Когда Трейси вернулась в камеру, Эрнестина Литтл была уже на месте. Без всякого любопытства Трейси представила, где та провела обеденное время. Она взглянула на туалет в углу. Ей отчаянно хотелось воспользоваться им, но она никак не могла заставить себя усесться перед остальными женщинами. Придется ждать, пока не выключат свет. Она уселась на край койки.
   Эрнестина Литтл сказала:
   – Как я понимаю, ты ничего не ела за ужином. Это глупо.
   Как она узнала? И какое ей дело? – думала Трейси.
   – Как я могу увидеть начальника?
   – Ты пишешь требование. Охранники используют его как туалетную бумагу. Того, кто хочет увидеться с начальником, они считают смутьяном.
   Она подошла к Трейси:
   – Тута оченно много странных вещей. Тебе нужна подруга, которая оградила бы тебя от всяческих ужасов.
   Она улыбнулась, показав золотые передние зубы. Голос ее был мягок.
   – Такую, кто знает всякие пути этого зоопарка.
   Трейси взглянула в ухмыляющееся черное лицо женщины. Казалось, что оно плывет где-то около потолка.
 
   Это была самая высокая вещь из тех, что она когда-либо видела.
   – Это жираф, – сказал папа.
   Они находились в зоопарке в Одибон-Парк. Трейси очень там нравилось. По воскресеньям они направлялись туда послушать выступление оркестров, а потом родители вели ее к аквариуму в зоопарк. Они медленно прогуливались, разглядывая животных в клетках.
   – Они, наверное, ненавидят всех за то, что их посадили в клетки, папа?
   Отец смеялся:
   – Нет, Трейси. У них прекрасная жизнь. О них заботятся, их кормят и защищают от врагов.
   Животные жалостно смотрели на Трейси. Ей так хотелось открыть клетки и выпустить всех.
   Я бы не хотела быть запертой, как они, думала девочка.
 
   В 20.45 прозвенел звонок по всей тюрьме. Товарки по камере начали раздеваться. Трейси не двигалась. Лола сказала:
   – У тебя 15 минут, чтобы приготовиться ко сну.
   Женщины разделись и надели ночные рубашки. Надзирательница с перекисными волосами зашла в камеру. Она даже остановилась, увидев Трейси одетую.
   – Давай раздевайся, – приказала она и повернулась к Эрнестине:
   – Ты говорила ей?
   – Ага. Мы сказали.
   Надзирательница, ища слова, повернулась к Трейси:
   – Мы ужо найдем способ разделаться со смутьянкой. Ты будешь делать то, что тебе здесь сказали, – или я разобью твою задницу.
   Надзирательница ушла. Паулита предостерегла ее:
   – Ты лучше слушай ее, детка. Старая Железные Трусы одна из главных сук.
   Медленно Трейси поднялась и начала раздеваться, повернувшись к остальным спиной. Она сняла все, кроме трусиков, и натянула через голову грубую ночную рубашку. Она чувствовала на себе глаза женщин.
   – У тебя по-настоящему красивое тело, – прокомментировала Паулита.
   – Ух, действительно, красивое, – подхватила Лола.
   Трейси почувствовала холодок, пробежавший по спине. Эрнестина подошла к Трейси и посмотрела на нее сверху вниз.
   – Мы твои друзья. Мы будем заботиться о тебе, – сказала она хрипло.
   Трейси отпрянула:
   – Оставьте меня. Все. Я… Я не из этого сорта.
   Чернокожая захихикала:
   – Ты будешь того сорта, какого мы захотим, детка.
   – Hay tiempo. Уже много времени.
   Свет погас.
   Темнота была врагом Трейси. Она села на край койки, вся в напряжении. Она чувствовала, как остальные ожидают удобного случая напасть на нее. Или это только ее воображение? Она была настолько взвинчена, и ей казалось, что отовсюду грозит опасность. Угрожали ли они ей? На самом деле – нет. Они, вероятно, только пытались быть дружелюбными, а она истолковала их заигрывания как зловещие намерения. Она много слышала о гомосексуальных отношениях в тюрьмах, но чаще это было исключением, а не правилом. В тюрьмах не разрешаются такого рода развлечения. Все еще не проходило назойливое сомнение. Она решила, что будет бодрствовать всю ночь. Если одна из них хотя бы двинется в ее сторону, она позовет на помощь. Обязанностью охраны было наблюдать, чтобы ничего не случилось с заключенными. Трейси успокоила себя, что ничего плохого не случится. Она только должна оставаться настороже.
   Трейси сидела на уголке койки в темноте, прислушиваясь к каждому звуку. Она слышала, как одна за одной женщины сходили в туалет и вернулись на свои койки. Когда Трейси уже не могла терпеть, она также сходила в туалет. Она попыталась спустить воду, но бачок не работал. Вонь была почти нестерпимой. Она вернулась к своей раскладушке и уселась на нее.
   Скоро рассвет, думала она, утром я попрошу устроить мне встречу с начальником. Я расскажу ему о ребенке. Он переведет меня в другую камеру.
   Тело Трейси было напряжено и стеснено. Она прилегла на койку и через минуту почувствовала, как что-то поползло по шее. Она подавила крик.
   Я должна вытерпеть это до утра. Утром все будет хорошо, думала Трейси – только одну минуту.
   В три ночи она не могла уже больше лежать с открытыми глазами. Она заснула.
 
   Трейси разбудила рука, зажавшая ей рот, и кто-то хватал ее за грудь. Она попыталась сесть и закричать, но тут увидела, что ночная рубашка и трусики содраны. Руки ползали по ее бедрам, раздвигая ноги в стороны. Трейси яростно боролась, стараясь подняться.
   – Полегче, – зашептал в темноте голос. – Тебе не будет больно.
   Трейси изо всех сил ударила ногой в направлении голоса. Она почувствовала, что попала.
   – Carajo! Вмажь этой суке, – задохнулся голос. – Тащи ее на пол.
   И Трейси получила один удар в лицо, другой – в солнечное сплетение. Кто-то взобрался на нее, пытаясь удушить, в то время как другие руки хладнокровно насиловали ее.
   Трейси сумела на мгновение выбраться, но одна из женщин схватила ее и стукнула головой о край кровати. Она почувствовала, как из носа потекла кровь. Ее бросили на бетонный пол, а ноги и руки развели в стороны. Трейси боролась как сумасшедшая, но не могла ничего сделать.
   Она чувствовала, как холодные руки и горячие языки ласкают тело. Кто-то раздвинул ноги и сунул в нее тяжелый холодный предмет. Она беспомощно корчилась от боли, отчаянно пытаясь позвать на помощь. Рука зажала ей рот, и Трейси со всей силой впилась в мучителя.
   Раздался дикий крик:
   – Ах ты, сволочь!
   Удары один за одним посыпались в лицо. Она почувствовала адскую боль и потеряла сознание…
 
   Ее пробудил вой сирены. Она лежала на холодном цементном полу, нагая. Три сокамерницы лежали на своих койках.
   В коридоре раздавался голос Железных Трусов.
   – Вставайте и умывайтесь.
   Надзирательница подошла к камере и увидела Трейси, лежавшую на полу, в небольшой луже крови, с разбитым лицом и заплывшим глазом.
   – Что, черт побери, здесь происходит?
   Она отперла дверь и вошла в камеру.
   – Она свалилась с койки, – ответила Эрнестина Литтл.
   Надзирательница подошла к лежащей Трейси и ткнула ее ногой.
   – Ты! Вставай!
   Трейси слышала этот голос откуда-то издалека.
   Да, думала она. Я должна встать, я должна выбраться отсюда.
   Но она совершенно не могла двинуться. Тело ее кричало от боли.
   Надзирательница схватила девушку за плечи и рывком посадила на пол. Трейси почти пребывала в полуобморочном состоянии.
   – Что случилось?
   Одним глазом Трейси видела смутные очертания камеры и силуэты своих сокамерниц, ждущих, что же она ответит.
   – Я… я… – Трейси пыталась говорить, но слова не шли из горла. Она снова попыталась, и какой-то глубоко сидящий древний инстинкт самосохранения заставил ее сказать:
   – Я свалилась с койки.
   Надзирательница отрезала:
   – Ненавижу хитрые задницы, надо тебя в мусорку. Посидишь, пока не научишься вести себя.
 
   Это было что-то вроде забвения, возвращения в чрево матери. Она была одна в темноте. В этой тесной подвальной камере совсем не было мебели, только тоненький грязный матрас, брошенный на цементный пол. Вонючая яма в полу служила туалетом.
   Трейси лежала в темноте, напевая народную песенку, которой ее когда-то научил отец. Она даже не представляла, как близка была к помешательству.
   Она не была уверена, где она была, но это и не имело значения. Только тупая неутихающая боль.
   Я, должно быть, упала и разбилась, но мама позаботится обо мне.
   Она позвала надломленным голосом:
   – Мама!
   Ответа не последовало, и она вновь уснула.
   Она проспала около 48 часов и мучения окончательно отступили, боль заменили душевные страдания. Трейси открыла глаза. Ее окружало ничто. Было настолько темно, что она даже не видела очертаний камеры. Она, наконец, вспомнила. Они потащили ее к доктору. Она слышала его голос.
   – Сломанное ребро и сломанное запястье. Мы забинтуем их… Порезы и синяки плохи, однако они залечатся. Но она потеряла ребенка…
   – О, мой малыш, – заплакала Трейси. – Они убили моего ребенка.
   И она зарыдала. Она оплакивала потерю ребенка, оплакивала себя, оплакивала потерю целого мира.
   Трейси лежала на тонком матрасе в холодной темноте и ее переполняла такая ненависть, которая, казалось, буквально клокотала в ней. Лишь одна мысль, одно чувство жило в ее сознании – месть. Эта месть не была направлена против трех ее напарниц по камере. Они были такие же жертвы, как и она. Нет, месть для тех людей, которые сделали с ней это, тех, кто разбил ее жизнь.
   Джо Романо:
   – Старая леди держалась за меня. Но она утаила, что у нее есть такая красотка-дочь…
   Энтони Орсатти:
   – Джо Романо работает на человека по имени Энтони Орсатти. Орсатти держит в руках Новый Орлеан…
   Перри Поуп:
   – Признавая себя виновной, вы избежите судебного разбирательства…
   Судья Генри Лоуренс:
   – Следующие 15 лет вы проведете в Южной Луизианской Исправительной Колонии для женщин.
   Вот они и были ее врагами. А потом был еще Чарльз, который даже не выслушал ее:
   – Если тебе нужны были деньги, это скверно, ты могла обсудить это со мной. Вероятно, я никогда по-настоящему не знал тебя… Поступай с твоим ребенком, как ты считаешь нужным…
   Она собиралась заставить их заплатить. Каждого. Как – она еще не знала. Но она знала, что собиралась взять реванш.
   Завтра, думала она. Если наступит завтра.

7

   Время потеряло свою ценность. В камере никогда не было света, поэтому не существовало разницы между днем и ночью. Она не имела представления, сколько же времени провела в этом одиночном заключении. Время от времени через маленькое отверстие в нижней части двери проталкивали холодную пищу. Но хотя у Трейси не было аппетита, она силой заставляла себя съесть каждую порцию.
   Тебе надо есть, а то ты долго здесь не протянешь.
   Теперь Трейси это поняла. Она знала, что ей нужен каждый кусочек, чтобы иметь силы для того, что она задумала. Она была в таком положении, которое любой мог рассматривать как безвыходное: была посажена на 15 лет, без денег, без друзей, без любой другой поддержки. Но в глубине души у нее был мощный источник силы.
   Я выживу, думала Трейси. Я посмотрю в глаза моих врагов и моя смелость послужит мне щитом.
   Она выживет, как выжили ее предки. В ее жилах текла английская, ирландская и шотландская кровь. Она вобрала лучшее от своих предков – интеллигентность, смелость, волю.
   Предки мои пережили голод, чуму, потоп, и я собираюсь все это пережить.
   Они были теперь с ней, в этой камере: пастухи и охотники, фермеры и лавочники, врачи и учителя. Призраки прошлого, каждый был частичкой ее прошлого.
   – Я не дам тебе пропасть, Трейси, – шептала девушка в темноте.
   Она уже приступила.
 
   Трейси знала: первое, что она должна сделать, – это восстановить физические силы. Камера была слишком мала для интенсивных физических упражнений, но вполне достаточна для легкой разминки. Она выбрала один из хорошо знакомых ей старейших видов восточного боевого искусства. Эти упражнения требовали небольшого пространства, но так разминали тело, что работал каждый мускул. Трейси вставала и начинала разминаться. Каждое движение имело свое название. Она начала с воинственного Удара Демонов, затем более мягкого Собирания Света. Плавные и грациозные движения делались очень медленно. Каждый жест исходил от физического центра, и все движения шли по кругу. Трейси будто слышала голос своего учителя: Разбуди свою жизненную энергию. Она выше и сильнее самой высокой горы и легче птичьего перышка.
   Трейси чувствовала энергию, перетекающую через пальцы. Она сосредотачивалась до тех пор, пока все ее существо не сфокусировалось на теле, движущемся по вневременным маршрутам.
   Поймай птичий хвост, стань белым аистом, отрази обезьяну, столкнись с тигром, позволь рукам стать облаками и управлять круговоротом жизни. Дай белой змее подкрасться и вскочить на тигра. Стреляй в тигра, собери свою энергию и возвращайся к центру.
   Полный цикл занимал час, и, когда он заканчивался, Трейси падала на матрац от изнеможения. Она повторяла весь ритуал каждое утро и во второй половине дня. Постепенно тело ее пришло в норму и стало сильнее.
   В свободное от упражнений время она тренировала мозг. Лежа в темноте, она выполняла сложные математические расчеты, мысленно работала на банковском компьютере, декламировала стихи, вспоминала роли, которые она играла в студенческих спектаклях. Она была отличницей и, когда получала роль в школьной пьесе, где должна была использовать различные акценты, то изучала эти акценты и после того, как пьеса была сыграна. Как-то к ней подкатился ассистент режиссера и предложил попробовать свои силы в Голливуде.
   – Нет, благодарю, я не хочу быть в центре внимания. Это не для меня, – ответила ему Трейси.
   Голос Чарльза: Твое имя на первой полосе Дейли Ньюс.
   Трейси выбросила из головы Чарльза. Для него нет места в ее памяти.
   Она продолжала логические игры.
   Назови три абсолютно невозможные вещи.
   – Объяснить муравью разницу между католиком и протестантом;
   – Убедить пчелу, что Земля движется вокруг Солнца;
   – Растолковать кошке разницу между коммунизмом и демократией.
   Но в основном она концентрировалась на том, как бы ей уничтожить врагов, каждого, по очереди. Она вспомнила игру, в которую играла в детстве. Держа руку вытянутой в небо, можно было зачеркнуть Солнце. Вот так же они хотят поступить с ней. Они подняли руку и зачеркнули ее жизнь.
 
   Трейси понятия не имела о том, сколько же заключенных было брошено в карцер, ни о том, имело ли это значение для нее.
   На седьмой день дверь камеры отворилась, и Трейси ослепил заливший камеру свет. На пороге стоял охранник.
   – Подняться. Поднимайся по лестнице.
   Он спустился, чтобы подать Трейси руку, и, к его удивлению, она легко встала на ноги и без помощи выбралась из камеры. Другие заключенные, которых он выводил из карцера были либо разбиты, либо вели себя вызывающе, но эта была не такой. Вокруг нее светилась аура благородства, этакая самоуверенность, что было несвойственно этому месту. Трейси стояла на свету, прикрыв веки и постепенно давая глазам привыкнуть к освещению.
   «Шикарная задница, – думал охранник. – Ее бы отмыть и со смаком поиметь. Держу пари, она все сделает за хорошее отношение.»
   А вслух он сказал:
   – Такая красивая девочка не должна терпеть такие мучения. Если бы мы с тобой подружились, я бы позаботился, чтобы такое не повторилось.
   Трейси повернулась, и, когда он почувствовал на себе ее взгляд, ему расхотелось продолжать.
   Охранник повел Трейси вверх по лестнице к надзирательнице.
   Надзирательница засопела:
   – Господи, как же ты воняешь. Иди и прими душ. Мы сожжем эту одежду.
   Холодный душ был просто прекрасен. Трейси вылила шампунь на волосы и намылилась с головы до пяток резко пахнувшим мылом.
   Когда она вымылась и переоделась в чистую одежду, надзирательница сказала:
   – Начальник хочет встретиться с тобой.
   Когда последний раз Трейси слышала эти слова, она думала, что они означают свободу. Никогда в жизни она не будет столь наивной.
   Начальник Брэнинген стоял около окна, когда Трейси вошла в кабинет. Он повернулся и сказал:
   – Пожалуйста, садитесь.
   Трейси села.
   – Я был в отъезде на конференции в Вашингтоне. Утром вернулся и увидел рапорт о происшедшем. Вас не должны были помещать в карцер.
   Трейси сидела и наблюдала за ним, ее бесстрастное лицо ничего не выражало.
   Начальник взглянул на какую-то бумагу, лежавшую на столе.
   – Согласно этому рапорту, вы подверглись сексуальному нападению со стороны ваших сокамерниц.
   – Нет, сэр.
   Начальник Брэнинген кивнул, понимающе:
   – Я понимаю ваш страх, но не могу позволить заключенным верховодить в тюрьме. Я хочу наказать тех, кто сделал это, но мне нужны ваши свидетельские показания. Я позабочусь, чтобы вас охраняли. А сейчас, я хочу чтобы вы рассказали мне точно, что же произошло и кто должен ответить за это.
   Трейси взглянула ему в глаза.
   – Я сама… Я упала с койки.
   Начальник долго изучающе смотрел на нее, и она увидела, что он явно разочарован.
   – Вы в этом уверены?
   – Да, сэр.
   – Вы не измените ваше решение?
   – Нет, сэр.
   Начальник сказал:
   – Хорошо. Если это ваше решение. Я хочу перевести вас в другую камеру, где…
   – Я не хочу, чтобы меня переводили.
   Он с удивлением уставился на нее.
   – То есть хотите вернуться назад в ту же камеру?
   – Да, сэр.
   Он был в явном недоумении. Возможно, он неправильно думал, возможно, она не понимает, что с ней случилось. Только Бог знает, о чем думают эти ненормальные женщины-заключенные.
   Он мечтал, чтобы его перевели в какую-нибудь хорошую, нормальную мужскую тюрьму, но его жене и Эми, маленькой дочери, очень здесь нравилось. Они жили в очаровательном коттедже, а вокруг тюремной фермы были очень красивые места. По ним, это было замечательно – жить в деревне, но он-то должен управляться со всеми этими сумасшедшими бабами 24 часа в сутки.
   Он взглянул на юную женщину, стоявшую перед ним, и сказал неловко:
   – Хорошо. Старайтесь в будущем избегать неприятностей.
   – Да, сэр.
   Возвращение в камеру стало для Трейси настоящим испытанием. Когда она вошла туда, ее сразу же охватил ужас воспоминаний. Сокамерницы были на работах. Трейси прилегла на койку, уставясь в потолок и обдумывая план дальнейшего поведения. Потом, она наклонилась под койку и выломала широкий металлический прут. Она положила его под матрац. В 11.00 прозвенел звонок, и Трейси первой вышла в коридор.
   Паулита и Лола сидели в столовой за крайним к выходу столом. Эрнестина Литтл отсутствовала.
   Трейси выбрала стол, за которым сидели незнакомые ей женщины, уселась и съела безвкусную еду, всю, до последней крошки. Послеобеденное время она провела в одиночестве.
   В 14.45 вернулись ее сокамерницы.
   Паулита с удивлением усмехнулась.
   – Ты вернулась к нам, кошечка. Тебе так понравилась то, что мы выделывали с тобой, да?
   – Хорошо, мы еще постараемся, – сказала Лола.
   Трейси не обращала внимания на их насмешки. Она сосредоточилась на чернокожей. Из-за нее пришлось вернуться в эту камеру. Трейси не доверяла ей ни на минуту, но чернокожая была нужна ей.
   «Я дам тебе совет, дорогуша. Эрнестина Литтл держит в руках это место.»
   Этой ночью, когда прозвучал предупреждающий сигнал о выключении света, через 15 минут, Трейси поднялась с койки и начала раздеваться, но уже без всякой ложной стыдливости. Она разделась, и мексиканка даже присвистнула, взглянув на полные, крепкие груди, длинные, стройные ноги и кремовые бедра. Лола тяжело дышала. Трейси надела ночную рубашку и легла на койку. Погас свет. Камера погрузилась в темноту.
   Прошло минут тридцать. Трейси лежала, прислушиваясь к дыханию женщин.
   Через всю камеру Паулита прошептала:
   – Мама хочет немножко заняться любовью по-настоящему. Сними рубашку, детка.
   – Мы хотим учить тебя, как надо есть, киска, а ты подумай про это, пока не научишься хорошо, – хихикнула Лола.
   Чернокожая молчала. Трейси почувствовала легкое движение, это Паулита и Лола подошли к ней, но она была наготове. Она достала металлический прут, припрятанный ранее, и со всей силой ударила одну из женщин по лицу. Последовал крик боли, и в это время Трейси лягнула ногой вторую, да так, что та упала на пол.
   – Еще один шаг – и я убью вас, – сказала Трейси.
   – Сука!
   Трейси услышала, как они снова собираются напасть, и подняла металлический прут.
   Внезапно из темноты раздался голос Эрнестины:
   – Кончай. Оставьте ее.
   – Эрни, я вся в кровище. Щас я врежу.
   – Делай, что тебе сказано.
   Воцарилось долгое молчание. Трейси слышала, как те две вернулись на свои места, тяжело сопя. Трейси лежала напрягшись, готовая к следующему нападению.
   Эрнестина сказала:
   – А ты с характером, детка.
   Трейси молчала.
   – Ты не настучала начальнику, – Эрнестина довольно засмеялась в темноте. – Если бы стукнула, то уже бы подохла.
   Трейси верила.
   – Чего-же ты не далася начальнику перевести себя в другую камеру?
   Итак, она знала даже это.
   – Я хотела вернуться сюда.
   – Ну да! А чего же? – Эрнестина была явно озадачена.
   Вот этого момента Трейси и ждала.
   – Ты поможешь мне сбежать отсюда.

8

   Надзирательница подошла к Трейси и объявила:
   – К тебе посетитель, Уитни.
   Трейси с удивлением взглянула на нее.
   – Посетитель?
   Кто бы это мог быть? И вдруг она поняла – Чарльз. Он пришел после всего. Но он опоздал. Его не было здесь, когда она так отчаянно нуждалась в нем.
   Он мне больше не нужен, ни кто другой.
   Трейси направилась вслед за надзирательницей в комнату для приема посетителей.
   Трейси вступила в комнату.
   За маленьким столом сидел совершенно незнакомый человек. Более непривлекательного мужчину Трейси никогда прежде не встречала. Коротышка, с обрюзгшим телом, длинным прыщавым носом и маленьким сжатым ртом. У него был выпуклый лоб и темно-коричневые глаза, увеличенные толстыми стеклами очков.
   Он даже не поднялся.
   – Меня зовут Даниэль Купер. Начальник разрешил мне поговорить с вами.
   – О чем? – подозрительно спросила Трейси.
   – Я следователь МАЗС – Международной Ассоциации Защиты Страхования. Один из наших клиентов застраховал картину Ренуара, которую похитили у мистера Джозефа Романо.
   Трейси затаила дыхание.
   – Не могу вам помочь. Я не крала ее.
   Она направилась к двери.
   Но следующие слова Купера заставили ее остановиться.
   – Я знаю это.
   Трейси повернулась и осторожно взглянула на него. Лицо сковало напряжение.
   – Никто ее не крал. Вас ложно обвинили, мисс Уитни.
   Трейси медленно опустилась на стул.
 
   Даниэль Купер начал заниматься этим делом три недели назад, когда его вызвали в офис его начальника Дж. Дж. Рейнольдса, расположенный в Манхэттене.
   – У меня для тебя поручение, Дэн, – сказал Рейнольдс. Даниэлю Куперу не нравилось, когда его называли Дэном. – Я изложу кратко.
   Рейнольдс предпочитал излагать кратко, потому что недолюбливал Купера. По правде говоря, в организации Купер всех раздражал. Это был странный человек – просто жуткий, как многие его описывали. Даниэль Купер все держал в себе. Никто не знал, где он жил, был ли он женат и имел ли детей. Он ни с кем не дружил и никогда не посещал ни вечеринки, ни собрания. Рейнольдс терпел его только потому, что это человек по милости Божьей был гениален. Бульдог с компьютером вместо головы. На счету Даниэля Купера, без чьей-то помощи, было столько возвращенных украденных предметов и разоблачений страховых мошенничеств, сколько не было у всех других следователей вместе взятых. Рейнольдс иногда просто подозревал, что Купер, черт его побери, знает все на свете. Ему даже сидеть напротив этого человека с фанатичными коричневыми глазами было как-то неловко.
   Рейнольдс сказал:
   – Один из наших клиентов застраховал картину на полмиллиона долларов.
   – Ренуар. Новый Орлеан. Джо Романо. Женщина по имени Трейси Уитни была признана виновной и осуждена на 15 лет. Картина не была возвращена.
   Ах ты, сучий сын! – подумал Рейнольдс. Если бы это кто-либо еще, я бы подумал, что он пускает пыль в глаза.
   – Точно, – неохотно подтвердил Рейнольдс. – Женщина по имени Уитни припрятала где-то картину, и мы хотим вернуть ее. Займитесь этим делом.
   Купер повернулся и, не говоря ни слова, покинул офис. Наблюдая, как он уходит, Дж. Дж. Рейнольдс подумал не в первый раз:
   – Когда-нибудь я все-таки докопаюсь, как он все делает, этот клещ-ублюдок.
   Купер прошел через офис, где пятьдесят сотрудников сидели бок о бок, работая на компьютерах, составляя рапорты, отвечая на телефонные звонки. Сплошной бедлам.
   Купер проходил мимо стола, и один из его коллег сказал:
   – Слышал, тебе поручили дело Романо. Счастливчик. Новый Орлеан – это…
   Не отвечая, Купер прошел мимо. Почему они не оставят его в покое? Ему ничего не надо от них, но они постоянно докучали ему своими несносными предложениями. Это стало как бы игрой в офисе. Они пытались пробиться сквозь его фанатическую скрытность и определить, кто же он был на самом деле.
   – Как ты относишься к обеду в пятницу вечером, Дэн?..
   – Если ты не женат, у нас с Сарой есть на примете симпатичная девушка, Дэн?..
   Неужели они не видели, что никто из них ему не нужен – ни один из них?
   – Приходи, только выпьем и…
   Но Даниэль Купер знал, к чему все это приведет. Вполне невинная выпивка может привести к обеду, обед может дать начало дружбе, а уж дружба непременно к доверительности. Это – опасно.