Время шло заранее распределенным порядком, строевая подготовка сменялась тактической подготовкой, и после пятикилометрового марш броска в каске и с автоматом за плечами ужин и сон казались самой высокой наградой. За этим все потихоньку начали забывать о беглеце, и поэтому когда на уроке геометрии по партам прошелестело: -Мороза привезли, - все, соскочив с места, кинулись к окнам.
   На плацу действительно два солдата срочной службы вели Морозова. В этот раз он выглядел как ни когда странно: джинсы в обтяжку, узкая, черная рубашка с заклепками, длинные, до плеч волосы, и реденькая, юношеская бородка.
   - Прямо поп! - засмеялся кто-то из кадетов.
   - Ну-ка сядьте счас же на место! - взвизгнула учительница математики по кличке Ежжа. Это слово произошло сразу от двух слов: Еж и Уж. Геометричка была длинная, худая, но волосы на ее голове торчали густым ежиком. Фомичев помнил, что эту кличку в свое время ей дал как раз Морозов. Он почти всем давал клички, и почти все они приживались. Того же Фомичева он прозвал Фома, а командира корпуса за хриплый голос Контрабасом.
   На следующий день Фомичеву пришлось заступить на дежурство по роте. День прошел в повседневной суете, и к ночи, когда рота отошла ко сну, подступила расслабляющая усталость. В ротном карцере, в двух шагах от стола дежурного, был заперт Морозов, уже наголо постриженный и переодетый во все армейское. Нестерпимо хотелось спать, и чтобы как-то отвлечься от этого Вовка открыл окно кормушки и тихо спросил.
   - Эй, Мороз, как погулял в этот раз?
   - Нормально, - донеслось до ушей Владимира.
   - Где был?
   - В Питере.
   - Лучше б к Черному морю съездил, в Евпаторию. Или в Ялту. Там тепло, там фрукты, абрикосы.
   - Да был я в этой Ялте, еще в прошлом году, а в Питере вот не был.
   - Ну и что там есть хорошего?
   - Там все хорошее. Улицы, дома, памятники. Знаешь какие атланты там стоят около Эрмитажа? Здоровые, черные, полированные.
   - Это памятники что ли?
   - Ну да, только у них на плечах держится крыша.
   - А-а! Видал я раз такую штуку на картинке, помнишь, про древнюю Грецию нам Мироныч показывал.
   - Ну да, - Мороз вздохнул. - Как хорошо на воле, ты не представляешь!
   - Что ж там хорошего? Опять по торговкам прошелся?
   - Да причем там торговки, Вовка! Жизнь там другая, что хочешь, то и делаешь, как хочешь, так и живешь. Разве ты так жить не хочешь?
   Владимир попробовал представил себе подобную жизнь и поневоле вспомнил вечный холод подвалов, голод, когда в животе ноющая боль пустого желудка, и сон, каждые пять минут прерывающийся зябкой дрожью всего тела. Все это так не вязалось с этой его сегодняшней, размеренной и определенной жизнью.
   - Нет, не хочу. Тут все просто, понятно, а там... надо искать жратву, ночлег.
   - Да не это самое главное в жизни, Вовка!
   - А что главное?
   - Как тебе объяснить? Свобода, воля. Выйдешь на набережную, сядешь на ступеньки, и смотришь на стрелку Васильевского острова. А там такая красота: здание биржы, Ростральные колонны. Можно сидеть и смотреть на это часами.
   Он чуть помолчал, потом неожиданно начал читать стихи.
   - Я растворяюсь в этой синеве, и над Исакием лечу как птица, и ночью мне опять не спиться, мне кажется, что это только снится, а если я усну, я снова там, в армейской той тюрьме...
   Мороз читал долго, негромко, без выражения, монотонно, но Владимир боялся даже громко дышать, чтобы не пропустить ни звука. Наконец он замолк, и Фомичев спросил:
   - Это все твое?
   - Да.
   - А ты не пробовал как-нибудь перевестись на гражданку? Ну, там в интернат, детский дом.
   Мороз рассмеялся.
   - В детский дом меня не возьмут, мне уже пятнадцать. Да и не хочу я туда. Я и оттуда сбегу, а это значит что? То, что меня опять запрячут либо в кадеты, либо в тюрьму.
   - Не пойму я тебя,... - начал было говорить Владимир, но тут снизу хлопнула дверь, и он, подскочив со стула, торопливо захлопнув окно кормушки. Это были оба прапорщика, Симонов и Пимонов. Выслушав рапорт курсанта Симонов кивнул на дверь карцера.
   - Открой ее, а сам отойди подальше.
   Они зашли, закрыли за собой дверь. Фомичев хоть и отошел подальше, но все же слышал их голоса, слов разобрать не мог, зато угрожающие интонации слышал явно. Вскоре из карцера начали доносится болезненные вскрики, стоны. Владимир вспотел, он долго колебался, но потом все же на цыпочках пробрался к двери и прислушался.
   - Ну, так что, будешь, сука, бегать еще?!
   - Буду, - прохрипел искаженный болью голос Мороза. И вслед за этим сразу послышались тупые шлепки ударов.
   - Нет парень, мы тебя все равно обломаем! - судя по скрипучему голосу это был Пимонов. - Ты нам всю отчетность ломаешь, я из-за тебя, падлы, старшего прапорщика ни как не получу.
   - Все равно сбегу, - слабо донеслось до Фомичева, и опять тупые удары.
   Не выдержав Владимир на цыпочках отошел к окну, уставился на пустой, освещенный единственным фонарем плац. Сердце сжимала тупая боль сочувствия и сострадания к Морозу. Если б не эти стихи, он, может быть, и не принимал это все так близко к сердцу. А так... словно что-то надломилось в нем.
   Прапорщики вышли из карцера минут через десять, мокрые от пота и злые.
   - Завтра мы еще прийдем, и спросим тебя по полной программе! - в сердцах бросил обращаясь внутрь камеры Симонов. - Закрой! - Велел прапорщик Владимиру. - И ни какой ему воды и пищи двое суток!
   Когда снизу хлопнула входная дверь Володька подскочил к столу, схватил графин, стакан и проскользнул в карцер. Морозов лежал на полу, свернувшись калачиком.
   - Витька, Витька, - начал тормошить его Фомичев. Постепенно тот пришел в себя, застонал. Володька приподнял его и поднес к губам стакан с водой. Тот жадно, но с трудом выпил его, прохрипел:
   - Еще!
   На лице Мороза не было ни синяков, ни ссадин, но каждое движение доставляло ему боль.
   - Все потроха отбили, - пожаловался он.
   - Ну, а зачем же ты говорил что сбежишь? Пообещал бы что исправишься, а потом все равно дал бы деру! Вот дурак!
   - Надоело мне все врать, притворяться. Я хочу жить по своему, понял, Вовка?
   - Да понял я, понял!
   Фомичев метнулся назад, достал из тумбочки свою пайку: кусок белого хлеба с маслом и полтора кусочка сахара.
   - На, поешь!
   - Не могу я, спасибо... тебе.
   Судя по голосу Мороз плакал, только в свете тусклой лампочки слез не было видно.
   - На, я положу ее здесь, а ты потом поешь, хорошо? Я пойду, мне надо пройти дневальных проверить, да поднять наряд на кухню.
   Когда минут через сорок вернувшийся Фомичев заглянул в камеру, Мороз лежал свернувшись клубочком.
   - Мороз, ты спишь? Витька?
   Тот не ответил, и успокоенный Фомичев закрыл окошко.
   "Пусть поспит, это для него сейчас лучше всего".
   В шесть началась повседневная суматоха побудки, в восемь он сменился. И вдруг к обеду Фомичев узнал что Морозова увезли в городской госпиталь. В корпусе началась какая-то странная суматоха. Капитан и его "Фобос" и "Деймос" с растерянными лицами метались по казарме заставляя дневальных в очередной раз переправлять койки и в десятый раз мыть полы. Личный состав был снят с занятий, построен, все получили нагоняй за внешний вид, половину роты тут же обкорнали налысо, всех заставили подшить на камуфляж новые подворотнички. Все прояснилось в три часа, когда в роте появился командир корпуса, его заместитель по воспитательной части, и толстый офицер с погонами майора. Осмотрев роту и выстроенный личный состав все командиры прошли в канцелярию, пригласив с собой ротного и прапорщиков. Один из кадетов шепотом сказал соседу Фомина, что майор не кто иной, как военный прокурор. Разговор в канцелярии шел долгий, и на повышенных тонах. Лишь после ухода начальства подслушивающий у двери канцелярии дежурный поведал о том что узнал.
   - Братцы, Мороз умер!
   - Как умер? - ахнули все в голос.
   - Так! Эти двое, Пидор и Сидор сломали ему ребра и те вошли в печень. Сильное кровотечение и все! Врачи уже не смогли его спасти.
   Вовка был потрясен. Он понял что мог бы помочь Морозу, если бы раньше вызвал дежурившего в санчасти врача.
   "Откуда я мог знать, - думал он. - Я ведь думал что он просто спит!"
   Несмотря на все эти попытки самооправдания совесть кадета была нечиста. Выйдя в туалет он забился в угол за нишу со швабрами, ведрами и тряпками, и долго, беззвучно, что б ни кто не слышал, плакал.
   Скандал получился глухим, но результативным. И капитана и обоих прапоров уволили, Симонова даже посадили. Сняли и командира корпуса.
   Через год третья рота по всем показателям заняла первое место среди двадцати рот Рязанского имени Кутузова кадетского корпуса. Десять самых отличившихся кадетов отправили на съезд кадетов в столицу. Среди них был и Фомичев. В Олимпийском центре перед десятью тысячами одетых в армейскую форму подростков три часа выступали самые разные артисты, а затем на сцену вышел сам Сазонтьев. Кадеты встретили его появление восторженным ревом. Для них он был идолом, кумиром, живым воплощением бога войны.
   - Кадеты, солдаты мои! Я не даром назвал вас солдатами. Вы можете дослужиться до генералов и маршалов, но навсегда останетесь солдатами родины. Вы будущее нашей армии! Самой сильной армии на этом земном шаре. Вы становой хребет будущей профессиональной армии. Пройдет десять лет, и нам не нужны будут эти чахлые студенты, бегающие от повесток по всем психушкам. На сегодняшний день в суворовских и кадетских училищах обучаются семьсот тысяч бывших беспризорников. Это огромная армия, способная смять и раздавить любого противника. Никогда не забывайте то, что это Родина подобрала вас, вытащила из подвалов и чердаков, отобрала от родителей наркоманов и алкоголиков, накормила, напоила, выучила и сделала вас людьми. И единственное, что она просит от вас - это достойно защищать ее на всех рубежах страны. Да здравствуют кадеты, будущее нашей армии и флота, будущее нашей России!
   Кадеты ответили на эту речь Главковерха восторженным ревом и аплодисментами. У Фомичева горели отбитые ладони, по щекам текли слезы. Все сомнения Владимира, его раздумья, а так же судьба, стихи и смерть Мороза все это осталось в прошлом. Теперь он не сомневался в правильности кем-то избранного для него пути.
   ЭПИЗОД 60.
   В этот вечер Сизов приехал в свою резиденцию Горки-десять как обычно, в девять часов вечера. Там его ожидал неприятный сюрприз, Ольга спала на диване в холле, и, судя по ее позе и обилию бутылок рядом на столике, вечер не прошел для нее даром. Сизов поморщился, в последнее время жена через чур пристрастилась к спиртному. В чем-то он ее понимал, после того как судьба свела их вместе вся ее предыдущая жизнь оказалась перечеркнута крест накрест. Вольная, богемная, журналистская жизнь сменилась сухим официозом раутов и ужинов, свобода передвижений, знакомств и встреч - заранее распланированным перемещением под бдительным присмотром доброго десятка телохранителей. Самое ужасное что все это было не простой формальностью, два года назад один из членов чеченской диаспоры попытался взорвать Ольгу вместе с собой на празднике в честь начала учебного года. Откуда смертник узнал что Данилова приедет именно в эту школу, так ни кто и не выяснил. Хорошо сработала охрана, рванувшегося навстречу парня перехватили, уложили лицом на асфальт, а через пару секунд взорвалась привязанная к его животу толовая шашка, и вид того, что осталось от покушавшегося до сих пор вызывал у Ольги сеансы длительной бессонницы.
   Кроме того у Ольги не осталось ни одной подруги. Ее вхождение во власть постепенно отсеяло одних из-за неожиданно проснувшегося чувства зависти, у других это породило страх, третьи вдруг начали заискивать и лебезить перед ней. Постепенно круг общения Ольги сузился до ее подчиненных в пресс-центре, да охраны и обслуги в государственных дачах.
   Сизов разделся, принял душ. С собой у него еще были кое какие документы, но спустившись в холл Владимир увидел что Ольга уже не спит, а просто лежит и смотрит на горящий огонь. В последнее время она заставляла топить камин каждый день и часами просиживала глядя на пламя. Сизов подошел, сел рядом, потом погладил ее по волосам.
   - Ну, по какому поводу у тебя сегодня забег в ширину?
   - По печальному, - как бы нехотя отозвалась Ольга. Но для Сизова была важна не интонация, а сам голос. Этот чуть хрипловатый красивый голос просто завораживал его. - Племянник у меня погиб. Мы с Нинкой не сильно дружили, последний раз я ее видела года три назад. И тут звонит, говорит Лешка умер.
   - Молодой?
   - Двадцать два.
   - И что с ним случилось?
   Сизов задавал вопросы из чистой вежливости, равнодушным голосом, и Ольгу это взбесило. Она рывком села, пристально уставилась в глаза Сизову, начала говорить зло и резко.
   - Случилось то же, что случается со многими сейчас! Эти все твои подонки, они избили его прямо у подъезда своего дома, на глазах у матери!
   - Кто они? - не понял Сизов.
   - Твои "союзники"! Это ты их вырастил, ты их воспитал!
   - И за что они его избили?
   - А за что сейчас избивают и убивают в Москве? За то, что он был студентом, это все знали в том районе. Он был в Мае на Красной площади, кроме того он носил длинные волосы и тубус с чертежами. Вполне достаточно!
   - Постой, я что-то не пойму? - Владимир наморщился. - Ты хочешь сказать его убили только за то, что он был на том митинге и был студентом?
   Ольга с ненавистью посмотрела Сизову в глаза.
   - Нет, Сизов, ты не придуряйся! Все знают что это ты отдал приказ задавить студенческое движение на корню!
   Владимир хмыкнул.
   - Я что по твоему похож на дурака? Как его можно задавить, если оно уже разрослось по всей стране. Конечно, если бы мои слухачи засекли это раньше, можно было как-то сделать все по своему, найти людей способных достойно возглавить его. А сейчас уже поздно. Конфедерация учащихся студентов насчитывает полмиллиона человек, что мне теперь, на всех их натравить союзников?
   Ольга немного остыла, снова опустилась на подушки.
   - Не знаю. Я знаю одно, идет официальный отстрел студенческих лидеров, и Лешка - один из них.
   - Ты ориентируешься на все эти голоса?
   - Нет, на наши газеты. Ты же отменил цезуру, так что они теперь потихоньку начинают писать правду. На!
   Она приподняла одну из бутылок и швырнула на колени Сизову прозрачный файл с газетными вырезками. Пока Сизов читал их, Ольга налила себе водки настоянной на клюкве, ее последнем увлечении, и выпила.
   - Что, пятнадцать случаев за два месяца? - спросил Сизов листая бумаги.
   - Больше, это только по Москве пятнадцать. Их убивают сейчас по всей стране.
   - Хорошо, завтра я с этим разберусь, - пообещал Сизов, откладывая в сторону бумаги. - Налей мне тоже, что-то я сегодня устал больше обычного.
   На следующий день с утра Сизов поручил Фартусову приготовить статистические данные о погибших в последнее время студентах. К обеду отчет был готов. Прочитав его Владимир высоко поднял брови и спросил секретаря:
   - Что это?
   - В каком смысле? - не понял Фартусов.
   - Что ты мне принес?!
   Секретарь растерялся. Эта звенящая интонация в голосе Диктатора не сулила ничего хорошего, но Фартусов не мог понять своей вины.
   - Официальный отчет о смертности студентов за последние два месяца.
   - Судя по этим данным из тридцати двух человек двадцать наложило на себя руки, восемь утонули, и четверо попали под машину. Что это за бред?!
   - Но это те данные, которые поставляет нам МВД, - настаивал секретарь.
   - Судя по ним, - Сизов поднял бумагу и потряс ее в воздухе. - Алексей Данилов утонул! А я совершенно точно знаю, что он умер в больнице от побоев.
   Фартусов стоял бледный от волнения.
   - А я тут при чем?
   - Ладно, - остывая сказал Сизов. - Ты действительно тут ни при чем. Вызови ко мне Демидова.
   Через десять минут начальник Федерально Агентства Безопасности появился в кабинете Сизова.
   - Вызывали, Владимир Александрович?
   - Да. Посмотри вот это, - он швырнул через стол милицейскую сводку, затем файл с вырезками подготовленными Ольгой. - И скажи мне кто из них врет, и главное - зачем.
   Кратко просмотрев бумага Демидов спросил.
   - Срок исполнения?
   - Чем быстрей, тем лучше.
   Уже на следующий день фамилия Демидова появилась среди записавшихся на прием к Сизову.
   - Ну, что уже разобрался во всем? - спросил Диктатор.
   - На это не понадобилось много времени, основное ясно. Малахов произвел некий устный инструктаж своих замов, те, естественно, накрутили уже своих подчиненных. Коротко это сводится к тому, что милиция не регистрирует преступления, совершаемые членами "Союза Молодежи".
   - Вот как? Здорово!
   - Более чем. В последнее время союзнички совсем распустились. Судя по тем данным, что вы мне вчера предоставили, идет откровенная охота на студенческих лидеров. Например убили Епишева, того самого парня, что солировал на Первое Мая, представили что он в пьяном виде вывалился с балкона собственного дома, хотя все его друзья говорили что он был заядлый трезвенник. В крови действительно обнаружены громадная доза алкоголя, но ввели его, скорее всего, шприцем через вену. След от укола остался на сгибе руки. Ну и, под эту личину, чувствуя безнаказанность, наши молодые бандиты пошли в разнос. Происходит масса погромов в студенческих общежития, грабежи, изнасилования. Так же сильно страдают приезжие вьетнамцы, китайцы, кавказцы. Доходит до того, что среди бела дня "союзники" устраивают погромы на мини рынках, отбирают деньги, избивают торговцев, а милицейские патрули не трогают их. А когда "союзники" все же попадают за решетку, то их выпускают не заводя дела.
   - А что же потерпевшие? Неужели не жалуются?
   - Жалуются, но генпрокурор Семенов лучший друг Малахова, единомышленник. Так что тем, кто жалуется, потом еще и достается больше других.
   - И ты про это не знал?
   - Все это началось недавно, после майских событий, но мы вели разработку этой линии. Мы, вообще то, думали что все тут связано на более низком уровне, там, например - начальник отделения милиции и "союзники". Оказалось нет, все идет сверху.
   Сизов встал, прошелся вдоль стола, задумчиво посмотрел в окно.
   - Послезавтра заседание Расширенного Верховного Совета. Будет на нем и Малахов. Кто его может заменить на посту министра?
   - Наилучшая кандидатура: генерал-полковник Матвеев, его зам.
   - На всякий случай пусть будет поблизости. И подготовь побольше материалов по этим "союзникам". Так же подбери кого-нибудь вместо Семенова.
   Через два дня ни чего не подозревающий министр внутренних дел Малахов вошел в зал заседания Верховного Совета. Как и у всех людей небольшого роста его всю жизнь мучили большие амбиции. В отличии от всех остальных генералов Малахов сегодня был в парадном светло-кофейного цвета мундире, с золотыми погонами, с массивной орденской планкой на груди. Одутловатое, невзрачное лицо министра сияло самодовольством. Положив красную папку с золотым тиснение на стол он начал о чем-то оживленно переговариваться с соседями Жданом и министром внешней торговли Солоницыным. Наконец началось заседание, сначала выступил как обычно Соломин, он подвел итоги работы правительства за первые полгода, внес свои предложения по изменению таможенного тарифа на сельхозтовары. Затем пошли долгие разговоры о внешней торговле, импорте и экспорте. Лишь по окончании их Сизов завел разговор о самом больном.
   - Анатолий Ильич, - обратился он к Малахову. - У нас большие претензии к вашему "Союзу Молодежи". Боюсь что нам прийдеться его распустить.
   Малахов странно дернулся, на лице его отразилось недоумение.
   - Я не понимаю, какие могут быть претензии? По сравнению с две тысячи третьим годом мы практически уничтожили уличную преступность. Пять процентов от ста семь лет назад! И в этом главная заслуга именно "Союза Молодежи".
   - Интересно, а каким был бы процент этой самой преступности если бы вы не ваш приказ не регистрировать преступления своих молодчиков?
   Этот вопрос Сизова застал Малахова врасплох. Он понял что дело более серьезно, чем он думал, и даже лоб министра покрылся потом.
   "Кто же меня сдал? Куценко, Матвеев, Полькин? Кто-то из них. Подсидели, суки!"
   Между тем слово взял Сазонтьев.
   - Но самые большие претензии к твоим недоноскам у меня. "Союз молодежи для Содействия армии и флоту", так, кажется, называется твоя банда?
   - Это не банда...
   - Это именно банда! Только из-за твоих союзников мы не можем вывести из армии дедовщину! Они приходят служить уже с ощущением своего превосходства. Постоянно происходят стычки с кадетами, за эти полгода они уже убили троих.
   - Ну, значит эти твои кадеты просто недоноски, раз они не могут постоять за себя, - огрызнулся Малахов. - Чего еще ожидать от каких-то оборванцев.
   Сазонтьев буквально взвился в воздух. Перегнувшись через стол он голосом полным бешенства заявил невольно вжавшемуся в кресло Малахову.
   - Кого ты называешь недоносками, скотина?! Моих кадетов?! Если бы я их не пригрел пять лет назад у тебя бы сейчас было не пять процентов преступности, а все двадцать пять!
   - Я объединил в своем союзе миллион подростков!
   - Миллион бандитов! - заорал Сазонтьев.
   - Да, братец, - вздохнул Соломин. - После уроков твоего Союза ни один из этих парней не захочет пойти к станку или на стройку. Трясти торгашей, вот они чему у тебя научились. Надзирателями в зону и то их не возьмешь.
   - Ладно, давайте о главном, - прервал Сизов. - Кто давал тебе право убивать студенческих лидеров?
   Малахов с недоумением уставился на Сизова.
   - Но вы же сами...
   - Что сами? - не понял Владимир.
   - Вы же сами еще тогда, на площади сказали что с ними надо что то делать!
   - Я что, приказал их убивать? - поразился Сизов.
   - Нет, но... Я понял это именно так.
   "Боже мой, какой идиот! - подумал Сизов.- А раньше он как-то не казался таким глупым?"
   - Так, а ты что молчишь? - Сизов развернулся к Ждану.- Ты тоже так же подумал?
   Тот пожал плечами. Крупное, некрасивое лицо директора ФСБ было невозмутимо.
   - Ну, а причем тут я? Моя задача была установить имена и адреса зачинщиков, что я и сделал. Вы же запретили мне проводить силовые акции против гражданских лиц внутри страны.
   Малахов странно дернулся, с неприязнью посмотрел на своего бывшего друга.
   "Топит, падла!", - понял он.
   Итог всего разбирательства подвел Сизов.
   - Хорошо, я предлагаю отстранить Малахова от руководства министерства внутренних дел и распустить Союз Молодежи. На его основе создать что-то вроде ОСОВИАХИМА, или ДОСОАФА, как там это раньше называлось? Все имущество и надзор над функционированием "Союза" передать министерству обороны.
   - Давно бы так, - пробурчал Сазонтьев.
   Малахов вышел из зала заседаний чуть пошатываясь, как человек после длительной болезни. Только одна мысль билась в его голове.
   "За что, - думал он. - Я же хотел как лучше. Они сами всегда так делали, а теперь я оказался крайний!"
   До вечера Малахов пребывал в этом трансе. Он на каком-то автопилоте передавал дела Матвееву. Глядя на довольного генерала Малахов понял - сдал его именно он. Но даже эта мысль не заставила его оживиться. Он отказался от традиционного "междусобойчика", и в десять часов вечера вышел из здания МВД.
   - Куда? - спросил шофер.
   - Домой, - тихо ответил бывший министр.
   Шофер все косился в его сторону, и Малахов уточнил:
   - За город.
   Если бы Малахов выбрал свою городскую квартиру и они поехали бы другой дорогой и все случилось бы совсем по иному, но... Лишь только тронулись, как Анатолий Ильич достал из кармана табельный пистолет, снял предохранитель. Затем он замер, глядя в окно на ночную Москву.
   "Несправедливо, несправедливо!" - билось у него в голове. Неожиданно в проеме между домов мелькнуло что-то яркое и знакомое. В отличии от всего городского, мертвого электрического света это пламя жило, двигалось, пульсировало.
   "Факельное шествие! - мелькнуло в голове Малахова. - Да, сегодня же день десантных войск".
   - Стой! - крикнул генерал своему шоферу пряча пистолет. - Давай туда, на площадь!
   На громадном пространстве мемориала на Поклонной горе двигалась тысяченогая, огненная гусеница. Семьдесят тысяч подростков завороженных общим действием составляли единое целое. Вокруг толпились тысячи зевак, в основном состоящих из совсем молоденьких девушек. На трибуне же стояли главные герои праздника, десантники, а так же основные деятели "Союза Молодежи", генерал-майор авиации в отставке Жигун, и его молодой заместитель, красавец и лучший мотогонщик страны Михайлов.
   - Да здравствует российская молодежь, самая патриотичная молодежь в мире! - крикнул в микрофон Жигун, и толпа отозвалась восторженным ревом.
   - Вы - самые лучшие, вы цвет нации! - продолжал Жигун. Ноздри бывшего аса, потерявшего в Чечне руку, раздувались. Великолепный оратор он сам заряжался от своих речей и порой просто впадал в транс.
   - Парад, стой! - крикнул он. Огненная гусеница послушно остановилась. Напра-во!
   Толпа послушно развернулась лицом к трибуне. Именно в этот момент на ней появился Малахов. Первым его заметил Михайлов, что-то шепнул своему начальнику. Тот сразу оживился. В отличие от многих в столице ни он, ни Михайлов еще не знали, что Малахов уже бывший министр.