Но католические реакционеры отнеслись к избранию Лукчези без подобного благодушия. Воинственному крылу новый папа напоминал другого венецианца, неуклюжего Ронкалли, виновника всех бед, случившихся на Втором Ватиканском соборе.
   После вынесения конклавом решения прошло всего несколько часов, а на веб-сайтах сторонников твердой линии уже появились грозные предупреждения и мрачные предсказания в отношении того, что принесет ближайшее будущее. Публичные заявления и проповеди Лукчези подверглись самому тщательному изучению на предмет обнаружения в них свидетельств неортодоксальности. Результаты изысканий пришлись не по вкусу реакционерам. Лукчези представляет собой проблему – таков был их вывод. За новым папой нужен глаз да глаз. Строгий контроль. Руководству курии должно позаботиться о том, чтобы венецианец не попытался выйти за рамки отведенной ему роли: быть папой-смотрителем.
   Сам же Лукчези полагал, что перед церковью стоит слишком много проблем, чтобы впустую растрачивать отведенное ему время. Церковь, доставшаяся ему в наследство от Поляка, пребывала в глубоком кризисе. Ситуация, сложившаяся в Западной Европе, эпицентре католицизма, была столь опасной, что состоявшийся незадолго до конклава синод епископов пришел к неутешительному выводу: европейцы живут так, будто Христа никогда и не было. Детей крестят все меньше, венчаются в церкви все реже, а число священников сократилось настолько, что половина приходов в Западной Европе вот-вот останутся беспризорными.
   Чтобы увидеть беды церкви, Лукчези достаточно было посмотреть, как обстоят дела в его собственной епархии. Семьдесят процентов из двух с половиной миллионов римских католиков с одобрением относились к разводу, контролю за рождаемостью и добрачному сексу. Менее десяти процентов регулярно посещали церковную службу. Во Франции – так называемой старшей дочери церкви – статистика выглядела еще хуже. В Северной Америке большинство католиков, не удосужившись даже прочитать папские энциклики, уже подвергали их осмеянию, и только треть их посещала службу. Семьдесят процентов всех католиков жили в странах «третьего мира», но большинство их видели священников лишь от случая к случаю. В одной только Бразилии шестьсот тысяч человек ежегодно покидали католическую церковь, чтобы присоединиться к евангелическим протестантам.
   Лукчези хотел остановить кровотечение, пока еще не поздно. Он страстно желал, чтобы его возлюбленная церковь играла более значимую роль в жизни своих приверженцев, чтобы католическая паства была таковой не только формально. Но был еще один вопрос, постоянно занимавший его мысли, вопрос, не выходивший из головы с того самого момента, когда конклав избрал его папой. Почему? Почему выбор Святого Духа пал именно на него? В чем заключался тот особый дар, то неведомое знание, владение которым обусловило его приход к руководству церковью в данный исторический момент? Полагая, что знает ответ, Лукчези разработал рискованный план, который должен был до основания потрясти католическую церковь. В случае успешного гамбита задумка нового папы привела бы к революционизированию церкви; в случае неудачи ей грозила гибель.
 
   Солнце соскользнуло за край облака, и порыв холодного мартовского ветра тронул кроны деревьев. Папа поплотнее укутался в мантию. Пройдя мимо Эфиопского колледжа, он свернул на узкую дорожку, которая привела его к серовато-коричневой стене в юго-западной части Ватикана. Папа остановился у подножия башни «Радио Ватикана», потом поднялся по каменным ступенькам и взобрался на парапет.
   Перед ним в тусклом безжизненном свете лежал Рим. Взгляд понтифика ушел за Тибр, к устремленному в небо шпилю синагоги, находящейся в самом центре старого гетто. В 1555 году папа Павел IV, имя которого взял Лукчези, согнал римских евреев в гетто и заставил их носить желтую звезду в знак отличия от христиан. Люди, оплачивавшие строительство синагоги, поставили условие: сделать так, чтобы ее было видно из Ватикана. Они как бы говорили: «Мы тоже здесь. Вообще-то мы пришли сюда задолго до вас».
   Пьетро Лукчези эта старая синагога напоминала и о кое-чем еще. О вероломстве и предательстве. О постыдной тайне. Она обращалась непосредственно к нему, шептала ему в ухо. Она не давала покоя.
   Папа услышал за спиной шаги, четкие, размеренные, как будто опытный плотник заколачивал гвозди. Он обернулся и увидел человека, идущего по дорожке вдоль стены. Высокий и сухощавый, черноволосый, в черном церковном облачении – прямая вертикальная линия, проведенная тушью. Отец Луиджи Донати, личный секретарь папы.
   Донати служил Лукчези более двадцати лет. В Венеции его называли il doge– дож – из-за готовности безжалостно применять данную власть и пользоваться любыми средствами, если это отвечало интересам или потребностям хозяина. Прозвище сохранилось за ним и в Ватикане. Донати не возражал. Он следовал принципам итальянского философа по имени Макиавелли, который утверждал, что для князя лучше, если его боятся, чем любят.
   Каждому папе нужен свой сукин сын, считал Донати, суровый человек в черном, готовый, если понадобится, пустить в ход кнут или стул, чтобы подчинить курию папской воле. Эта роль была ему по вкусу, и играл он ее с плохо скрываемым удовольствием.
   Донати подошел ближе к парапету, и папа, заметив хмуро сдвинутые брови своего секретаря, понял – что-то случилось. Он снова повернулся к реке. Как обычно, il dogeне стал тратить время на любезности или пустую болтовню. Наклонившись к самому уху папы, он негромко сообщил о том, что в Мюнхене, в своей квартире, обнаружен убитым профессор Бенджамин Штерн. Папа закрыл глаза и низко опустил голову, потом протянул руку и крепко сжал локоть секретаря.
   – Как? – спросил он. – Как они его убили?
   Услышав подробности случившегося, папа покачнулся и еще крепче ухватился за руку Донати.
   – Боже Всемогущий, даруй нам прощение за содеянное.
   Он заглянул в глаза своему верному помощнику, но обнаружил там спокойствие, ум и решительность. Это приободрило его.
   – Боюсь, Луиджи, мы очень недооценили наших врагов. Они намного страшнее, чем мы думали, а их жестокость и подлость не знают границ. Чтобы скрыть свои грязные тайны, эти люди не остановятся ни перед чем.
   – Вы правы, ваше святейшество, – хмуро сказал Донати. – Думаю, нам нужно действовать дальше, исходя из допущения, что они, возможно, захотят убить даже папу.
    Убить папу?
   Пьетро Лукчези с трудом мог представить, что такое возможно, но при этом понимал – его секретарь не преувеличивает. Церковь поражена раком. В период долгого правления Поляка с болезнью никто не боролся. Теперь она дала метастазы и угрожала жизни того самого организма, в котором обосновалась. Заразу следовало удалить. Для спасения пациента требовалось принять крайние меры.
   Папа отвернулся от Донати и снова посмотрел на возвышающийся над рекой купол синагоги.
   – Боюсь, кроме меня, этого никто не сделает.
   Отец Донати ободряюще положил руку на плечо папы.
   – Только вы можете сочинить слова, ваше святейшество. Остальное предоставьте мне.
   Секретарь повернулся и сошел с парапета, оставив папу одного. Звук его удаляющихся шагов – резкий, жесткий, сухой – вызвал у Лукчези ассоциацию со стуком молотка плотника, заколачивающего крышку гроба.

3
Венеция

   Ночью прошел дождь, и площадь Святого Захарии затопило. Реставратор стоял на ступеньках церкви, словно выбравшийся на берег матрос с потерпевшего крушение корабля. Старый священник, появившийся из тумана на сере-Дине площади, приподнял полы черной сутаны, под которыми обнаружились высокие, до колена, резиновые сапоги.
   – Сегодня у нас, Марио, прямо-таки море Галилейское, – заметил он, выуживая из кармана тяжелую связку ключей. – Жаль, что Иисус не даровал нам способности ходить по воде. Тогда наводнение в Венеции не было бы такой проблемой.
   Массивная деревянная дверь с глухим стоном отворилась. Неф оставался погруженным во тьму. Священник щелкнул выключателем и снова вышел на затопленную площадь, задержавшись ровно настолько, чтобы окунуть пальцы в святую воду и осенить внутреннее пространство знаком креста.
   Подмостки были затянуты пологом. Реставратор поднялся на платформу и включил лампу дневного света. Святая Дева предстала перед ним в соблазнительном сиянии. Большую часть зимы реставратор провел здесь, полностью отдавшись захватившему его проекту – восстановлению ее лица. Иногда она даже приходила к нему во сне, пробиралась в постель и умоляла излечить ее от язв.
   Он включил небольшой переносной обогреватель – утренний воздух был слишком свежим и сырым – и налил из термоса чашку горячего черного кофе. Достаточно, чтобы взбодриться, но не настолько много, чтобы дрожали руки. Потом приготовил палитру, смешав сухие краски в крошечной чашке и добавив туда немного растворителя. Покончив с подготовительной работой, реставратор опустил на глаз увеличительное стекло и приступил к делу.
   Около часа церковь оставалась целиком в его распоряжении. Потом начали подходить остальные. Скрытый занавесом, реставратор узнавал каждого по звуку шагов. Тяжелая поступь – это Франческо Тьеполо, руководитель всего проекта реставрации церкви Святого Захарии; легкие, быстрые шажки – искусительница Адриана Дзинетти, известная своей работой по очистке алтарей; осторожная шаркающая походка – Антонио Полити, силач с увесистыми кулаками и распространитель злобных слухов и откровенного вранья.
   Для них, прочих членов команды, занятой в церкви Святого Захарии, реставратор оставался в своем роде загадкой. По его настоянию платформа и алтарь все время были завешаны пологом. Франческо Тьеполо несколько раз обращался к нему с просьбой снять занавес, чтобы за его работой могли понаблюдать и туристы, и печально известные своим цинизмом сливки венецианского общества.
   – Марио, Венеция желает видеть, что ты делаешь с Беллини. Венеции не нужны сюрпризы, она их не любит.
   В конце концов реставратор неохотно уступил и на протяжении двух коротких январских дней работал на виду у туристов и своих товарищей. Эксперимент закончился, когда в церковь с неожиданным инспекционным визитом нагрянул монсеньор Моретти, священник местного прихода. Взглянув на шедевр Беллини и увидев, что у Мадонны нет половины лица, он пал на колени и разразился истерической молитвой. Полог вернули на место, и Франческо Тьеполо никогда больше и не заикался о том, чтобы убрать его снова.
   Прочие члены бригады находили в присутствии занавеса огромный метафорический смысл. Зачем человеку идти на такие крайности, чтобы спрятать себя от посторонних глаз? Почему он так упорно держится в стороне от товарищей? Почему неоднократно отказывался от приглашений к ленчу, предложений вместе пообедать или отдохнуть в субботу в «Баре Гарри»? Он даже не согласился присутствовать на приеме, устроенном в Академии «Обществом друзей церкви Святого Захарии». Картина Беллини считалась одной из самых ценных во всей Венеции, и его нежелание уделить несколько минут щедрым американским спонсорам, без помощи которых реставрация была бы невозможна, едва не стало причиной скандала.
   Даже Адриане Дзинетти не удалось проникнуть за полог. Это обстоятельство породило массу спекуляций относительно гомосексуальных пристрастий реставратора. В бригаде царил дух свободы, и гомосексуальность не считалась грехом, так что популярность Марио среди части его коллег временно даже возросла. Однако от этой теории пришлось отказаться однажды вечером, когда у выхода из церкви реставратора встретила ошеломляюще красивая женщина. У нее были широкие скулы, бледная кожа, зеленые кошачьи глаза и подбородок в форме капельки. Адриана Дзинетти заметила и широкий шрам на левой руке.
   – Она – его другой проект, – мрачно констатировала Адриана, провожая взглядом исчезнувшую в сумраке венецианской ночи парочку. – Вероятно, наш друг предпочитает попорченных женщин.
   Он называл себя Марио Дельвеккио, хотя в его итальянском, практически безупречном, ощущался едва заметный, но явственный акцент. Сам Марио объяснял это тем, что рос и воспитывался за границей, а в Италии жил недолго. До кого-то дошли слухи, будто бы он учился мастерству у легендарного Умберто Конти. Еще кто-то слышал, что Конти якобы назвал его руки самыми одаренными из всех, которые он когда-либо видел.
   Завистливый Антонио Полити стал причиной следующей волны слухов, взбудораживших сплоченный коллектив «бригады Захарии». Антонио раздражала и порой даже приводила в бешенство неспешная манера, в которой работал его коллега. Зато время, которое понадобилось великому Марио Дельвеккио, чтобы восстановить половину лика Мадонны, он, Антонио, успел очистить и отреставрировать с полдюжины картин. Тот факт, что все они не шли ни в какое сравнение с творением Беллини, только усиливал его злобу.
   – Сам Беллини написал ее меньше чем за один день, – указывал Антонио руководителю проекта. – У этого парня на то же самое ушла вся зима. И что он постоянно бегает в галерею Академии? Якобы взглянуть на другие работы. Скажите, пусть заканчивает. Иначе мы проторчим тут десять лет!
   Неудивительно, что именно Антонио раскопал одну прямо-таки невероятную историю, которой и поделился с товарищами во время общего обеда одним снежным февральским вечером. Они сидели в заведении, называвшемся – весьма символично – траттория «Мадонна».
   По словам Антонио, лет десять назад венские власти затеяли большие реставрационные работы в соборе Святого Стефана. В группу художников входил и некий итальянец по имени Марио.
   – Наш Марио? – уточнила Адриана, поднося к губам бокал.
   – Конечно, кто же еще. То же высокомерие. Та же черепашья медлительность.
   Источник, поделившийся информацией с Антонио, рассказал, что однажды вышеупомянутый реставратор бесследно исчез, растворился в ночи. Причем, что любопытно, той самой ночи, когда в старом еврейском квартале взлетел на воздух начиненный взрывчаткой автомобиль.
   – И что ты обо всем этом думаешь?
   Адриана посмотрела на Антонио через рубиновую жидкость. Полити помедлил для пущего драматического эффекта, подцепил вилкой жареной поленты и, держа ее, как скипетр, картинно вздохнул.
   – А разве это не очевидно? Наш приятель – террорист. Из «Красных бригад».
   – А может, он даже Усама бен Ладен?
   Все так развеселились, что их едва не попросили покинуть ресторан. Теориям Антонио Полити уже никто не верил, хотя лично он остался при своих подозрениях, в глубине души надеясь, что тихий Марио повторит венское представление и бесследно исчезнет. И тогда он, Антонио Полити, взберется на леса, закончит реставрацию шедевра Беллини и восстановит собственную репутацию.
   В то утро работалось хорошо, и время летело незаметно. Взглянув на часы, реставратор с удивлением обнаружил, что уже половина двенадцатого. Он сел на краю платформы, налил еще кофе и посмотрел на то, над чем работал. Созданный Беллини в период расцвета его творческих сил, этот алтарь признавался историками первым из великих алтарей шестнадцатого века. На него можно было смотреть сколь угодно долго. Реставратор восхищался тем, как мастерски Беллини использовал пространство и свет; как добился поразительного эффекта, благодаря которому взгляд зрителя как бы проникал в глубину; как скульптурно выразил благородство Мадонны, ребенка и окружавших их святых. Картина великого благоговения. Даже сейчас, после нескольких долгих и утомительных утренних часов, он ощущал исходящие от нее покой и умиротворение.
   Реставратор отодвинул полог. Солнце выглянуло из-за серых туч, и неф наполнился светом, струящимся через витражные стекла окон. Он уже допивал кофе, когда его внимание привлекло движение у входа в церковь. Мальчик лет десяти, с длинными вьющимися волосами. Его ботинки промокли, пока он шел через скрытую водой площадь. Реставратор напряженно смотрел на мальчика. Даже сейчас, по прошествии десяти лет, вид детей вызывал в памяти образ сына.
   Мальчик подошел сначала к Антонио, который, не отрываясь от работы, просто отмахнулся. Он прошел дальше по длинному центральному проходу к высокому алтарю, где встретил более теплый прием со стороны Адрианы. Женщина улыбнулась, погладила мальчика по щеке и указала на леса, на которых работал реставратор. Ребенок приблизился к помосту и, не говоря ни слова, протянул сложенный листок. Реставратор развернул бумагу и прочел слова, напоминавшие последний призыв отчаявшегося влюбленного. Подпись отсутствовала, но рука писавшего была знакома ему так же хорошо, как смелый мазок Беллини.
    Новое гетто. Шесть часов.
   Реставратор смял записку и сунул в карман. Когда он снова посмотрел вниз, посыльный уже исчез.
   В пять тридцать Франческо Тьеполо вошел в церковь и неуклюже, вперевалку двинулся через неф. Со спутанной бородой, в свободной белой рубашке и с завязанным узлом на шее шелковым шарфом, необъятный итальянец выглядел так, словно только что вышел из мастерской какого-нибудь художника эпохи Ренессанса. Тьеполо гордился производимым эффектом и тщательно оберегал достигнутое немалыми трудами.
   – Все, ребята, – пропел он, и его голос эхом разлетелся между колоннами и апсидами. – На сегодня достаточно. Собирайте вещи. Закрываемся через пять минут. – Франческо положил свою медвежью лапу на край платформы и потряс ее так, что леса зашатались, а кисти раскатились. – И ты тоже, Марио. Поцелуй даму на прощание. Она вполне обойдется без тебя несколько часов. Обходилась же пять столетий.
   Реставратор тщательно вытер кисти и палитру, потом убрал в деревянный лакированный ящичек сухие краски и растворители и, выключив лампу, спрыгнул с платформы. Как всегда, он вышел из церкви, не сказав никому ни слова.
   Держа под рукой деревянный ящик, реставратор пересек площадь Святого Захарии. Походка у него была легкая, и со стороны могло показаться, что он даже не отталкивается от земли, а скользит по ней. Впрочем, невысокий рост и сухощавое телосложение не привлекали к нему нежелательного внимания. Его черные волосы были коротко подстрижены и подернуты сединой. Худое лицо с резкими чертами, словно расщепленным подбородком и полными губами казалось вырезанным из дерева. Самое сильное впечатление оставалось, пожалуй, от глаз, миндалевидных, необычного изумрудного оттенка. Несмотря на напряженный для глаз характер работы – а также тот факт, что реставратор недавно отметил пятьдесят первый день рождения, – зрение у него сохранилось отличное.
   Миновав арку, реставратор вышел к рива делла Скьявони – широкой набережной перед каналом Святого Марка. Здесь было много туристов, не испугавшихся сырой и холодной мартовской погоды. Из звучавших на набережной языков реставратор различил примерно с полдюжины, на половине которых он мог говорить. Долетела до него и фраза, произнесенная на иврите. Долетела и растворилась, как принесенная ветром музыкальная нота, но сердце защемило от звука родной речи.
   Неподалеку стоял речной трамвай номер 82. Реставратор поднялся на борт и занял место у перил, откуда мог видеть лицо каждого заходящего и сходящего пассажира. Он вытащил из кармана записку, прочитал ее еще раз и выбросил за борт, проводив взглядом белый комочек, уносимый тихими водами лагуны.
 
   В пятнадцатом веке в районе Каннареджо был выделен болотистый участок, на котором предполагалось построить литейную мастерскую, называвшуюся на венецианском диалекте вето.Мастерскую так и не построили, но сто лет спустя, когда правители Венеции искали подходящее местечко, куда можно было бы согнать разрастающееся и нежелательное еврейское население, отдаленный участок, уже известный как Гетто Нуово, показался им идеальным для этой цели.
   Участок имел большую площадь, и на нем не было приходской церкви. Прилегающие каналы образовывали естественный ров, отрезавший островок от соседних общин, а единственный мост могли бы охранять стражники-христиане. В 1516 году христиане Гетто Нуово были выселены, а их место заняли евреи Венеции. Последним разрешалось покидать гетто только после восхода солнца, только после того, как прозвонит колокол на стоящей отдельно колокольне, и только имея на себе желтые тунику и шапочку. С наступлением ночи им всем надлежало вернуться на остров, и ворота запирались. После захода солнца покидать гетто могли только лишь еврейские врачи. Численность его населения колебалась, достигая в лучшие времена пяти тысяч. Сейчас в гетто проживали всего двадцать евреев.
   Реставратор прошел по металлическому мосту. Перед ним, окружая площадь со всех сторон, стояли необычайно высокие для Венеции жилые дома. Он вошел Bsottoportego [6]и мгновение спустя появился на площади, кампо ди Гетто Нуово. Кошерный ресторан, еврейская булочная, книжная лавка, музей. Были здесь и две старые синагоги, заметить которые мог только глаз тренированного человека. Их выдавала одна деталь: пять окон на втором этаже каждого здания. Пять окон – символ пяти книг Пятикнижия.
   Между длинными тенями и лужами играли в футбол с полдесятка темноволосых мальчишек. Мяч откатился к реставратору. Он ловко вернул его в игру, нанеся мастерский удар внутренней стороной стопы. Один из игравших принял мяч на грудь. Это был тот самый паренек, который приходил днем в церковь Святого Захарии.
   Узнав гостя, мальчик молча кивнул в сторону pozzo –колодца, расположенного в центре площади. Реставратор повернулся и увидел знакомую фигуру человека, курившего сигарету. Серое кашемировое пальто, серый шарф, плотно обмотанный вокруг шеи, голова, формой напоминающая пулю. Смуглое, иссушенное солнцем и ветром лицо, изрытая глубокими морщинами кожа – скала в пустыне, простоявшая миллион лет и противостоявшая всем стихиям. Глаза закрывали маленькие круглые очки, снова вошедшие в моду, о чем их владелец вряд ли догадывался. Странным на этом лице было лишь выражение нетерпения, похоже, приклеившееся к нему навсегда.
   Когда гость приблизился, старик поднял голову, и губы его скривились то ли в усмешке, то ли в гримасе. Он схватил реставратора за руку и сжал пальцы так, будто намеревался их сломать. Потом нежно поцеловал его в щеку.
   – Ты здесь из-за Бенджамина, верно?
   Старик опустил сморщенные веки и кивнул. Потом зацепил реставратора за локоть двумя короткими толстыми пальцами и сказал:
   – Прогуляйся со мной.
   Реставратор напрягся, но только на мгновение. Ничего не поделаешь. Погиб один из своих, а Ари Шамрон не из тех, кто сидит в таких случаях сложа руки.
 
   В последний раз они виделись год назад. С того времени Шамрон заметно постарел. Идя со стариком по периметру площади, Габриель с трудом подавлял желание взять его за руку. Щеки ввалились, а серо-голубые глаза – стальные глаза, взгляд которых некогда вселял страх как в друзей, так и в союзников, – повлажнели и затуманились. Когда старик поднес к губам турецкую сигарету, Габриель заметил, что рука у него дрожит.
   Именно руки превратили Шамрона в легендарную личность. Вскоре после того как он поступил на службу в Контору в пятидесятых, начальство обратило внимание на то, что для человека вполне заурядного телосложения он обладает невероятно сильным рукопожатием. Его обучили искусству молниеносного захвата на улице и бесшумного убийства и отправили на оперативную работу. Шамрон предпочитал гарроту и пользовался ею с ужасающей эффективностью как на мощеных улицах Европы, так и в грязных закоулках Каира и Дамаска. Он убивал арабских шпионов и генералов. Убивал нацистских ученых, помогавших Насеру строить ракеты.
   А однажды, теплым апрельским вечером 1960 года, в небольшом аргентинском городке к северу от Буэнос-Айреса, Ари Шамрон выпрыгнул из машины и схватил за горло Адольфа Эйхмана, дожидавшегося автобуса, чтобы поехать домой.
   Только Габриель знал, что в тот раз операция едва не сорвалась: Адольфу Эйхману почти удалось бежать, потому что Шамрон споткнулся, наступив на развязавшийся шнурок. В последующие годы он еще не раз балансировал на опасной грани, разделяющей победу и поражение, и именно поэтому, попав в высокие кабинеты на бульваре Царя Саула, так и не взошел на самый верх. Премьер-министры никогда не знали, чего ожидать, когда Шамрон появлялся у них на пороге: сообщения об очередном потрясающем успехе или признания в еще одном унизительном провале. Готовность рисковать была его силой в оперативной работе и слабостью в политической игре. Габриель давно перестал считать, сколько раз старика отправляли в ссылку, а потом снова – под фанфары – призывали на службу.
   В конце концов Шамрон ушел из высоких кабинетов, хотя его отставка так и не стала постоянной. Он принял сомнительный титул специального административного советника, позволявший напоминать о себе тем, кто хотел бы его забыть, и, сохранив немалое, хотя и не бросающееся в глаза влияние, много времени проводил на вилле с видом на Галилейское море. Генералы и тайные агенты регулярно наведывались туда, дабы засвидетельствовать свое почтение, и ни одно важное решение, касавшееся безопасности государства, не принималось в обход этого старика.
   Состояние его здоровья было тщательно охраняемой тайной. До Габриеля докатывались слухи о раке простаты, о сердечном приступе, о хронических проблемах с почками. Все понимали, что долго старику не протянуть. Шамрон не боялся умереть, но опасался, что на его место придет самодовольная посредственность. Вот и сейчас, когда они медленно брели по старому гетто, рядом с ними шла смерть. Смерть Бенджамина. Смерть Шамрона. Близость ее не давала старику покоя. Он вел себя как человек, который торопится подвести итоги и свести счеты. Как солдат, готовящийся к последнему бою.