Роберт (задумчиво). Гм! (Подходит к окну и кричит во двор.) Эй, вы там! Пошлите ко мне господина де Пуланжи. (Оборачивается к Жанне.) Марш отсюда! Подожди во дворе.
   Жанна (дарит его сияющей улыбкой). Хорошо, капитан. (Уходит.)
   Роберт (эконому). Ты тоже проваливай, дурень безмозглый. Но не уходи далеко и приглядывай за нею. Я скоро опять ее позову.
   Эконом. Да, да, сир, ради Бога! Подумайте об наших курочках, самых носких во всей Шампани. И еще...
   Роберт. Ты лучше подумай о моем сапоге. И убери свой зад подальше.
   Эконом поспешно удаляется и я дверях сталкивается с Бертраном де Пуланжи. Это французский дворянин, выполняющий в Вокулерском гарнизоне обязанности начальника стражи, флегматичный человек лет тридцати шести; вид у него рассеянный, как будто он вечно погружен в свои мысли; говорит, только когда к нему обращаются; в речи медлителен, но уж что сказал, на том стоит, - одним словом, полная противоположность самоуверенному, громогласному, внешне деспотическому, но по существу безвольному Роберту. Эконом уступает ему дорогу и исчезает.
   Пуланжи отдает честь Роберту и стоит в дверях, руки по швам, ожидая приказаний.
   Роберт (приветливо). Я вас позвал не по служебным делам, Полли. А так, для дружеской беседы. Садитесь. (Подцепляет ногой табуретку и вытаскивает из-под стола.)
   Пуланжи, отбросив церемонии, заходит в комнату, ставит табурет между столом и окошком и не спеша усаживается. Роберт, присев на край стола, приступает к обещанной дружеской беседе.
   Роберт. Слушайте, Полли. Я должен поговорить с вами, как отец.
   Пуланжи на мгновение поднимает к нему задумчивый взгляд, но ничего не отвечает.
   Роберт. Это насчет той девчонки, что вам так приглянулась. Ну так вот. Я видел ее. Я говорил с ней. Во-первых, она сумасшедшая. Ну, это неважно. Во-вторых, она не просто деревенская девка, она из зажиточной семьи. А это уже очень важно. Я этот народец хорошо знаю. В прошлом году ее отец приезжал сюда на судебное разбирательство как выборный от своей деревни. Там у себя он важная персона. Земледелец! Не то, конечно, что помещик сам обрабатывает свой надел и тем живет. Ну а все-таки не простой крестьянин. Не просто пахарь. У него того и гляди найдется какой-нибудь двоюродный братец - судейский или из духовенства. Для нас с вами эти люди, понятно, - мелкая сошка. Но они способны при случае наделать кучу хлопот властям. То есть мне. Вам это, конечно, кажется очень просто - увезти девчонку, сманив обещанием доставить ее прямо к дофину. Но если вы ее загубите, мне-то неприятностей будет без счету. Тем более что я сеньор ее отца и, стало быть, обязан оказывать ей покровительство. Так вот что, Полли: дружба дружбой, а от девчонки держите руки подальше!
   Пуланжи (веско, с нарочитой выразительностью). Для меня подумать так об этой девушке - это все равно что к самой Пресвятой Деве с подобными мыслями подойти!
   Роберт (встает). Но послушайте! Она же говорит, что вы, и Джек, и Дик сами навязались к ней в провожатые. Ну а зачем, спрашивается? Не станете же вы меня уверять, будто всерьез принимаете ее сумасшедшую фантазию ехать к дофину? А?
   Пуланжи (медленно). В этой девушке что-то есть. У нас в караульной такие есть сквернословы и похабники, что не дай Боже. Но ни разу никто не заикнулся о ней как о женщине. Они даже ругаться при ней перестали. Нет, в ней что-то есть. Есть что-то такое... Пожалуй, стоит попробовать.
   Роберт. Да что вы, Полли! Опомнитесь! Здравым смыслом вы, положим, никогда не отличались. Но это уж слишком! (В негодовании отходит.)
   Пуланжи (невозмутимо). А какой толк от здравого смысла? По здравому смыслу нам бы давно пора перейти на сторону бургундского герцога и английского короля. Они держат в руках половину Франции - до самой Луары, держат в руках Париж, держат в руках этот замок; сами знаете, что нам пришлось сдать его герцогу Бедфордскому и что вас здесь оставили только временно, на честном слове. Дофин сидит в Шиноне, как крыса в углу, только что крыса дерется, а он и на это не способен. Мы даже не знаем, дофин ли он. Его мать говорит, что нет, - а кому же знать, как не ей. Подумайте только! Королева отрицает законнорожденность собственного сына!
   Роберт. Очень понятно: она ведь выдала дочь за английского короля. Так можно ли ее осуждать?
   Пуланжи. Я никого не осуждаю. Но из-за нее дофину окончательно крышка. Нечего закрывать на это глаза. Англичане возьмут Орлеан; Дюнуа не сможет их остановить.
   Роберт. Побил же он англичан два года назад под Монтаржисом! Я тогда был с ним.
   Пуланжи. Мало ли что было два года назад. Сейчас его солдаты запуганы. И творить чудеса он не умеет. А нас - это я твердо вам говорю, - нас спасти может только чудо.
   Роберт. Чудеса, Полли, это очень мило. Беда только в том, что в наше время чудес не бывает.
   Пуланжи. Раньше я тоже так думал. А теперь - не знаю... (Встает и в задумчивости отходит к окну.) Во всяком случае, положение сейчас такое, что пренебрегать ничем нельзя. А в этой девушке что-то есть.
   Роберт. Ха! По-вашему, она может творить чудеса?
   Пуланжи. По-моему, она сама вроде чуда. Так или иначе, это наша последняя карта. Лучше разыграть ее, чем просто сдаться. (Бродя по комнате, приближается к ходу в башню.)
   Роберт (колеблясь). Вы правда так на нее надеетесь?
   Пуланжи (оборачивается). А на что еще мы можем надеяться?
   Роберт (подходит к нему). Послушайте, Полли. Будь вы на моем месте, допустили бы вы, чтобы этакая девчонка выманила у вас целых шестнадцать франков на лошадь?
   Пуланжи. Я заплачу за лошадь.
   Роберт. Вы!!
   Пуланжи. Да. Я готов этим подкрепить свое мнение.
   Роберт. Как! Рисковать шестнадцатью франками в такой неверной игре?
   Пуланжи. Я не рискую.
   Роберт. А что же?
   Пуланжи. Иду наверняка. Ее речи и ее пламенная вера зажгли огонь и в моей душе.
   Роберт (мысленно махнув на него рукой). Ф-фу-у! Вы сами ей под стать такой же сумасшедший!
   Пуланжи (упрямо). А нам сейчас как раз и нужны сумасшедшие. Здравомыслящие-то видите куда нас завели!
   Роберт (нерешительность теперь уже явно берет верх над его наигранной самоуверенностью). Ох! Я же сам буду себя дураком считать, если соглашусь... Но раз вы так уверены...
   Пуланжи. Я настолько уверен, что готов сам отвезти ее в Шинон, - если, конечно, вы мне не запретите.
   Роберт. Ну, это уже нечестно! Вы хотите, чтобы я за все отвечал.
   Пуланжи. Отвечать все равно будете вы, какое бы решение вы ни приняли.
   Роберт. Да. В том-то и дело. Какое принять решение? Если бы вы знали, как мне все это неприятно... (Невольно старается оттянуть дело в неосознанной надежде, что Жанна решит за него.) Может, мне, еще раз с ней поговорить? А? Как вы считаете?..
   Пуланжи (встает). Да. Поговорите. (Подходит к окну и зовет.) Жанна!
   Голос Жанны. Что, Полли? Он согласился?
   Пуланжи. Иди сюда. К нам. (Обернувшись к Роберту.) Мне уйти?
   Роберт. Нет, нет! Оставайтесь. И поддержите меня.
   Пуланжи садится на ларь. Роберт отходит к своему креслу, но не садится, а остается на ногах, для большей внушительности. Жанна вбегает радостная, спеша поделиться добрыми вестями.
   Жанна. Джек заплатит половину за лошадь!
   Роберт. Еще того не легче!.. (Падает в кресло, растеряв всю свою внушительность.)
   Пуланжи (без улыбки). Сядь, Жанна.
   Жанна (в смущении, поглядывая на Роберта). Можно?..
   Роберт. Садись, коли тебе говорят.
   Жанна делает реверанс и присаживается на табурет. Роберт старается скрыть свою растерянность под сугубо властной манерой.
   Роберт. Как твое имя?
   Жанна (словоохотливо). У нас в Лотарингии все меня звали Жанет. А тут, во Франции, я - Жанна. Солдаты зовут меня Девой.
   Роберт. Как тебя по прозвищу?
   Жанна. По прозвищу? А это что такое? Мой отец иногда называет себя д'Арк. Не знаю почему. Вы видели моего отца. Он...
   Роберт. Да, да. Помню. Ты, кажется, из Домреми, в Лотарингии.
   Жанна. Да. Но что из того? Мы же все говорим по-французски.
   Роберт. Не спрашивай, а отвечай. Сколько тебе лет?
   Жанна. Говорят, семнадцать. А может, и девятнадцать. Не помню.
   Роберт. Что это ты тут рассказывала, будто святая Екатерина и святая Маргарита каждый день разговаривают с тобой?
   Жанна. Разговаривают.
   Роберт. А какие они собой?
   Жанна (внезапно становится сдержанной и скупой на слова). Об этом я ничего вам не скажу. Мне не дозволено.
   Роберт. Но ты их видишь, да? И они говорят с тобой, вот как я сейчас?
   Жанна. Нет, не так. Совсем иначе. Я не могу объяснить. И вы не должны спрашивать меня о моих голосах.
   Роберт. О каких еще голосах?
   Жанна. Я слышу голоса, и они говорят мне, что я должна делать. Они от Бога.
   Роберт. Они в твоем собственном воображении!
   Жанна. Конечно. Господь всегда говорит с людьми через их воображение.
   Пуланжи. Шах и мат!
   Роберт. Ну это положим. (Жанне.) Так, значит, это Господь сказал, что ты должна снять осаду с Орлеана?
   Жанна. И короновать дофина в Реймском соборе.
   Роберт (поперхнувшись от изумления). Короновать доф... Ну и ну!..
   Жанна. И выгнать англичан из Франции.
   Роберт (саркастически). Может, еще что-нибудь?
   Жанна (с очаровательной улыбкой). Нет, пока все. Спасибо.
   Роберт. По-твоему, снять осаду с города так же легко, как загнать корову с пастбища? Ты думаешь, воевать - это так, пустяки, всякий может?
   Жанна. Я думаю, это не так уж трудно, если Бог на твоей стороне и ты готов предать свою жизнь в его руки. Я видела много солдат; среди них есть такие... ну совсем простачки.
   Роберт (мрачно). Простачки! А ты когда-нибудь видала, как дерутся английские солдаты?
   Жанна. И они только люди. Господь создал их такими же, как и нас. Но он указал им, в какой стране жить и на каком языке говорить. И если они приходят к нам и пытаются говорить на нашем языке, то это против воли Божьей.
   Роберт. Кто вбил тебе в голову такую чушь? Ты разве не знаешь, что солдат обязан подчиняться своему феодальному сеньору? Он его подданный, понимаешь? А уж кто этот сеньор - герцог ли бургундский, или король английский, или король французский, - это не его дело. И не твое тоже. При чем тут язык?
   Жанна. Этого я никогда не пойму. Мы все подданные Царя Небесного, и он каждому даровал родину и родной язык и не велел менять их. Кабы не так, то убить англичанина в бою было бы смертным грехом, и вы, капитан, после смерти угодили бы прямо в ад. Нужно думать не о своих обязанностях перед феодальным сеньором, а о своих обязанностях перед Богом.
   Пуланжи. Бросьте, Роберт, вы ее не переспорите. У нее на все готов ответ.
   Роберт. Не переспорю?.. Ну это еще посмотрим. Клянусь святым Дени! (Жанне.) Мы не о Боге сейчас говорим, а о житейских делах. Слышала ты, что я тебя спросил? Видала ли ты когда-нибудь, как дерутся английские солдаты? Видала, как они грабят, жгут, обращают все в пустыню? Слыхала, что рассказывают об ихнем Черном Принце, который чернее самого сатаны? Или об отце английского короля?
   Жанна. Ну, Роберт, не надо так бояться! Ведь...
   Роберт. Иди ты к черту! Я не боюсь. И кто тебе позволил называть меня Робертом?
   Жанна. Так вас окрестили в церкви во имя Господне. А прочие все имена не ваши, а вашего отца, или брата, или еще там чьи-нибудь.
   Роберт. Ха!
   Жанна. Послушайте, капитан, что я вам скажу. Как-то раз нам пришлось бежать в соседнюю деревню, потому что на Домреми напали английские солдаты. Потом они ушли, а троих раненых оставили. Я после хорошо с ними познакомилась, с этими тремя бедными годдэмами. Они и вполовину были не так сильны, как я.
   Роберт. А ты знаешь, почему их называют годдэмами?
   Жанна. Нет. Не знаю. Их все так зовут.
   Роберт. Потому что они постоянно взывают к своему Богу и просят, чтобы он предал их души вечному проклятию. Вот что значит "годдэм" на их языке. Хороши молодчики, а?
   Жанна. Господь их простит по своему милосердию, а когда они вернутся в ту страну, которую он для них создал и для которой он создал их, они опять будут вести себя, как добрые дети Господни. Я слыхала о Черном Принце. В ту минуту, когда он ступил на нашу землю, дьявол вселился в него и его самого обратил в злого демона. Но у себя дома, в стране, созданной для него Богом, он был хорошим человеком. Это всегда так. Если бы я, наперекор воле Божьей, отправилась в Англию, чтобы ее завоевать, и захотела там жить и говорить на их языке, в меня тоже вселился бы дьявол. И в старости я бы с ужасом вспоминала о своих преступлениях.
   Роберт. Может, и так. Но чем больше чертей сидит в человеке, тем отчаяннее он дерется. Вот почему годдэмы возьмут Орлеан. И ты их не остановишь. Ни ты, ни десять тысяч таких, как ты.
   Жанна. Одна тысяча таких, как я, может их остановить. Десять таких, как я, могут их остановить - если Господь будет на нашей стороне. (Порывисто встает, не в силах больше сидеть спокойно, и подходит к Роберту.) Вы не понимаете, капитан. Наших солдат всегда бьют, потому что они сражаются только ради спасения собственной шкуры. А самый простой способ ее спасти это убежать. А наши рыцари думают только о том, какой выкуп они возьмут за пленных. Не убить врага, а содрать с него побольше денег - вот что у них на уме. Но я научу всех сражаться ради того, чтобы во Франции свершилась воля Божья. И тогда они, как овец, погонят бедных годдэмов. Вы с Полли доживете еще до того дня, когда на французской земле не останется ни одного английского солдата. И тогда во Франции будет только один король: не феодальный английский король, но, волею Божьей, король французов.
   Роберт (обращаясь к Пуланжи). Знаете, Полли, все это, разумеется, страшный вздор. Но кто его знает: на солдат, может, и подействует, а? Хотя все, что мы до сих пор говорили, не прибавило им и крупицы мужества. Даже на дофина, пожалуй, подействует... А уж если она сумеет в него вдохнуть мужество, то, значит, и во всякого.
   Пуланжи. По-моему, стоит попробовать. Хуже не будет. А по-вашему? В этой девушке что-то есть...
   Роберт (повернувшись к Жанне). Ну, послушай теперь, что я тебе скажу. И (в отчаянии), ради Бога, не перебивай меня раньше, чем я соберусь с мыслями.
   Жанна (садится на табурет, как благонравная школьница). Слушаю, капитан.
   Роберт. Вот тебе мой приказ: ты немедленно отправишься в Шинон. Этот господин и трое его друзей будут тебя сопровождать.
   Жанна (в восторге, молитвенно сложив руки). Капитан! У вас вокруг головы сияние, как у святого!
   Пуланжи. А как она добьется, чтобы король ее принял?
   Роберт (подозрительно смотрит вверх, в поисках ореола у себя над головой). Не знаю. Как она добилась, чтобы я ее принял? Если дофин ухитрится ее отшить, ну, значит, он далеко не такой растяпа, каким я его считал. (Встает.) Я пошлю ее в Шинон. И пусть она скажет, что я ее послал. А дальше что Бог даст. Я больше ничего не могу сделать.
   Жанна. А латы? Можно мне надеть латы, капитан?
   Роберт. Надевай что хочешь. Я умываю руки.
   Жанна (не помня себя от радости). Идем, Полли! Скорее! (Выбегает.)
   Роберт (пожимая руку де Пуланжи). Прощайте, Полли. Я взял на себя большой риск. Не всякий бы решился. Но вы правы: в этой девушке что-то есть.
   Пуланжи. Да. В ней что-то есть. Прощайте. (Уходит.)
   Роберт стоит неподвижно, почесывая затылок. Его все еще терзают сомнения, не свалял ли он дурака, позволив помешанной девчонке, к тому же низкого происхождения, обвести себя вокруг пальца. Наконец он медленно возвращается к столу. Вбегает экономе корзинкой в руках.
   Эконом. Сир! Сир!
   Роберт. Ну что еще?
   Эконом. Сир! Куры несутся как сумасшедшие! Пять дюжин яиц!
   Роберт (вздрагивает и застывает на месте; крестится, шепчет побелевшими губами). Господи помилуй! (Вслух упавшим голосом.) Воистину она послана Богом!
   КАРТИНА ВТОРАЯ
   Шинон в Турени. Часть тронной залы в королевском замке, отделенная занавесом от остального помещения и служащая приемной. Архиепископ Реймский и сеньор Ла Тремуй, советник и шамбеллан короля, поджидают выхода дофина. Архиепископ - упитанный человек лет пятидесяти; это типичный политик, и в его внешности нет ничего от духовного звания, кроме важной осанки. Ла Тремуй держится с предельным высокомерием, надутый, толстый настоящий винный бурдюк... Направо от них дверь в стене. Действие происходит под вечер, 8 марта 1429 года. Архиепископ стоит спокойно, сохраняя достоинство. Ла Тремуй, слева от него, ходит взад и вперед в крайнем раздражении.
   Ла Тремуй. О чем он думает, этот дофин? Столько времени заставляет нас ждать! Не знаю, как у вас хватает терпения стоять словно каменный идол!
   Архиепископ. Я, видите ли, архиепископ. А всякому архиепископу весьма часто приходится изображать собой нечто вроде идола. Во всяком случае, нам уже в привычку стоять неподвижно и молча терпеть глупые речи. Кроме того, мой дорогой шамбеллан, это королевское право дофина - заставлять себя ждать.
   Ла Тремуй. Черт бы его побрал, этого дофина! Простите меня, монсеньор, за то, что я оскорбляю ваш слух такими словами! Но знаете, сколько он мне должен?
   Архиепископ. Не сомневаюсь, что больше, чем мне, ибо вы гораздо богаче меня. Надо полагать, он вытянул у вас все, что вы могли дать. Со мною он именно так поступил.
   Ла Тремуй. Двадцать семь тысяч в последний раз с меня сорвал. Двадцать семь тысяч!
   Архиепископ. Куда все это идет? Одевается он в такое старье - я бы деревенскому попу постыдился на бедность подарить!
   Ла Тремуй. А на обед ест цыпленка да ломтик баранины. Занял у меня все до последнего гроша - и даже не видать, куда это девалось!
   В дверях появляется паж.
   Наконец-то!
   Паж. Нет, монсеньор. Это еще не его величество. Господин де Рэ прибыл ко двору.
   Ла Тремуй. Синяя Борода! Чего ради докладывать об этом молокососе?
   Паж. С ним капитан Ла Гир. Там у них, кажется, что-то случилось.
   Входит Жиль де Рэ - молодой человек лет двадцати пяти, щеголеватый и самоуверенный, с курчавой бородкой, выкрашенной в синий цвет, что является немалой вольностью при дворе, где все ходят гладко выбритые, по тогдашнему обычаю. Очень старается быть любезным, но природной веселости в нем нет, и он производит скорее неприятное впечатление. Одиннадцатью годами позже, когда он дерзнул бросить вызов церкви, его обвинили в том, что он удовольствия ради совершил омерзительные жестокости, и приговорили к повешению. Но сейчас тень виселицы его еще не коснулась. Он весело подходит к архиепископу. Паж удаляется.
   Синяя Борода. Ваш верный агнец, архиепископ! Добрый день, шамбеллан! Знаете, что случилось с Ла Гиром?
   Ла Тремуй. Доругался до родимчика, что ли?
   Синяя Борода. Как раз наоборот. Сквернослов Франк - во всей Турени только он один может переплюнуть Ла Гира по части ругани. Так вот этому самому сквернослову Франку какой-то солдат сегодня сказал, что нехорошо, мол, ругаться, когда стоишь на краю могилы.
   Архиепископ. И во всякое другое время тоже. А разве сквернослов Франк стоял на краю могилы?
   Синяя Борода. Представьте себе, да. Он только что свалился в колодец и утонул. Это такого страха нагнало на Ла Гира - опомниться не может.
   Входит капитан Ла Гир. Это старый вояка, чуждый придворного лоска; его речь и манеры сильно отдают казармой.
   Синяя Борода. Я уже все рассказал шамбеллану и архиепископу. Архиепископ говорит, что вы погибли бесповоротно.
   Ла Гир (проходит мимо Синей Бороды и останавливается между архиепископом и Ла Тремуем). Тут нечему смеяться. Дело обстоит еще хуже, чем мы думали. Это был не солдат, а святая, переодетая солдатом.
   Архиепископ, Шамбеллан, Синяя Борода (все вместе). Святая?!
   Ла Гир. Да святая. Она всего с пятью провожатыми пробралась сюда из Шампани. Их путь лежал по таким местам, где кишмя кишат бургундцы, годдэмы, беглые солдаты, разбойники и еще Бог весть какой сброд, - а они за все время не встретили ни живой души, кроме местных крестьян. Я знаю одного из тех, кто ее сопровождал, - де Пуланжи. Он говорит, что она святая. И ежели я теперь хоть когда-нибудь произнесу хоть одно слово божбы или ругани - да чтоб мне провалиться в самое пекло! Да чтоб меня черти изжарили на адском пламени!
   Архиепископ. Весьма благочестивое начало, капитан.
   Синяя Борода и Ла Тремуй хохочут. Снова появляется паж.
   Паж. Его высочество!
   Все принимают почтительные позы, но делают это весьма лениво и небрежно. Откинув занавес, входит дофин с какой-то бумагой в руках. В сущности, он и сейчас уже король - Карл VII, ибо он унаследовал престол после смерти отца; но он еще не коронован. Это молодой человек двадцати шести лет, хилый и некрасивый; мода того времени, требующая, чтобы лица мужчин были гладко выбриты, а волосы - как у мужчин, так и у женщин - все до одного запрятаны под головной убор, делает его наружность еще более непривлекательной. У него узкие и слишком близко посаженные глаза, длинный мясистый нос, нависающий над толстой и короткой верхней губой, и выражение - как у щенка, который уже привык, что все его бьют, однако не желает ни покориться, ни исправиться. Но в нем нет ни пошлости, ни глупости; вдобавок ему присущ своего рода дерзкий юмор и в споре он умеет постоять за себя. Сейчас он радостно возбужден, как ребенок, которому только что подарили игрушку. Подходит к архиепископу слева. Синяя Борода и Ла Гир отступают вглубь, к занавесу.
   Карл. Архиепископ! Знаете, что Роберт де Бодрикур прислал мне из Вокулера?
   Архиепископ (презрительно). Меня не интересуют ваши новые игрушки.
   Карл (возмущенно). Это не игрушка. (Надувшись.) Но, пожалуйста, не интересуйтесь. Обойдусь и без вашего интереса.
   Архиепископ. Ваше высочество проявляет совершенно излишнюю обидчивость.
   Карл. А у вас всегда поучение наготове? Очень вам благодарен.
   Ла Тремуй (грубо). Ну! Довольно брюзжать! Что это у вас в руках?
   Карл. А вам что за дело?
   Ла Тремуй. А это как раз и есть мое дело - знать, чем вы пересылаетесь с гарнизоном Вокулера. (Выхватывает у него листок и начинает читать по складам, водя по бумаге пальцем.)
   Карл (обижен). Вы считаете, что со мной можно как угодно разговаривать, потому что я вам должен и потому что я не умею драться? Но в моих жилах течет королевская кровь.
   Архиепископ. Даже и это, ваше высочество, уже подвергалось сомнению. Вы как-то мало похожи на внука Карла Мудрого.
   Карл. Довольно уже поминать о моем дедушке. Не желаю больше про него слушать. Он был до того мудр, что весь семейный запас мудрости забрал себе - на пять поколений вперед. По его милости я и вышел таким жалким дурачком, что все мне грубят и перечат.
   Архиепископ. Благоволите сдерживать себя, ваше высочество. Подобная вспыльчивость неприлична вашему сану.
   Карл. Ах, еще поучение? Спасибо! Жаль только, что святые и ангелы к вам-то вот не приходят, хоть вы и архиепископ.
   Архиепископ. Это вы о чем, собственно?
   Карл. Ага! Спросите вон того грубияна. (Показывает на Ла Тремуя.)
   Ла Тремуй (в ярости). Молчать! Слышите?..
   Карл. Слышу, слышу. Нечего орать на весь замок. Вы лучше пойдите на англичан покричите да разбейте мне их хоть разок в бою!
   Ла Тремуй (замахиваясь на него). Ах ты дрянной...
   Карл (прячется за архиепископа). Не смейте поднимать на меня руку! Это государственная измена.
   Ла Гир. Легче, герцог! Легче!
   Архиепископ (решительно). Тихо! Тихо! Так не годится. Господин шамбеллан! Прошу вас! Надо все-таки соблюдать какой-то порядок. (Дофину.) А вы, ваше высочество, если уж не умеете управлять своим королевством, то постарайтесь по крайней мере управлять самим собой!
   Карл. Опять поучение? Благодарю.
   Ла Тремуй (протягивая бумагу архиепископу). Прочитайте, ради Бога, вслух это окаянное письмо. Он меня так взбесил, что кровь бросилась мне в голову. Ни одной буквы не могу разобрать.
   Карл (возвращается на прежнее место и заглядывает в бумагу через плечо Ла Тремуя). Давайте, я прочитаю. Я-то умею читать.
   Ла Тремуй (с величайшим презрением, ничуть не обижаясь на подпущенную ему шпильку). Ну, да вы только на это и годитесь - читать! Что там написано, архиепископ?
   Архиепископ. Я ожидал больше здравого смысла от де Бодрикура. Он, видите ли, посылает нам какую-то помешанную деревенскую девчонку...
   Карл (перебивает его). Нет. Он посылает нам святую, ангела. И она пришла ко мне, ко мне - своему королю, а не к вам, архиепископ, несмотря на всю вашу святость. Она-то понимает, что значит королевская кровь, не то что вы все. (С важностью отходит к занавесу и останавливается между Синей Бородой и Ла Гиром.)
   Архиепископ. Вам не разрешат видеться с этой помешанной...
   Карл (оборачиваясь). Но я король. И я хочу ее видеть.
   Ла Тремуй (грубо). Ну так ей не разрешат с вами видеться. Вот!
   Карл. А я вам говорю, что я хочу. И на этот раз будет по-моему, а не по-вашему!
   Синяя Борода (смеясь над ним). Ах, какой непослушный мальчик! Что сказал бы ваш мудрый дедушка!
   Карл. Вот и видно, какой вы невежда, Синяя Борода. У моего деда была святая, которая поднималась в воздух во время молитвы, и она все ему рассказывала, что он хотел узнать. А у моего покойного отца было целых две святых - Мария из Майе и Гасконка из Авиньона. Это особый дар в нашей семье. И как вы там хотите, а у меня тоже будет своя святая.
   Архиепископ. Эта девка не святая. Ее даже порядочной женщиной нельзя назвать. Она не хочет носить платье, приличествующее ее полу. Одевается как солдат и разъезжает верхом вместе с солдатами. Так можно ли такую особу допустить ко двору его высочества?
   Ла Гир. Стойте! (Идет к архиепископу.) Вы говорите, девушка в латах, одетая как воин?
   Архиепископ. Да, так ее описывает де Бодрикур.
   Ла Гир. Клянусь всеми чертями ада... Ох, что я говорю! Господи, прости меня, грешного! Клянусь Пресвятой Девой и всеми ангелами небесными - да ведь это же она! Та самая святая, что поразила смертью сквернослова Франка за то, что он ругался.