе с Мухомором, знающим тайгу.
- Два пуда Красавчик припрятал. Если подловить их, когда найдут золотишко... Доходит?
- А где их искать? - оживился Рыжий. - Тайга во-он какая.
- Я знаю где.
- Когда пойдем?
- Прямо сейчас... - Хопер встал, обошел поленницу, заглянул за нее. Сидор видишь?
- Чей это? - изумился Рыжий.
- Наш. Жратва на первое время. Дуй в барак, возьми что надо. Телогрейку не забудь.
- Жарко же.
Хопер зло уставился на него.
- Ты чего, на курорте? Тайга лопухов не любит...
Из-за сруба высунулась знакомая рожа, затем и весь он вышел, длинный, согнутый, с виноватой улыбкой, - мешковина, а не блатарь.
Хопер побелел.
- Паря? Подслушивал, гад?!
- Возьми меня, а? - заканючил Паря.
- Пош-шел!.. - взвился Рыжий.
- Я бывал в тайге. На охоту ходили...
- Ладно, - согласился Хопер, вспомнив слова Дуба о двух подельниках.
- Рыжевье с тобой дуванить не будем, самим мало! - заорал Рыжий.
- Глохни! - зашипел на него Хопер. - Там всем хватит.
Он оглянулся, подошел, посмотрел за угол: нет ли еще кого подслушивающего. От барака топали в столовую два ложкомойника, но они были далеко, слышать ничего не могли.