— "Командирские" ему вернуть?
   — Э, нет! Сменял так сменял. Пусть впредь дураком не будет. Кто там у нас еще?

 
   До выхода Федора Федоровича в открытый космос оставались сутки.
   Днем Вова-электрик с сантехником еще устанавливали голубой унитаз для приезда диссидента и обсуждали письмо запорожцев в Верховный Совет.
   Вечером к Аэлите в последний раз пришла Мама. Они уже не могли друг без дружки жить. Уточняли последние детали, смотрели шестьдесят пятую и шестьдесят шестую серии «Рабыни». Глядя на эту плантаторскую жизнь, Аэлита расплакалась и спела Маме песенку:

 
— Мама, мама, я пропала,
Я даю кому попало...

 
   Мама утерла Аэлите слезы. Не боись, девочка! Мама Хорошо знает диссидента Кешу по прошлой действительности. Дурак дураком! Вечно чудит, бузит, сумасшедший, неуправляемый, зависит от собственного настроения. На этом мы его и подловим — на этой самой любви с первого взгляда.
   Но в жизни, как всегда, получилось не так, как планировали, а намного быстрее. Ночью пришла еще одна телефонограмма из МИДа: диссидент приезжает всего лишь на один день, просит ускорить формальности с дверями, принять к исполнению. Эта телефонограмма ломала все матримониальные планы — за один день окрутить трудно...
   — Но можно. Нужна еще одна ночь, как минимум, — сокрушенно высчитывала Мама. — Ладно, попробуем. Ускоримся. Эх, где наша не пропадала!
   — Везде пропадала, — опять заплакала Аэлита.
   Глубокой ночью под ее окнами ошивались сантехник с Вовой-электриком и вышедший из больницы ударенный током телемастер с баяном. Ален Делон был обижен на Аэлиту, а Вова с сантехником — на все население Мамонтовки, которое не поддержало письмо запорожцев в Верховный Совет. Они устроили ночную демонстрацию и орали частушки на слова известного поэта. Ален Делон играл на баяне и запевал:

 
Кудри вьются, кудри вьются,
Кудри вьются у блядей.
Почему ж они не вьются
У порядочных людей?

 
   Сантехник с электриком подхватывали:

 
А потому что у блядей
Деньги есть на бигудей,
А порядочные люди
Тратят деньги на блядей!

 
   Никто не спал. Ночь прошла. 

 
   Утром к черному Дому на набережной подкатил подержанный черный «форд» — была там одна такая асфальтовая дорога, по которой, если сухо, можно проехать. Диссидент вышел из «форда», как к себе домой. Аэлита подглядывала из-за портьеры. Увиденное ей неожиданно понравилось... Сын Неба, похожий немного на Бельмондо. Вся Мамонтовка подглядывала: Кеша вернулся! Тот самый, который... Который Леонида Ильича... Которого никак не могли найти и выдворить из страны, потому что он три дня отсыпался в мусорнике под открытым небом. Богема! Пятнадцать лет прошло, а как помолодел! И бороду сбрил... Что деньги с человеком из обезьяны делают!
   Первым делом Кеша увидел черный дом.
   — Мама мия! — непроизвольно вырвалось у него по-итальянски. — Вот так дизайн у вас!
   — Мать моя, — с готовностью перевела Людмила Петровна, которую пригласили в свиту встречающих на тот случай, если вдруг диссидент подзабыл русский язык. — Говорит, что у нас очень красиво.
   Диссидент Кеша подбежал к Дому на набережной и поковырял пальцем в фасаде.
   — Бляха-муха, не отдирается! — восхитился он. — Полный конец! Что за краска, блин? Это ж гроб с музыкой — черный дом! Это ж надо! Кто придумал? Так... Перенимаю опыт. Я в Сан-Франциско небоскреб в черный покрашу!.. Ну, чего вылупились, бляхи-мухи? Не шучу! Пуркуа-нет? Краска как называется? Чье производство? Вроде, не «Сажа газовая» и не «Персиковая черная»... На «Кость жженую» не похоже... Что за блин, спрашиваю?
   Все молчали в ответ.
   — У меня с русским языком что-то? — обеспокоился Кеша. — Или акцент подцепил? Или меня уже не понимают на Родине, ядрена вошь?
   Все вопросительно глядели на Людмилу Петровну.
   — Нет, у вас хорошее произношение, — неуверенно похвалила она.
   — Так что за краска, япона мать?
   Теперь все глядели на Маму.
   — "Копченая мамонтовская", — ответила Мама дрожащим голосом.
   Сын Неба задумался. Все знали по горькому опыту: когда Кеша начинает думать — не к добру.
   — Ну, как там в Сан-Франциско, Кеша? — спросил старший лейтенант милиции, чтобы отвлечь диссидента от тяжких раздумий о черной краске.
   — Как тебе сказать, Витек... Трясет там, блин, сильно... Землетрясения и гульня всякая.
   Диссидента уже тащили в квартиру. Все райцентровские козы и куры смеялись, а Кеша никак не мог решить — издеваются над ним или нет?
   — Вот я не понимаю... Вас же выдворили? — полуспрашивал Кешу старший лейтенант из военкомата, подталкивая диссидента на третий этаж.
   — Откуда? Из Сан-Франциско? — тупо заинтересовался диссидент.
   — Нет, от нас.
   — Ну?..
   — Что?..
   — Чего же ты хочешь, блин?
   — Чувствовали там ностальгию?
   — А как же! Скучал без тебя, трахнутый комар!
   В своей бывшей квартире Кеша даже не успел бросить первый взгляд на Аэлиту, возлежавшую в купальнике с книгой на югославской софе.
   — Двери где?! — пришибленно спросил он, обнаружив новые.
   Его успокоили и отвели на кухню. Двери там расставили как музее «Прадо» — входи, блин, и любуйся!
   — Майн готт!.. — только и смог произнести диссидент, увидев Буденного, Калинина и эти штуки у скифских идолов.
   — Мой бог!.. — перевела с немецкого Людмила Петровна.
   — Кто это сделал?! Кому в морду дать?! — взревел Кеша медвежьим ревом Михаила Ивановича, который, как известно, вернувшись домой из Кремля, обнаружил, что кто-то ел из его миски и все сожрал, а жену забрали к Берии на Лубянку.
   Занавес опускается.
   О дальнейших событиях в квартире свидетельских показаний не сохранилось. Зная Кешу, все очевидцы удрали, даже старшие лейтенанты силовых министерств ретировались. Правда, Мама осталась — ее от страха ноги не несли. Но, как по одной незначительной косточке опытный палеонтолог может восстановить целого мамонта, так и, наоборот, по целому мамонту можно добраться до его мелких подробностей. Результат (мамонт) известен — через двадцать минут Мама и Аэлита вывели усмиренного Кешу из Дома на набережной и поехали в черном «форде» в мамонтовский ЗАГС. Остается применить «принцип наоборота» и восстановить события по конечному результату.
   Маму от страха ноги не несли, а вот Аэлита не убежала из-за того, что ей эти сумасшедшие броненосцы вот как надоели! Конечно, она побаивалась, что Сын Земного Шара поставит ей очередной фонарь под глазом, но смело вышла на кухню и сказала:
   — Ну, я это сделала! Чего орешь, клепаный ты коз-зел?!
   То ли этот «коз-зел», то ли пресловутая «любовь с первого взгляда» подействовали — но Кеша вдруг успокоился. Аэлита, надо сказать, была в прекрасной форме, лучше чем в 1982 году. Сын Неба «глядел умиленный и взволнованный... Какие бы муки он вынес сейчас, чтобы никогда не омрачилось это дивное лицо, чтобы остановить гибель прелести, юности, невинного дыхания, — она дышала, и прядь пепельных волос, лежавшая на щеке, поднималась и опускалась».
   — А не нравится — бери тряпку и сам смывай, мур-рильо! — выступала прекрасная в своем гневе Аэлита. — И вообще, ты, блин морской, умеешь говорить по-людски? Или совсем буквы забыл?
   — Красивая, — с удивлением сказал Кеша, разглядывая Аэлиту.
   Он с трудом отвел глаза, в которых пожаром загорелась эта самая «любовь с первого взгляда» и ни с того ни с сего спросил Маму:
   — Как краска-то называется?
   — "Копченая мамонтовская", — опять соврала дрожащая Мама. Сейчас, вот сейчас решалась ее судьба-стрелочница.
   — Вас понято, — ухмыльнулся Кеша. — Тебе на оздоровление Мамонтовки сколько долларов нужно?
   — Де-десять... — пролепетала Мама.
   — ...тысяч, — закончил за нее Кеша. — Всем доллары нужны. Все хотят меня облапошить. А я за просто так баксами не разбрасываюсь. Я зла не помню, но не за просто так. Давай так решим: я тебе десять тысяч, ты мне — рецепт «Копченой мамонтовской». Мне небоскреб нужно красить. Идет?
   — Да, — прошептала Мама.
   Где краевед? Ну где краевед?! Нужно немедленно найти еще одного мамонта!
   — Но краски сейчас нету, — прошептала Мама. — Всю рас... раскрасили.
   — Мне не краска нужна, а рецепт. Ты мне рецепт на стол, я тебе — динары на бочку, — Кеша вытащил блокнот и приготовился записывать рецепт «Копченой мамонтовской».
   — Рецепт... — сказала Мама, продолжая дрожать. — Ох... Ах, рецепт... Записывайте. Берется один мамонт...
   Кеша с любопытством взглянул на Маму.
   — Потом берется одна бочка смолы... — произнесла Мама, чуть не плача.
   Кеша закрыл блокнот:
   — Это я уже слышал. Мамонт коптится на костре, вываливается в янтарной смоле и помещается в ледниковый период. Верно?
   Мама наконец заплакала.
   — Дай ей сто тысяч, — вдруг спокойно приказала Аэлита.
   — Дам, если выйдешь за меня замуж, красивая, — так же спокойно ответил Сын Неба.
   Мама перестала плакать.
   — Почему бы и не выйти? Выйду, — согласилась Аэлита.
   — Когда? — спросил Кеша.
   — А хоть сейчас, — встряла Мама.
   — Одевайся.
   — Двери помыть? — спросила Аэлита.
   — Не надо. Мне так больше нравится. Буденный с Калининым — ноу-хау, я их продам дороже.
   Дальнейшее известно: по дороге в ЗАГС остановились у мамонтовского райисполкома, быстренько составили официальный договор на сто тысяч долларов о посредничестве Мамы в сделке между Кешей и музеем «Прадо». Потом прокатились в ЗАГС, расписались и вернулись в дом на набережной. Шампанского в «Продмаге» не оказалось, а водку покупать у Варвары Степановны не рискнули, — к тому же Кеша за рулем не пьет, а им еще всю ночь гнать до границы. Зато вместо шампанского их в прихожей встречал пустой огнетушитель: по возвращению молодых забытый огнетушитель вдруг дал залп и залил всех пеной. Значит, не только пустые ружья, но и пустые огнетушители раз в сто лет стреляют от изумления.
   Безалкогольную свадьбу праздновали втроем. Правда, Мама все-таки сбегала к Таисии и принесла бутылку сладкого спирта. Обмыли это дело, благо не за рулем. Было горько. Кеша, опьянев, отметил, что его бывшая квартирка, извините за выражение, хреново выглядит. Стилевой разнобой, блин, разных стран и народов. Провинция, старое мышление. Сразу видно, тащили все, что под руку подвернулось. Чешский унитаз, финские обои и югославский гарнитур рядом не фурычат. Не фунциклируют, извините за выражение.
   Вечером смотрели шестьдесят седьмую и шестьдесят восьмую серии «Рабыни Изауры» и посмеивались над сопливыми рабовладельцами. Нам бы их заботы!.. Потом тащили двери вниз и привязывали к багажнику черного «форда»...
   Ну, поехали!
   Навсегда попрощались с Мамой и, разминувшись с автобусом, которым Федор Федорович возвращался из межгалактического путешествия, покатили через обе Европы (Восточную и Западную — Кешу везде знали, было где ночевать) в мадридский музей «Прадо», а там и через Гибралтар в Рио-де-Жанейро, где Кеша уже договорился выкрасить в черный цвет новый небоскреб Бразильской федерации футбола, — из Сан-Франциско, честно говоря, Кешу недавно выдворили за то, что он... ну, это длинная, бляха-муха, история. О Сан-Франциско Аэлита пока ничего не знала, но ведь и в Рио-де-Жанейро она еще не была. Все на этой Земле надо посмотреть: и музей «Прадо», и Ламанчу, и Бразильскую футбольную Федерацию. Правда, сейчас ее больше волновало то, что на таможне потребуют визу и заграничный паспорт, но, когда подъехали к пограничному столбу, Сын Неба неопределенным жестом показал на «форд», Аэлиту, двери и небрежно бросил:
   — Это со мной.
   И таможенники, предупрежденные МИДом насчет новой Кешиной жены,
   решили не связываться с этим всемирно известным психом:
   — Открывай ворота! Пусть катится! Дуракам везет — такую жену оторвал!
   И подержанный «форд» гордо переехал границу, обдав грязью какого-то ехавшего к нам деловара-буржуя в шикарном «мерседесе-бенце».

 


Часть четвёртая



   Раз не столь умен твой ав-,

   Как Хуан Латино слав-,

   Негр, ученостью извест-,

   Щеголять не смей латынь-.

   Раз где тонко, там и рвет-,

   Древних всуе не цити-,

   А не то иной чита-

   Разберется в чем тут де-,

   И подумает с улыб-:

   "Что же ты меня моро-?


 
   Мигель Сервантес,

   Пролог к «Дон Кихоту».




 
   Пожалуй, менее всех сошел с ума в этой истории именно тот, кого заперли в сумасшедший дом. Федор Федорович с утра сидел на прикрученной к полу койке (чтобы не плавала в невесомости) и председательствовал в ученой дискуссии о происхождении Тунгусского метеорита, когда белый робот принес долгожданное сообщение о выходе Федора Федоровича в космическое пространство.
   Инопланетяне принялись поздравлять его, но выход в открытый космос затянулся на целый день — то Главный Штурман еще не вернулся из разведки с Летящей звезды Бернарда и некому подписать пропуск в переходную шлюзовую камеру, то Младший Хранитель Ключей ключи потерял и некому выдать чемодан с пирожками. То, наоборот, некому принять синюю робу. То то, то это. То обедать пора, то ужинать. Куда же в космос, не поужинавши?
   Как в дурдом — так сразу, а как выйти — надо всю жизнь ждать.
   Поэтому тунгусский спор продолжался с утра до ужина. Говорили все разом, и остается только догадываться, какие фразы принадлежат именно Федору Федоровичу:
   — А по-моему, Тунгусский метеорит удобнее всего искать на реке Тунгуске в Тунгусии — там, где он потерялся.
   — Там уже искали и не нашли. Искать его надо в 1906 году, когда он упал.
   — Ничего-ничего, когда-нибудь все-равно обязательно найдут.
   — Зачем так категорично — «обязательно найдут»? А если и найдут, то почему именно «обязательно»? Что они, умнее нас? География — она большая... Попробуй побегай, не зная за чем.
   — Всему виной расширение континентов. Там, где раньше была Тунгуска, теперь что? Полюс сместился! Вот и приходится искать Тунгусский метеорит где?
   — Ну, где?
   — Друзья мои, выслушайте меня!..
   — Значит, Тунгусский метеорит находится в другом месте?
   — А вот за такие слова повезут тебя с Черного моря в Тунгусию комаров кормить!
   — Ну, ты! Пролетаешь — так пролетай и не каркай!
   — Друзья мои...
   — Я часовщик. Вот что говорит наука о Тунгусском метеорите: летел он, понимаете, не как все нормальные метеориты, а задом-наперед.
   — Вверх ногами?!
   — Нет. Он летел против течения времени. Из будущего в прошлое через настоящее. И упал в 1906 году. Значит, в 1905 году его уже можно искать, он уже там существует.
   — Оригинально! А если он летел не вдоль, а поперек оси времени? Получается, что он все время летит поперек минутных стрелок и каждый день упадает в районе Тунгуски!
   — Я вас понял! Его нужно искать, когда кому в голову взбредет, в любом месте земного шара — хоть до нашей эры! Но кто будет финансировать экспедицию?
   — О чем я и толковал.
   — А я слышал, что Тунгусский метеорит состоит из антивещества.
   — Это уже пройденный этап.
   — Газ взорвался, нефть пошла. Метеорит тут ни при чем.
   — Это ма-аленькая-ма-аленькая комета!
   — Ой, я газовую плиту потушил, когда меня забирали?!
   — Мура это все. Тунгусского метеорита никогда в жизни не существовало.
   — Как вы сказали?
   — Как сказал, так и сказал. Не было его.
   — Оригинально! А очевидцы?
   — Друзья мои...
   — Не было очевидцев.
   — Ор-ригинально! А поваленные деревья в тайге?
   — Не было деревьев. Я не видел.
   — Ор-ригинальная гипотеза!.. А фотографии, а научные экспедиции?
   — Всего этого не было. НЕ БЫ-ЛО.
   — А экспедиция Кулика!?
   — Кулик ходил по болоту.
   — А Аристарх Кузанский?!
   — Ой, не могу!
   — Ор-ригинально... Вы ищите Тунгусский метеорит, чтобы доказать, что его не было...
   — Я его не ищу. Что вы заладили — ор-ригинально, ор-ригинально...
   — А что вы все — небылонебылонебылонебылонебылонебылонебылонебыло...
   — Друзья мои, перестаньте ссориться! — в который раз призвал Федор Федорович.
   И так до самого ужина.
   Наконец все было при нем: справка о выходе в космическое пространство, двубортный костюм, чемодан и сломанный вечный двигатель. Федор Федорович раздал своим членистоногим друзьям окаменевшие пирожки с повидлом и пожелал им счастливого пути и мягкой посадки в Крабовидной туманности.
   Он спешил домой, но вернулся слишком уж поздним вечером, когда у Дома на набережной еще не рассеялись запах духов «Черная магия» и дымок от черного «форда». Федор Федорович насторожился, но не поверил запахам. Во тьме наощупь поднялся на третий этаж и позвонил в квартиру... Потом постучал, но стука не услышал. Зажег спичку. Дверь почему-то превратилась в черный дермантиновый пуфик, оббитый серебристыми гвоздиками, — при желании эту дверь можно было бы сравнить со звездной панорамой в планетарии. Но Федор Федорович испугался. Он пнул эту странную дверь ногой, хотел открыть ключом — но замок тоже сменили.
   Все изменилось, хотя номер квартиры остался прежним.
   Федор Федорович разогнался, вышиб плечом звездную дверь и ворвался в квартиру.
   Это была и его и не его квартира. Он не мог сообразить, что здесь изменилось... Шлепанцы в прихожей были его, и огнетушитель — тоже; но все остальное изменилось. В комнате на крюке висела граненая, как стакан, люстра... Стол стоял, полированный... Вместо книжных стеллажей какие-то полированные и стеклянные то ли шкафы, то ли буфеты, в которых многократно отражался Федор Федорович. Скользкий пол какой-то...
   Вошел на кухню — там черт знает что. Вся в белом кафеле, как мужской туалет в психдиспансере. Опять кто-то газовую плиту притащил...
   Заглянул в совместный санузел — знакомый рыжий таракан бежал по голубому унитазу.
   Федор Федорович на коньках подъехал к окну и выглянул. На улице тоже что-то не так... Луна, думая, что ее не видят, нюхала духи «Черная магия»... Вечный мусорник куда-то исчез...
   Все, все изменилось!
   «Книги!» — вспомнил Федор Федорович.
   Книги он обнаружил в югославском буфете — целую полку блистающих макулатурных книг, которые Мама с Людмилой Петровной рекомендовали ему читать взамен сожженных. Федор Федорович с жадностью стал разглядывать корешки... Тут были «Анжелика», «Проклятые короли» и прочие пирожки с повидлом.
   Федор Федорович беспомощно заскользил по паркету.
   Ага, вот, кроме шлепанцев, еще что-то знакомое... Все-таки это его квартира!
   Он схватил лежащую на софе «Аэлиту».
   «Дорогому папочке, — прочитал он, — от любящей доченьки. Вышла замуж за Сына Неба. Не обижайся. Ждем тебя в Сан-Франциско. Кеша пришлет вызов. Твоя Аэлита».
   Федор Федорович постоял, подумал и пробормотал:
   — А я остаюся с тобою... Не нужен мне берег турецкий...
   Кажется, он по-настоящему начал сходить с ума. Всю ночь он ходил по паркету и пел эту старинную песенку: «А я остаюся с тобою, родная навек сторона...» Иногда замолкал, останавливался, открывал наудачу «Аэлиту» и вслух прочитывал несколько фраз.
   «Вот отчего текли слезы по морщинистым щекам Лося, — читал Федор Федорович. — Птица пела о той, что осталась за звездами, и о седом морщинистом, старом мечтателе, облетевшем небеса».

   От этого чтения, пения и топота проснулось районное начальство. Свет оно не включало и заходить в квартиру боялось. Так всю ночь и слушало: «Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна».
   Утром Федор Федорович под дождем без пиджака и без зонтика отправился в «Продмаг». Поковырял пальцем черном фасад Дома на набережной. Специально пересек асфальтированный мусорник и топнул по нему ногой. Там, под асфальтом, что-то забулькало.
   Федор Федорович утвердился в своем намерении. В «Продмаге» он попросил продать черную бельевую веревку. Варвара Степановна испугалась и ответила, что у нее в «Продмаге» никакой веревки нету, вот вам крест, Федор Федорович. Выпейте водочки, вы насквозь промокли.
   Но Федор Федорович и в лучшие времена не пил, разве что бутылку на четверых в кустах сирени. Он отправился в облупленный пустой универмаг, но Варвара Степановна успела предупредить:
   — Черную веревку не продавать! Никакую не продавать!
   К его приходу все веревки попрятали, универмаг вообще опустел. Но Федор Федорович и тут не настаивал и жалобных книг не требовал. Вообще, не собирался превращаться из Дон Кихота в Бонапарта, чтобы мстить за поруганные книги и крушить районное начальство. Он просто ходил по пустому универмагу и приглядывался к мужским галстукам. Ему понравились самые длинные, цвета хаки. Примерил к шее, купил три штуки и вернулся домой. Звездная дверь в потусторонний мир осталась открытой, но в нее никто носа не сунул.
   Федор Федорович связал два галстука морским узлом и опять примерил. Третий галстук не понадобился. Он залез грязными ботинками на полированный стол и принялся снимать люстру. Потолок был невысок, удобно. Аккуратно отсоединил провода, снял люстру, подвис на крюке. Крюк держался мертво — Вова-электрик, наверно, впервые в жизни не схалтурил.
   Все правильно. В самом деле, что оставалось делать Федору Федоровичу? Айзек Азимов не ответил, Рей Бредбери прислал отписку... Превращаться в Бонапарта, уезжать в Сан-Франциско или идти начальником штаба гражданской обороны сахарного завода?
   Все правильно.
   Федор Федорович начал вязать петлю, хотя мешал узел на галстуках. Но узел — не беда.
   «Кажется, все», — подумал Федор Федорович.
   Он опять взгромоздился на стол и привязал галстуки к крюку — тоже морским узлом.
   Да, забыл, нужно написать предсмертное послание Дон Кихота скифским запорожцам и сказать им все, что он о них думает.
   Для этого дела нужны карандаш и бумага, соображал Федор Федорович, но как их найти в этом потустороннем мире?
   Пока Федор Федорович искал карандаш, на подоконнике трагически зазвонил испорченный вечный двигатель... Как он туда попал? Возможно, Федор Федорович поставил его туда? Может быть. Реальной представляется другая версия — будильник САМ очутился на подоконнике. Все простые вещи любили Федора Федоровича — и огнетушитель любил, и погибший в костре черно-белый телевизор любил, и выброшенное на свалку самораскладное кресло любило, а теперь вот испорченный вечный двигатель забрался на подоконник, вопил благим матом и мешал умирать Федору Федоровичу. (А карандаш попросту спрятался на софе под Аэлитиной подушкой и тянул время, чтобы Федор Федорович одумался.)
   Федор Федорович не собирался бить будильник по голове. Он ожидал, когда тот охрипнет и замолчит. Но испорченный будильник завелся и не хотел останавливаться: вопил, и вопил, и вопил... Нельзя же, в самом деле, вешаться под этот вечный звон в ушах...
   Федор Федорович подошел к окну и, как собаку, погладил испорченный будильник по голове. Тот захлебнулся, закашлялся...
   «Дождь вроде затих...» — глянул в окно Федор Федорович. И еще он увидел в окне: на новую асфальтовую площадку, которая потихоньку опять превращалась в мусорник, въезжал огромный грязный автомобиль.
   «Мерседес-бенц», — подумал Федор Федорович, успокаивая будильник.
   Из грязного «Мерседес-бенца» выбрался невысокий, толстоватый, буржуазного вида пожилой человек с тяжелой тростью. Его встречала целая свита из районного начальства. Мама раскрыла над этим буржуем черный зонт. Людмила Петровна переводила, начальство внимало, а к подъезду Федора Федоровича мчалась по лужам толстопятая Варвара Степановна с телеграммой из Министерства иностранных дел.
   — Мистер Герберт Уэллс спрашивает... — переводила Людмила Петровна, — ...какого черта вы тут делаете во мгле семьдесят пять лет?
   — Переведите, что мы ему покажем сахарный завод, — отвечало начальство.
   Варвара Степановна вбежала в квартиру и отчаянно закричала:
   — Федор Федорович! К вам Герберт Уэллс приехали!