Франсуаза Саган
Приблуда

Françoise Sagan
LE CHIEN COUCHANT
 
© Editions Stock, 2009.
The First edition of this work was published in 1980 by Editions Flammarion 
 
   Я хочу поблагодарить Жана Удрона за невольное содействие. Отправную точку всей этой истории: квартирная хозяйка, униженный человек, украденные драгоценности – я нашла в сборнике его превосходных рассказов «Униженные», вышедшем в издательстве «Сток». И хотя впоследствии я полностью изменила и персонажей, и сюжет, я все же благодарна ему за то, что он разбудил мое воображение и направил его по пути, мне не свойственному.


   Посвящается Массимо Гарджа

   Бухгалтерия была оттеснена на задворки: в небольшое строение красного некогда кирпича – единственное уцелевшее от прежнего завода Самсона. Прямо перед собой Герэ видел в окно плоский-преплоский, насколько хватало глаз, пейзаж, где лишь топорщились там-сям несколько жалких заброшенных шахтерских лачуг, уже наполовину ушедших в землю и все же не столь плачевных, как три воткнутых среди них дерева, медленно агонизировавших в пыли, не в силах даже простереться ветвями до положения распятия. Террикон, самый высокий из всех и ближайший к Герэ, всякий раз на закате вставал между ним и солнцем, и оттого солнцу всякий вечер приходилось вытягивать его тень по лысой земле до самой заводской ограды. И каждый вечер Герэ казалось, что тень вот-вот перевалит через стену и дотянется до окна, из которого он за ней наблюдал; зрительная ошибка порождала угрозу, поскольку дорога домой неминуемо пролегала мимо того террикона и еще двух за ним, и потому тоскливые зимние месяцы Герэ предпочитал всем другим: зима избавляла его от этих зловещих теней.
   – Вы закончили счета на поставки в Турень?.. Нет?.. Ах, извините… ведь уже без десяти шесть: месье Герэ торопится…
   Мошан вошел, как обычно, на цыпочках и с ходу напустился на Герэ, отчего тот, как всегда, вздрогнул. Ненависть Мошана удручала Герэ вовсе не из-за возможных последствий: он понимал, что такого заурядного, добросовестного и незаметного работника, как он, и уволить-то немыслимо. Его задевала скорее совершенная немотивированность придирок. Они не проистекали из снисходительного раздражения главного бухгалтера подчиненным. Нет, тут было что-то иное. И никто – ни Герэ, ни, вероятно, сам Мошан – не знал, как и почему ненависть эта приобрела столь вопиющие и, в общем-то, недопустимые формы.
   – Но я их закончил, сударь, – ответил Герэ, вставая и машинально шаря на столе, хотя все бумаги были разложены перед ним аккуратными маленькими стопками.
   Руки его сделались влажными, лоб залился краской, он в отчаянии искал счета, подготовленные три часа назад, а когда нашел и протянул их Мошану, то сам рассердился на себя за испытанное облегчение.
   – Вот… – начал он не в меру громко и запнулся. – Вот… именно сюда…
   Но Мошан уже ушел, и Герэ, оставшийся стоять со счетами в руках, пожал плечами. По двору раскатился вой сирены – уже, так скоро, следовательно, Мошан солгал: когда он поднял крик, было не без десяти, а без двух шесть. Герэ нацепил плащ, помучившись над рукавом с оторванной подкладкой – он вот уже неделю все собирался ее зашить.
   На улице он, несмотря на теплый воздух, поднял воротник, прошел несколько шагов до ближайшего кафе, непонятно почему называвшегося «Три корабля», и прильнул к стеклу. Внутри были все те же, что и вчера, и позавчера, что будут завтра: четверо служащих Самсона, усевшихся за карты, два юнца под кайфом, пьяный консьерж у стойки, влюбленная парочка в углу и угрюмый патрон Жан-Пьер, придирчиво следивший за недавно нанятой косоглазой подавальщицей.
   Николь тоже была здесь с непременной своей подругой Мюрьель, обе смотрели на дверь. Герэ стоял в нерешительности. Ему показалось, что они его заметили, и он непроизвольно отпрянул. Затем едва заметно покачал головой, как бы говоря неизвестно к кому обращенное «нет», и с преувеличенной поспешностью удалился в сторону терриконов.
   Недавно прошел дождь, на мокром солнце пейзаж поблескивал сталью и кирпичом, Герэ шагал энергичной походкой, представлявшейся ему походкой «делового человека». На самом деле быстрая ходьба избавляла его от необходимости обдумывать свои движения, девать куда-то руки, она спасала от ужасающей его свободы праздношатания, облегчала груз его собственного большого бестолкового тела – по крайней мере таким он его ощущал со времени полового созревания.
   Собака вышла из дома в обычное время, как по часам, и потрусила за ним, подстроившись под его шаг. Эта собака неизвестно почему провожала его каждый вечер: она не то чтобы выбегала ему навстречу, но каким-то образом приноравливалась делать так, что пути их пересекались, она шла за ним следом метров пятьсот и останавливалась, немного не доходя пансиона, смотрела, как он заходит в дом и скрывается за дверью, а затем возвращалась восвояси ковыляющей задумчивой рысцой.
   Выйдя из тени первого террикона, Герэ остановился покурить. Ветер, вечерний ветер, дохнувший на него запахом травы и полей, задул одну, потом другую, потом третью спичку. Четвертая обожгла ему пальцы, и он от неожиданности выронил коробок. Первая спичка, упав на землю, разумеется, разгорелась; Герэ машинально взглянул на нее и замер: что-то поблескивало среди черного угля; он шагнул по направлению к таинственному предмету: из-под кусков угля выступала сверкающая цепочка. Нагнувшись, он разглядел часики тонкой работы, опутанные еще одной цепочкой. Герэ присел, разгреб уголь и увидел под ним песочного цвета, но черный от пыли кожаный мешочек. Мешочек был туго набитый, увесистый, он открыл его дрожащими от волнения руками, словно знал заранее, что увидит в нем ослепительные рубины, кольца, ожерелья, старинные оправы – словом, фантастические драгоценности, подлинность которых он инстинктивно угадывал. Он настолько был в этом уверен, что, быстро прикрыв сокровище камнями, стал воровато и стыдливо озираться. Но подглядывать за ним было некому, кроме собаки, она подошла поближе, виляла хвостом и постанывала от волнения, радуясь его находке.
   – Пошла прочь! – сказал Герэ тихо. – Прочь пошла!
   На мгновение ему показалось, что собака хочет отнять у него то, что он уже считал своим добром. Он угрожающе замахнулся – в этом взмахе соединились страх и радость, подавляемая злоба и трепет перед Мошаном. Собака попятилась, прижав уши. Герэ раздвинул камни и сунул найденное в карман. Сердце его стучало, он разогнулся, утер лоб. Он был весь мокрый, мокрый от пота и дрожал; но, взглянув на неподвижно распластавшийся городишко, городишко, не подозревавший о его находке, как и о самом его существовании, он вдруг испытал торжество, прилив восторга, от которого распрямился и совершенно не свойственным ему движением блаженно потянулся на солнце. Он богат! Он, Герэ, богатый человек! В порыве запоздалого раскаяния он позвал собаку и, протянув к ней руку, впервые хотел погладить ее по голове. Собака была уже напугана, в ее глазах светился укор, она подалась назад и убежала, поджав хвост. На секунду Герэ усмотрел в этом дурное предзнаменование, но когда он широкими шагами двинулся дальше, походка его отличалась от прежней, он шел, высоко подняв голову, засунув руки в карманы, и галстук его развевался на ветру.
   Его семейный пансион носил название «Глициния», надо полагать, из-за того, что входную дверь обрамлял побег глицинии, нисколько, заметим, не удушенной копотью, как весь дом, а, напротив, сверкающей на солнце, блестящей и зеленой, что Герэ обнаружил только теперь. Однако он никоим образом, ни на минуту не мог представить себе квартирную хозяйку, мадам Бирон, отряхающей с нее пыль. То есть это прямо-таки последнее, в чем можно было ее заподозрить. Герэ открыл дверь, вытер ноги, но вместо того, чтобы снять плащ и повесить на деревянную вешалку в унылом коридоре, еще плотнее запахнул его. Дверь в кухню была, как обычно, отворена, он остановился на пороге и невыразительным голосом пробормотал: «Добрый вечер». Кухня была просторной, чистой и выглядела бы вполне приветливо, когда б не очевидно враждебная спина царствующей в ней особы, худая крепкая спина женщины с черными блестящими волосами, которая, обернувшись, обнаружила безжизненное, лишенное выражения лицо, должно быть, навидавшееся всякого за свои пятьдесят-шестьдесят лет и виденным тяготившееся, лицо скрытное, на котором выделялись лишь умные, въедливые глаза, плохо сочетавшиеся с черным фартуком, грубыми башмаками и всем обликом простой деревенской бабы, какой она старалась казаться. И так же, как впервые, Герэ разглядел зелень глицинии, он в первый раз заметил что-то наигранное в нарочитой бесполости своей хозяйки.
   Метнув в его сторону усталый презрительный взгляд, она отрывисто буркнула: «Добрый вечер». Он на цыпочках поднялся по лестнице и ушел к себе. В узкой длинной комнате стояли комод, кровать и крашеный деревянный стул; салфетка ручной вязки на столе, такое же покрывало и статуэтка Пресвятой Девы под стеклом на камине составляли единственную роскошь убранства. Окно и здесь выходило на пустырь, Герэ открыл его, облокотился на подоконник и заговорщически посмотрел на свой террикон. В лучах солнца террикон показался ему золотым, а опустив глаза, он обнаружил внизу под окном обнесенные решеткой посадки салата и картофеля, а кроме того, три герани – сад мадам Бирон. Герэ закрыл окно, запер дверь на ключ, снял плащ и высыпал на кровать содержимое мешочка. Неуместное в своей роскоши, оно засверкало на вязаном покрывале. Герэ сидел в изножье и глядел на сокровища, как смотрят на недосягаемую женщину; он даже наклонился и приложился щекой к холодным камням. С очистившегося неба порозовевшее солнце глядело в комнату, удваивая блеск драгоценностей.
 
   На другой день дребезжащий трамвай доставил Герэ в центр города; на Герэ был выходной вельветовый костюм, обуживавший его крупную фигуру, и ювелир, к которому он вошел, поглядел на него без воодушевления. Но когда он увидел камень, – между прочим, самый маленький из всех, – который принес и с непринужденным видом показал ему посетитель, выражение его лица изменилось.
   – Это единственная драгоценность, оставшаяся мне от матери, – пробормотал Герэ смущенной скороговоркой, – а поскольку у нас сейчас трудности с деньгами…
   – Вы могли бы получить за него десять миллионов, – сказал ювелир, – не меньше десяти миллионов. Камень великолепный, очень чистый…
   В голосе его звучал вопрос, и Герэ невольно стал оправдываться:
   – Он у нас уже сто лет… Моя бабушка…
   Закрывая за собой дверь, он еще продолжал что-то лепетать.
   Выйдя от ювелира, Герэ пересек площадь и остановился перед магазином фотоаппаратов, затем чуть подальше – перед магазином дорожных принадлежностей, а пройдя еще немного – перед красочной афишей туристического агентства. Лицо его выражало заинтересованность, в которой удивление преобладало над вожделением.
 
   Возвратившись домой, он первым делом засунул руки в резиновые сапоги, где, завернутые в «клинексы», дремали его сокровища. Герэ оставил их там, где они были, и вытянулся на постели. Он достал из кармана сверкающий камень и долго вертел его на ладони, потом развернул взятый в туристическом агентстве проспект и склонился над фотографиями пляжей, пальм и залитых солнцем отелей.
   Обыкновенно Герэ ужинал на первом этаже в смежной с кухней комнатенке за одним столом с молчаливым Дютиё, железнодорожным служащим и вдовцом, на отсутствие которого и обратил внимание мадам Бирон, когда она ставила перед ним суп. Она напомнила ему, что Дютиё в первую субботу каждого месяца ездит навещать свою дочь в Бетюн. Удовлетворенный таким ответом, Герэ раскрыл газету и принялся за суп. Мадам Бирон подавала, как обычно, молча. А сам он даже не поднял головы, когда полчаса спустя она поставила на стол десерт. «Яблочный компот», – отметил он про себя, сворачивая газету, только на этот раз рядом с компотом на столе стояла бутылка шампанского.
   Герэ залился краской, приподнялся и позвал хрипло: «Мадам Бирон». Она появилась в дверях, неизменно спокойная, в ее глазах он не прочел ничего. Но почему-то вдруг на него напал страх.
   – Что это? Зачем шампанское? – набросился он на нее с раздражением.
   Он чуть было не вспылил, не обвинил ее в том, что она рылась в его комнате, не вышел из себя, но она улыбнулась чарующей незнакомой улыбкой, – впрочем, прежде она ему никогда не улыбалась – и произнесла:
   – У меня сегодня хорошие новости, месье Герэ. Мне бы хотелось выпить с вами.
   Он сел, руки его дрожали, откупоривать бутылку пришлось ей. Она продолжала улыбаться, как ему казалось, свысока, они распили шампанское, едва ли обменявшись несколькими словами, вдвоем в тесной столовой, и Герэ был совершенно сбит с толку. Пробормотав «спасибо» и «спокойной ночи», он поднялся в комнату, вынул драгоценности из резиновых сапог и стал затравленно озираться в поисках более надежного тайника. В конце концов он сунул кожаный мешочек под подушку и заснул на нем, словно сторожевая собака.
   Воскресенье прошло как обычно. Он посмотрел новости спорта по телевизору, сходил с Николь в кино, потом поужинал с ней у нее дома. Она не поняла, почему он не остался заниматься любовью, как всегда по воскресеньям, но была этим скорее заинтригована, нежели оскорблена. Герэ и тут исполнял свои обязанности с исключительной добросовестностью.
   В понедельник стояла прекрасная погода, и Герэ в приподнятом настроении то и дело весело поглядывал на свой террикон, которого прежде понапрасну опасался. В шесть часов без одной минуты, охваченный внезапным желанием поскорее увидеть драгоценности, Герэ поднялся из-за стола, но тут в комнату с рыком ворвался Мошан.
   – Хорошо отдохнули в выходные, Герэ? Не переутомились? Надеюсь, в рабочей форме?.. А?
   Но Герэ потянулся за курткой за спиной Мошана, даже не взглянув на него; Мошан подался назад, толкнул Герэ и сам же завопил: «Нельзя ли поосторожней!» – но тут застыл как вкопанный.
   Герэ повернулся к нему с перекошенным от ярости лицом и, свирепо сжав зубы, процедил:
   – Оставите вы меня в покое, Мошан, или нет! Оставите вы меня в покое наконец! – причем интонация отнюдь не содержала вопроса, и, попятившись с перепугу, Мошан освободил проход.
   В итоге ему осталось только с изумлением проследить в окно, как Герэ широкими шагами удаляется в направлении террикона. Ярость и стыд исказили лицо Мошана, на него было страшно смотреть, зато присутствовавший при сцене юный помощник бухгалтера улыбался от счастья, уткнувшись носом в счета. Мошан вышел, громко хлопнув дверью.
 
   Герэ играл с собакой возле террикона. Он кидал палку, а собака ее приносила, и сам он тоже прыгал и резвился как юнец – да он и вправду был совсем еще молод. Он смеялся, звал собаку то Плутоном, то Милу; он даже прихватил пачку печенья, которую они съели вдвоем, присев под терриконом.
   В дом он вошел, насвистывая, остановившись в дверях кухни, весело крикнул: «Добрый вечер», – но кухня была пуста, и он, сам не зная отчего, испытал досаду. Он поднялся в свою комнату и замер: убогие стены были увешаны пестрыми афишами туристического агентства, с которых купальщицы в бикини глядели на вязаные салфеточки. Комната совершенно изменила свой облик. Он помялся, открыл печь и запустил руку в глубину, нисколько, впрочем, не сомневаясь в том, что он там обнаружит: действительно, драгоценности были на месте, и он чуть ли не разочарованно запихнул их назад в тайник. Потом присел на кровать, но вдруг вскочил и сбежал вниз: в кухне по-прежнему никого не было.
   Он бежал всю дорогу и в кафе «Три корабля» вошел, с трудом переводя дух. Николь сидела с Мюрьель, на столике перед ними лежала газета. Выделявшийся крупными буквами заголовок: «СМЕРТЬ В КАРВЕНЕ. УБИЙСТВО МАКЛЕРА» – поначалу не привлек внимание Герэ, видимо, из-за того, что термин «маклер» ассоциировался для него исключительно с биржей. Только место действия – Карвен – побудило его рассеянно продолжить чтение: «Жертвой стал некий Грюде, житель Бельгии… сомнительные занятия… замечен на границе…» И тут вдруг ему бросилось в глаза слово «драгоценности»: «Накануне жертва, добиваясь отсрочки, предъявила кредитору драгоценности: ювелирные изделия на сумму восемь миллионов новых франков, по оценке кредитора…» Герэ обернулся к Николь, хихикавшей с подружкой:
   – Вы видели?
   Он показал им газету, девицы по-бабьи завизжали. Герэ с каменным лицом слушал их причитания.
   – Семнадцать ножевых ран… Какой ужас… – бормотала Николь. – Бедняга был еще жив, когда этот сбросил его в воду.
   – Этот? – машинально переспросил Герэ.
   – Ну, убийца. Неизвестно даже, кто он. Ясно одно: драгоценности он забрал.
   – Неплохо, а?! – вставила Мюрьель. – Восемь тысяч кусков…
   Мюрьель была циничнее, а потому привлекательнее подруги. Николь возмущалась, Мюрьель над ней посмеивалась:
   – А что… ты б отказалась, если б тебе подарили эти украшения? Представь себе, твой ухажер преподносит тебе такую вещицу…
   Она кивнула на Герэ, а Николь покраснела от смущения.
   – Я ничего от него не требую, – ответила она с достоинством, но ее ответ почему-то вывел Герэ из себя.
   – Неправда, – огрызнулся он. – Требуешь! Требуешь, чтоб я всю жизнь просидел здесь, у Самсона. Ты с детьми дома на пособии, а я – в бухгалтерии на Мошана ишачь. Вот чего ты требуешь!..
   Голос его дрожал, к горлу подступил комок, он ощущал себя жертвой чудовищной несправедливости. Девушки ошеломленно смотрели, как он встал, вышел из кафе и удалился в сторону большого террикона.
   Подойдя к пансиону и увидев мадам Бирон на пороге, он сначала обрадовался, потом удивился. Вроде бы она смотрела на него, но на всякий случай он дважды обернулся, проверить, нет ли кого еще позади. Герэ впервые видел ее в дверях. Он остановился и произнес: «Добрый вечер», – с подчеркнуто вопросительной интонацией, но хозяйка продолжала глядеть на него молча, а лицо ее источало непонятное радушие. Она преграждала ему дорогу. Затем церемонно отстранилась со словами: «Добрый вечер, месье Герэ», причину столь почтительного обращения он не понял даже тогда, когда увидел в кухне развернутую газету.
   Вдовец Дютиё вернулся из поездки к дочери. На столе в столовой он разложил фотографии внука.
   – Посмотрите, – сказал он, повернув к Герэ счастливое, багрового цвета, лицо, – это мой внучек. Ему неделя. Прелесть, правда?
   – Да, да, – смущенно поддакнул Герэ. – А это ваша дочь?
   – Это мама, да. Ничего дочка у старика Дютиё?
   Старик уже хватил немного лишнего. Он то всхлипывал, то хохотал, а мадам Бирон взглядом показала Герэ на бутылку Бирра. Она заговорщически улыбалась, и Герэ поймал себя на том, что улыбается ей в ответ.
   – Выпейте же Бирра, месье Герэ, – сказала она. – Дютиё угощает.
   – Да, да… Дедушка угощает, – заплетающимся языком поддакнул тот. – Когда у вас будут свои, господин Герэ, вы поймете, что за чудо эти крошки… Сами голову потеряете, бьюсь об заклад. А, мадам Бирон? Хорошим будет папой наш Герэ?
   Поскольку она не отвечала и не смотрела в его сторону, он повторил:
   – А? Хорошим будет Герэ папой?
   – Нет, – ответила хозяйка, по-прежнему стоя к нему спиной. – По лицу не скажешь. По лицу не скажешь также, что он преступник! У него вполне славное лицо!..
   – Вот видите, молодой человек, – заключил старик, склоняясь над супом.
   Герэ обомлел, до него вдруг дошло: эта женщина считает его убийцей. Ясное дело, она считала его убийцей, ведь драгоценности-то оказались у него! Но тогда почему она не вызвала полицию? Почему встречала его в дверях с материнской улыбкой? Он пристально глядел на нее, пока она несла суп. Она поставила перед ним тарелку и тоже взглянула ему в лицо. Он растерялся, покраснел, показал на себя, потом на газету, покачал пальцем: дескать, нет, – словом, разыграл целую немую сцену. Она и бровью не повела, не подала виду, что поняла его пантомиму, но и не удивилась. Может, она его боялась? Делала вид, что ничего не знает? Ждала, пока он заснет, чтобы вызвать полицию? Непременно нужно было с ней поговорить, как только этот старый хрыч уляжется. Но подгулявший дед и не собирался их покидать.
   – Вы читали про случай в Карвене? – спросил он, потрясая газетой. – Что за времена! Убить человека из-за камней…
   – Из-за красивых камней, – уточнила мадам Бирон. – Может, даже чересчур красивых…
   – Почему чересчур? – поинтересовался Дютиё.
   – Такие камни легко узнать, – отвечала она. – Этого парня сцапают, как только он попытается их продать. Кому он их сбывать станет? Тут надобно людей знать, чтоб взяли у него все сразу.
   Она беспокоится из-за драгоценностей – смекнул Герэ. Наверно, думает, он их в городе показывает, предупреждает его, а, стало быть, выдавать не собирается. Он испытал смешанное чувство облегчения и разочарования: получалось, нет в ней ничего загадочного, в этой мадам Бирон, просто хочет свою долю – и все тут. Ему вздумалось покуражиться.
   – Тогда ему пришлось бы делиться, – сказал он. – А он, может, вовсе не намерен.
   – У него нет другого выхода, – отрезала она. – После такого убийства, с легавыми на хвосте…
   – Нет, вы подумайте, – приговаривал старик, углубившись в газету. – Это же садист какой-то! Семнадцать ножевых ударов… Ненормальный…
   – Как знать… Дюжий мужик, если его разозлить, на все способен…
   Голос мадам Бирон звучал задумчиво и, более того, – Герэ не верил своим ушам – восхищенно. Она считала его дюжим мужиком… Вообще-то, она права. Он вытянул руку, сжал кулак, увидел, как напряглись мускулы под тонкой тканью рукава, и испытал неведомое ему до сих пор удовольствие. Но, подняв глаза, поймал взгляд хозяйки и покраснел. Она смотрела на него, на его играющие мускулы и сжатый кулак с каким-то чувственным почтением. Он медленно разжал пальцы, расслабил руку и почему-то ощутил себя обессиленным и опустошенным. У него пропало желание разговаривать с ней и что-то ей доказывать, в то же время он сознавал, что жутковатое восхищение в ее взгляде ему милей обычного презрения.
   – Пойду спать, – сказал старик, нетвердо вставая на ноги.
   – Поддержите его, Герэ, – неприязненно буркнула хозяйка. – А то упадет.
   Она заговорила «прежним» тоном, и Герэ вскочил, как по команде, как от голоса Мошана, но тотчас воспротивился такому обращению, решительно опустился на стул, набычился.
   – Не беспокойтесь, месье Герэ, кровать-то уж я как-нибудь найду…
   Старик хорохорился, но уже в следующую минуту зацепился за стул и, падая, замахал руками, а едва успевший подхватить его Герэ устыдился своего упрямства.
   – Позвольте, – сказал он, – я вас сейчас уложу.
   Он втащил Дютиё наверх, усадил на постель и уже начал стягивать с него ботинки, посмеиваясь над старческим вздором, но тут вдруг услышал, как внизу сняли телефонную трубку. Он на секунду замер, затем оттолкнул ногу незадачливого дедушки, отчего тот навзничь повалился на кровать, и бросился к лестнице. Перегнувшись через перила, он увидел на линолеуме удлиненную тень хозяйки. Она стояла возле телефона и насвистывала совершенно неуместную в ее доме беззаботную джазовую мелодию. Герэ, пригнувшись, бесшумно спустился по лестнице. Мадам Бирон стояла к нему спиной, но он услышал, как она говорит спокойным голосом: «Жду… Да, жду, мадемуазель… Да, Бирон… Равнинная дорога, двадцать пять… Да, срочно…» Сейчас она вызовет полицию, и его осудят ни за что ни про что, а то и вовсе казнят… Он шагнул к ней, впился ей в плечо, моля о пощаде; она обернулась и поглядела на него в упор, удивленно, однако безо всякого смущения. Она говорила в трубку властным тоном:
   – Нет… Б-И-Р-О-Н… А, здравствуйте… Я семена заказывала, вы что, забыли? Когда я, по-вашему, настурции сажать буду?.. В четверг? Это точно? Значит, я могу рассчитывать?.. До свидания.
   Мадам Бирон не спеша повесила трубку. Все это время она не спускала глаз с Герэ, а тот стоял, прислонившись к стене, и с трудом переводил дыхание. Хозяйка смотрела на него с насмешливым недоумением.
   – Я думал… я думал… – пролепетал он.
   – Это торговец семенами из Бетюна, – объяснила она. – Он должен был привезти мне их уже десять дней назад…
   – Я думал, вы хотите позвать… (слово «полиция» не выговаривалось, как он ни старался). Понимаете, – зашептал он вдруг быстро-быстро, – понимаете, это не я… не я… я не тот, кто…
   Правой рукой он машинально имитировал удары кинжалом, а она, опустив глаза, внимательно наблюдала за его движениями. Проследив за ее взглядом, он с ужасом обнаружил, что держит в руке рожок для обуви старика Дютиё. Он разжал пальцы, точно обжегшись.
   – Мне до этого дела нет, – проговорила она успокаивающим тоном. – Меня не интересует, что там в газетах болтают.
   Герэ глядел на нее ошеломленно, между тем ему все-таки необычайно льстил ее почтительный тон.
   – Тогда чего же вы хотите? – спросил он.
   Она пожала плечами.
   – Я? Ничего. Зато я знаю, чего я не хочу: кончить жизнь в этом сарае. (И она обвела взглядом узкий коридор, мрачную кухню, плохо освещенную лестницу с замызганными обоями.) Я хотела бы умереть в красивом месте, – продолжала она, – таком месте, которое было бы мне по душе. А для начала пожить там немного. Понимаете?
   Глаза у нее блестели, как у кошки. Взгляд был требовательный и опасный. Герэ попятился. Он ее боялся… Да, да, боялся. Этого еще не хватало!
   – Вы понимаете меня, месье Герэ? – повторила она. – Разве вам не хочется того же?