Сидорова Юлия
Константинуум

   ЮЛИЯ СИДОРОВА
   КОНСТАНТИНУУМ
   1. Благословенно уединение в святом монастыре! Когда я сижу у окна кельи и наслаждаюсь видом, открывающимся с горы, в моей душе воцаряется желанный покой. Уединение, созерцание и размышление о божественном творении - не это ли настоящая услада для духа, просветленного стремлением к знанию? Не об этом ли я мечтал все эти годы, когда вынужден был топтать башмаки о скользкие дворцовые полы, когда обречен был кружить коридорами придворной жизни? О, простодушное желание философа привить свой взгляд власть предержащим мира сего! Тщета - удел твой, философ, тщета и вечное наблюдение того, как неслухи твои действуют вопреки советам, терпят поражение и отрицают свои ошибки. В то время как здесь, в священной обители, на величавой горе, чей самый вид ясно говорит о совершенстве мирового замысла и несущественности человеческих мечтаний, - здесь философ может найти благодарных слушателей среди боголюбивых монахов. Так не является ли этот удел единственно желанным для того, кто ощущает в себе приверженность наукам? И тем не менее вся моя прошлая жизнь была - Константинополь, суета и смятение. Но теперь - конец этому. Константин и Константинополь - великий Царь и великий город отныне позади меня. Еще схватывают мою душу судороги скорби, но легче слезы, светлее в глазах, понятнее промысел Божий. Константин Мономах, великодушнейший из Ромейских царей, отличивший меня среди ученого люда, пал жертвой неизвестного заговорщика. Стрела поразила его, когда он отдыхал в одном из своих садов. Там был крохотный пруд - одна из его затейливых выдумок, - столь незаметный, что не раз гости проваливались в воду, потянувшись за ветвью с лакомым плодом. Сколько, помнится, радости до-ставляли Царю эти маленькие шутки! Так вот, в роковой день Царь вошел в пруд, чтобы искупаться, и в этот миг кто-то, притаившийся в кустах, выпустил в него стрелу. Смерть застигла Царя на вдохе, и потому тело его свободно плавало на поверхности - так мы его и нашли - в порозовевшей воде, в буйной зелени, среди птичьего пения! Живо, только дай волю памяти, возникает передо мной эта ужасная картина: легкий ветерок, колышащий травы, вода, тело с полузатонувшим лицом, пернатая стрела, торчащая наподобие маленькой мачты, стрекозы, срывающиеся с оперения стрелы... Как вылавливали, как волокли - не хочу и помнить. Двух недель не прошло, и я уже здесь, в монастыре, во исполнение нашего дорогого плана, составленного еще во дворце в более счастливые времена, когда, однако, мои друзья, да и я сам уже пришли к мысли, что чрезмерная близость к кузнице власти может повлечь за собой неожиданную немилость, опалу, а то и того хуже - расправу. Не лучше ли своевременно удалиться самим и принять постриг, дабы не смущали более душу разные светские посулы? И только мой долг, который был сильнее осторожности - быть при Царе, - удерживал меня до поры. До поры. Так написал я первую страницу своих воспоминаний. Константин Мономах, тезка мой из той, прошлой жизни, в которой и я был Константином, взошел на престол, когда мне было 24 года. Восемь лет прошло, как в воду кануло, и что у меня остается впереди? Мне 32 года, и я не знаю, куда глаза обратить. Когда праздновали восшествие на престол, я, помню, стоял в толпе, шею тянул: кто там едет, Константин ли, Зоя ли, Царица? Конных было много, народец поднапирал все выглядывали когда царский пурпур замаячит среди всадников и столько уж ошибок было всякому алое мерещилось и смеху и затычин и зряшных ликований было по сему поводу участившихся народных галлюцинаций однако когда и впрямь Царь своей персоной поехал на народ то возопили себя не помня будто и не напекло солнцем пока стояли... И я по этому поводу все задаюсь вопросом: есть ли чудеса на свете? И если есть, то не сей ли момент должен быть наилучшим образом устроен для совершения чудес, когда в сердце Византия скучивается народ, так что горячий воздух дрожит над народом, как натянутая тетива, и зрение расплывается, бредит алым, и в Него разряжается стрелами восторга! Так вот, я не раз обдумывал вопрос о происхождении чудес и о причинах их малого числа в наши дни, в отличие от героических времен христианства, когда, согласно источникам, чудесные явления происходили весьма часто и не раз помогали в жизни государства, будучи естественным ориентиром для политических деятелей. Я пришел к выводу, что должны существовать ситуации, способствующие чудесам, например, в местах большого скопления народа или войска, когда люди сдвинуты теснее обычного и накалены общим государственным переживанием, в результате чего создается ощутимый нагрев окружающей среды, который как бы красноречиво оповещает небеса о готовности узреть Божий перст. Следовательно, чем крепче христианское государство, тем вероятнее чудеса. В раздробленных и разлагающихся государствах, к каковым вскоре можно будет причислить и нашу, Ромейскую державу, чудеса маловероятны. Я бы кроме того сказал, что многое зависит и от точки зрения, ибо скептический зритель может не счесть чудом то, что таковым безусловно является. Следовательно, утомленные и изверившиеся граждане вполне способны отвернуться от очевидного чуда. Возвращаясь к моему воспоминанию, я утверждаю, что я, бывший Константин Птолл и нынешний брат Михаил, монах, пережил чудо в день, когда венчали Константина Мономаха. Ко-гда Царь проезжал мимо нас, луч солнца отразился от венца и попал мне прямо в глаза, ослепив меня! И что же, осознал ли я, скептик, сие происшествие как чудесное знамение? Никоим образом не осознал. Отстояв событие, отправился восвояси, и не помню, что делал остаток дня по своему малому праздному разумению. И лишь теперь, через годы, сижу и перебираю эти уцелевшие крохи, эти пыльные солнечные зайчики. О, несправедливость! Третьего дня Лихуд прислал письмо, в котором выражает заботу обо мне и моем здоровье и сетует о скоропостижности перемены, приведшей меня сюда, на Олимп. Дивится тому, как непостижимо совпал мой постриг с известными событиями, в результате которых сменилась царская власть. Намекает на вмешательство свыше и изъявляет радость по поводу того, что у нас еще имеют место божественные откровения в адрес таких достойных людей, как Михаил Птолл. Не успел я как следует отпировать над Лихудовым двусмыслием, как был удостоен визита Иоанна Ксифилина, который уже столь естественен в роли нашего монастырского главы и который глядит на меня долго и сочувственно, как на больного, и спрашивает, что я собираюсь делать в дальнейшем. Да уж не получил ли и ты, Иоанн, копию Лихудова письма?! Да уж не решили ли вы двое, что за Птоллом присмотр нужен, так как он находится в тяжелом состоянии? Как я себя чувствую? - Очень даже неплохо, друг мой, отец Иоанн. Вчера прогуливался и ушел довольно далеко, по той тропе, что уваливается сразу за монастырь и направляется под гору. Но под гору идет, оказывается, недолго, а начинает забирать вверх, петляя туда-сюда, и преодолевать это в рясе, представь, довольно неудобно, в то время как веселые крылатые насекомые просвистывают мимо тебя, человечины, а порой и выказывают интерес к твоей особе, который нельзя одобрить, ибо он всегда кончается одним и тем же: даже самая маленькая безобидная муха, если ей позволить слишком долго сидеть на твоей коже, почему-то кусает, и пребольно... Да, вот так. Кусает, мой друг, и пребольно. Так вот... мое усердие, однако, вознаградилось тем, что, взобравшись наверх, я различил снизу меж сосен озеро и в виду оного присел и даже задремал на легком ветерке, а проснувшись, первым делом увидел перед собой валун, покрытый нежным фестончатым лишайником, и тотчас подумал, сколь прекрасно пробуждаться в лесу, прислонившись спиной к стволу. Но чего я тебе не расскажу, Иоанн, так это того, что, сидя с тобой здесь и беседуя, я мысленным пальцем легонько бережу душу, легонько, но настойчиво раскачиваю, как болячку, ибо для меня ты, Ксифилин, связан с моим константинопольским прошлым, ты был там тоже, ты лицезрел. Как комар давешнего леса, я сосу от всякого человека, жившего в моем прошлом. Незримо, Иоанн, незаметно, наслаждаюсь я твоим присутствием. Я бы шаг за шагом вывел тебя к поминанию дней былых, истовому толкованию любого маломальского события, я бы радостно внимал твоим суждениям, лишь бы они касались моих дорогих воспоминаний. И я бы намеками, хитросплетениями, улыбками выдал бы себя с головой, ибо более всего на свете мне хочется поведать то, что у меня на душе. Но не могу, Иоанн. А возвращаясь к разговору о лесе, добрая ты душа, Иоанн, в спину твою, скрывшуюся за дверью, скажу, что не ходил я по этому лесу. Я бегал, и в моей бороде застревал разный растительный сор. Я сидел, задрав лицо к солнечным бликам, которые ветер сдувал с деревьев, у меня даже ломило кадык, я ловил в глаза солнце, я щурился, я проковыривал пальцем дырку в земле, я заснул от горя и проснулся от страха, потому что мне приснилось, будто я пустой изнутри, совсем пустой, выскобленный большой ложкой. 2. Поступлением своим во дворец я обязан все тому же Лихуду. Он отрекомендовал юношу как отменного оратора и сочинителя речей, каковым я и являлся, не постесняюсь отметить. Я запасся парою свитков, представляющих помимо образцов моей каллиграфии также и речи: одну хвалебную в честь заслуг некоего Варды Грека, и другую обличительную, против неизвестного мне лично приграничного логофета, с помощью которой один мой дальний родственник однажды добивался пресечения злоупотреблений. И вот я, с упомянутыми свитками, испытывая немалое смятение в душе, да и во всем теле - представьте - лечу в окружении препровождающих меня, спешу, поворачивая то вправо, то влево, с превознесением в правой руке и с поношением в левой, делая отмашку то тем, то другим на этих крутых дворцовых поворотах. Да, так если вам действительно угодно знать, какова была моя первая встреча с Константином Мономахом, - извольте: он подошел, прекрасен видом, ко мне, держащему две речи, прибывшему по представлению министра и знакомца моего, Лихуда Константина. Подошел и указал продемонстрировать мои искусства. Убеди меня в чем-нибудь, истребовал, красноречием своим. В чем же? - Да в чем угодно. А в то время я весьма был увлечен Платоном, хотя с тех пор я и вышел из-под его сени. Да вот, хотя бы, например, логически докажу вам, что Государь страны не может не быть мудрейшим среди мудрых. И начинаю, как платоновский Сократ, с простого элемента, с пахаря, или, скажем, с пастуха и овец его. На примере пастуха выстраиваю силлогизм и, на него опираясь, следую далее. И так на каждом шагу, обращаясь за согласием к Государю и ожидая, пока он не кивнет, поддерживая мою посылку, постепенно довожу тезис до обобщения и возвожу его к абсолютной логической неизбежности. Не есть ли среди людей, занимающихся любым из ремесел, более и менее способные к ремеслу? - Есть, как не быть. - И если так, не предпочитают ли люди заказывать работу тому, кого они считают более всего способным? - Предпочитают. А не зависит ли способность к ремеслу от глубины познания оного ремесла? - Да вроде так. - А значит, мастер своего дела есть обладающий наиболее глубоким знанием?.. Уже убедил, тут вдруг говорит Царь, несколько, не убоюсь сказать, поспешно. А теперь ты меня лучше-ка разубеди. И ведь шутит, веселится, круги во-круг меня выписывает, а мне - легко ли? Эким-то боком выйдет мне мое опровержение? Можно ли пускаться в него, не переведя дух, да не взвесив хорошенько, каким путем лучше пойти? Так вот, мои дорогие слушатели, мои воображаемые ученики и мои почтенные обитатели монастыря, чем-то вас в этот послеобеденный час потчует ваш новопостриженный рассказчик? Вам, двум-трем разиням, которые не удалились, как все прочие, полоть растения в огороде, я, Михаил, звавшийся ранее Константином, преподаю урок логики, взятый не из учебника, а из жизни. Представьте перед собою Государя, который стоит к вам вот так же близко, как я сейчас сижу, и взирает на вас с любопытством и нетерпеливым ожиданием. В этот момент вы не можете не отметить про себя, что монах сей не лишен привлекательности и благородства черт - лицо его освещено породой, прелестью и достоинством. Как больно вспоминать, что сделалось с лицом и всей фигурой Царя через несколько лет, в результате поразившей его болезни! Вам не терпится узнать, что же я ему сказал? Извольте, нетерпеливые. Итак, я было решил прибегнуть к формалистическим оборотам. Однако некий бес в этот момент защекотал меня изнутри, настойчиво соблазняя подбавить в нашу беседу немного остроты. Эдакого юношеского задора, не в обиду, а в поощрение вам, молодым, будь сказано. Я спросил Константина: полагаете ли вы, Государь, что мудрость, исполненная знанием меры вещей, осознает и собственную меру? Ну, так если бы было вас в чем разубеждать, вы не обратились бы ко мне, малому. Так и сказал. А он? А он, Царь, улыбнулся на это загадочно, по плечу меня похлопал и говорит: ступай, мол, да жди от меня в письменном виде. Через месяц, не более, получаю от Лихуда весточку и пару уток. Пишет: переезжай, будешь в канцелярии, напомнили Государю, и он не против, уток кушай на здоровье, отпразднуй, счастливая душа, свое новое назначение. И что удивительно, во все время ожидания сей записки ни капли страха во мне не было. Напротив. Благословенные были времена! Да, то были благословенные времена. Вы захотите меня спросить, чем же таким примечательна эта пора, о которой я толкую. Видите ли, я назову ее порой невинности, вот чем она примечательна. Когда я вспоминаю те дни, тогдашняя погода кажется все лучше и лучше. Одежды, бывшие на людях из тех дней, становятся все белее, и вот уже светятся. На полу там все время луч солнца, в окне непременно кусок голубого неба, там какая-то все время весна, то ли вишня цветет, то ли каштан, и сам я все в библиотеке, все с фолиантом. Царь интересуется науками, и мы частенько пускаемся в длительные упражнения. Я рассказываю или читаю ему из Тертуллиана, тот тоже из провинции, образованец, как и я, перо имеет простое и честное. У Царя он порой вызывает смех - например, когда описывает какую-то историю и упоминает, что богатый римлянин купил себе молодого раба и "воспользовался им как греком". Да как же, как же это? - настаивает Царь. Мне, академисту и поклоннику изяществ, приходится отвечать за дикого римлянина, бормочу, смешиваюсь. Царь хохочет. По вашим недоуменным лицам, мои слушатели, я догадываюсь, что и вам не знакомы нравы Рима. Видите ли, я не уверен, что мои объяснения уместны здесь, однако если вы настаиваете, то по не вполне понятным мне причинам тогдашние греческие подданные империи были известны своим благосклонным, даже я бы сказал, заинтересованным отношением к сожительству между лицами мужеска пола. От них, говорят, и повелось, и даже получило, по всей видимости, широкое распространение в некоторых кругах, особенно людей зажиточных... Ну вот, и зарделись некоторые из вас, из юных слушателей, вспыхнули и потупились, в особенности под моим пристальным взглядом, смущением своим сбивая с толку и меня, и я уже досадую, что начал объяснять. Многое в истории нравов кажется нам с вами удивительным, особен-но когда сидим в нашем просвещенном государстве с почтой и налогами и глядим назад или вокруг. В самом деле, если и сегодня окинуть взором места к северу от нашей границы на полуострове и посмотреть на этих мрачных людей, потемневших кожей и волосами от многочисленных варварских влияний, изнуренных ересями и анархией, - не покажется ли нам истинным благолепием и благочинием наша обитель, под сводами которой я делюсь с вами несколькими курьезами, невольно понижая голос в этот послеобеденный час, но не потому, что сообщаю вам нечто щекотливое, а лишь стремясь не беспокоить дремотный воздух помещения. Рассказать вам? Рассказать вам, как мы, Государь и ваш покорный слуга, до упаду смеялись, - мы пришли к выводу, что Блаженный Августин большую часть своей жизни находился под пятой своей маменьки, Моники. Государь еще отмечал, что наверняка это повлияло и на писания вышеупомянутого. А как мы сочиняли учебную речь во славу блохе! На этой речи, которую я до сих пор скромно храню в своих бумагах, еще потом не один неуч из тех, что посещали мою школу философов, шлифовал свое красноречие. А рассказать вам еще один случай, только чур - никому, только вы и я, мы разделим с вами одну небольшую тайну, которой вознаградится ваше пренебрежение корнеплодами ради поучительной беседы... Давеча был застигнут Иоанном в трапезной с группой молодежи, раскрасневшейся, с блестящими глазами и сдавливаемым смехом. Был отменно отчитан с глазу на глаз, а мои несчастные слушатели, похоже, заслужили в качестве епитимьи дополнительный наряд на прополку корнеплодов. Согласился с моим другом Иоанном в том, что еще не совсем свыкся с укладом монастыря и нуждаюсь в каком-либо систематическом занятии. Не мог оспорить и то наблюдение, что действую не похоже на себя. Прозорливейшим считаю утверждение Иоанна, что в столице я был совсем другим человеком. Добрейший Иоанн, мне бы твою приметливость! Однако, и вправду, что меня тянуло за язык? А помнишь то место у Тертуллиана из "О плоти Христа", которое тебя застигло врасплох? Как это? "Сын Божий распят - это не стыдно, ибо достойно стыда, и умер Сын Божий - это совершенно достоверно, ибо нелепо, и, погребенный, воскрес - это несомненно, ибо невозможно". Помнишь, как тебе будто заслонили на мгновение глаза, сердце застучало это не стыдно, ибо достойно стыда? Мыслимо ли такое? И будто медленно входило в свои права - понимание: мыслимо, не стыдно, достоверно, невероятно. 3. За моим принятием канцелярии следовала пора церемониальная. Любил разнообразные официальные события, в которых, бывало, выйдет весь синклит и во главе с Царем и Царицей принимает, к примеру, мадьярского посла, тот один за одним вынимает дары, демонстрирует, все важно кивают, а не то лишь бровью двигают, а не то перешепнутся с соседом. Все это великолепие, чеканную артикуляцию шепота, сухой стук шагов, облагораживаемый мраморным полом, - любил, признаюсь, любил, трепетал и гордился Византием, как новобранец. Императорскую чету я тогда воспринимал отвлеченно, как некое законченное явление. Меня не посещали мысли о возрастном несоответствии между супругами и о вытекающих отсюда обстоятельствах. Как только я написал эту фразу, меня разобрал смех. Я всего лишь хотел сказать, что Зоя была лет на двадцать старше Мономаха. В результате нашей неразберихи, цепи переворотов, казней и преда-тельств Византий обезгосударел и остался с двумя женщинами на троне, Зоей и сестрой ее, Феодорой. Обе, бездетные и в летах, были в конце концов уговорены синклитом, что не мешало бы на благо государства ввести во царствие крепкого мужа. А как его ввести при живых императрицах, ежели не через брак? Таким-то образом и обвенчали старшую, Зою, с Константином Мономахом, средних лет, вдовцом. Разумеется, у Мономаха была женщина, я об этом вскоре узнал. Между прочим, давнишняя любовь, некая Мария Авгирена, дочь весьма большого человека, Василия Авгира, и, по-моему, двоюродная сестра второй жены Мономаха, покойной. Любовью этой женщины Мономах пожертвовал, приняв престол. Собственно, не совсем пожертвовал даже, но обрек на прозябание, ибо, став самодержцем, Авгирену при себе сохранил. Сперва он скрывал свое обстоятельство, а потом и перестал скрывать, пустил Марию в свиту, дал ей почетное звание, она так и ходила, бывало, сразу вслед за императрицами во всех процессиях. Да что там процессии, он и покои свои устроил со временем таким образом, что Императрица к нему попадала не иначе как через Марию, а Мария, напротив, ходила прямиком. Так и сидит, бывало, при публике, в окружении женщин, все равно как иноверский бедуин, ошую - законная императрица, одесную - неузаконенная любовь, а чуть пониже еще и младшая императрица восседает. Тут оно и покатилось все, как мне кажется. Как он перестал скрываться, в одно время даже народ в Константинополе бунтом пошел на дворец, крича всякое против Марии и в поддержку Зои. Кое-как уняли, показав со стены Зою, живую-невредимую, и побожившись, как обычно в таких случаях делают, что никакого злоумыслия и в помине не было. И вскоре после этого Мария умерла, словно нелепое положение во дворце источило ее силы. А может, и посодействовали ей в том, трудно теперь сказать, но быть может всякое. Всего жизни ей при самодержце отпущено было четыре года, и Зоя, старица, пережила ее, молодую, ровно на столько же, как бы воздав ей за каждую минуту. Константин тяжело переживал смерть Марии и так и не оправился от нее никогда. После смерти Марии во дворце кончилась пора луча и фолианта, каштана или вишни и началась пора совсем другая. Я ей название не подобрал и никак не подберу, да и надо ли? Чем больше лет проходит с тех пор, тем более вероятным мне кажется предположение, что Зоя приняла некоторое участие в безвременной кончине Марии. Думать так позволяет мне опыт личного знакомства с Зоей, приходящегося на ее последние годы во дворце. Матушка императрица под старость зачудила, что, впрочем, весьма распространено и вовсе не только императорской власти Византия свойственно. Окна полюбила завешенные, а завесив их и лишив себя дуновения воздуха и луча света, воскурила индийские пряные дымы, отчего внутренности ее комнат и вовсе убрались синими туманами. Отроки мои! - с удовольствием воскликнул бы я перед сборищем юнцов, взыскующих философского знания в нашем университете, где я до последнего времени являлся ипатом философов. Отроки мои! Сколь много в этом Константинопольском дворце странных людей! Престарелых безумцев, зловещих шутов, профессиональных заговорщиков, заслуженных кастратов! Так сказал бы я, смеясь. Но Зоя, при этом следует отметить, будучи уже возрастом за шестьдесят, что-то такое сохранила в себе, глаза ли ее тому виной, это даже самый посредственный наемный мазила может учуять и, едва наметив лицо, широко разнести огромные черные очи, не трудиться более ни над чем, только не пожалеть сажи на эту черноту, да не убояться размахнуться кистью. Определенно что-то сохранилось в ней, нелюбимой и безнаследной пурпуроносной даме. В нашем сближении, я думаю, видится некая насмешка судьбы пусть. Мне думается, поводом послужила бессонница, а вот сказалась ли известная общность нашего положения - об этом мы ни разу ни намеком не обменялись. Трудно, впрочем, сказать, чувствовала ли Зоя эту общность, учитывая, что в последние свои годы они пребывала в некотором отдалении от окружающего. Глядя на нее, я все думал, сколь много нелепого и унизительного было в ее жизни. Столь много, что месть отдельным людям и событиям была бы уж, кажется, бесполезна и равноценна отмщению самой себе. Понимает ли она это? Или дремота ума спасла ее от неистребимой горечи? Или Мария заслонила собой всю прожитую жизнь? Видать и заслонила, того не ведая, птаха Божья. Не чуяла, какое гнездо растревожила, какие осы загудели в беспокойных покоях Зои, где печи и горны зияют огнем, где Зоя раскаляет и кипятит субстанции, смешивает вещества, лепит из них столбцы и опять же сжигает с чадом и дымами, смущающими обоняние. Не Зоя ли меня убеждала, будто весь храм Св.Георгия был построен благодаря тому, что строительство давало возможность Мономаху посещать свою любовницу Марию Авгирену, жившую неподалеку? Я нахожу эту мысль фанта-стичной, и не только потому, что сие открытие бросает нехристиан-скую тень на Божий храм. Однако отчего тогда храм Св.Георгия без конца перестраивается? Не оттого ли, что храм отождествился с любовью, закаменелой и расширяющей время от времени свой периметр из-за давящего на сердце чувства стыда? Не удивился бы, узнав, что старица ревновала Мономаха к храму. Что же касается слуха о том, что Птолл якобы снабжал императрицу маковым зельем, - в этом есть доля истины, но не более. Привел к ней индийского мага, как она сама меня попросила, и только. Это уж он ознакомил ее с опием. Но, в самом деле, не лучший ли для нее это был выход? Однако никакого опия мы еще не знали в те времена, когда ваш Константин Птолл, оглядевшись кругом себя в канцелярии, произвел переворот в письмоведении. Он завел особую утреннюю почту для Императора, с которой он на медном подносе отсылал деловую корреспонденцию. Вскоре он стал сопровождать оную корреспонденцию короткими заметками от себя, ни о чем, право, а так - как здоровье Императора? Заметки мои явно были читаны, в чем я каждый раз убеждался по возвращении подноса. В дальнейшем я даже стал снабжать мои отправления короткой изящной цитатой откуда-нибудь. И - в один прекрасный день - получил шутливый ответ. Отсюда и затеялась наша переписка, перешла на темы ученые и превратилась в полезное и поучительное времяпрепровождение. Потом он в один Божий день явился ко мне в канцелярию. С инспекцией будто, и навел на меня, неискушенного, изрядный, было, испуг. Но успокоил после нескольких минут притворной строгости, сам себе расхохотался и завел со мной беседу. Так годы и протекли первые. Мария его часто сопровождала, в гуляньях, в выездах, даже в боевых действиях. Впрочем, какие тогда, в ту пору луча и фолианта, были боевые действия. Русичи, правда, приплыли под Константинополь, но были отражены. День был больно погодистый, то солнце, то облаци, ветер пресильный дул, суда в гавани все блестели, так что и сеча с нашего пункта наблюдения носила праздничный характер. На холме над гаванью Царь раскинул шатер, там мы все и сосредоточились, порой вверх и вниз бегал посыльный, доставлял отчеты о событиях, а у нас на холме был стол, на нем обильно имелось легких закусок, походных, незатейливых, с позволения сказать, чтоб скоротать время, порывами ветра морского нас обдувало, снизу доносило стуки, звяки, а то и крики, солнце то бросится в глаза, то за облаком спрячется, Мария щурилась и ладошку прикладывала козырьком, чтобы разглядеть.