Алекс существовал праздно и разгульно. Пил, кололся, устраивал оргии. Проститутки дрались за шанс получить деньги с беспамятного импотента, как с сексуального гиганта. Он не был скуп. Буен — да, опасно буен бывал.
   Алекс вселился в «люкс» вместе с Юрой. Но тертая обслуга даже для порядка не проехалась по парочке сорокапятилетних мужчин как по голубому союзу. К Юре сразу прилепились две клички — «гувернер» и «слуга». Он наливал Алексу сок, накидывал на плечи плащ, если барин норовил выйти в рубашке под апрельский дождь, заносил в номер после кутежей вне гостиницы, созывал шлюх и разгонял их, кормил с ложки, когда у патрона дрожали руки… Сам спиртного в рот не брал, наркотики не употреблял и не курил. Только растолстел заметно. Алекс почти ничего не ел, а Юра старался за двоих. Вытребованные истеричным хозяином самые замысловатые блюда из ресторана объедками на кухню не возвращались — «гувернер» хлебушком тарелки подчищал.
   Аллу вовсе не удивляло, что Алекс не работал в обычном смысле слова. Иногда его навещали лощеные мужчины с охранниками, остававшимися за дверью на время беседы. Иногда Юра с утра грузил чуть кайфующего Алекса в поданный к крыльцу лимузин и привозил за полночь в дымину пьяного, уже на принадлежавшем Алексу «Мерседесе». Несмотря на внешний лоск, на порой проскальзывавшую, словно солнечный зайчик по обшарпанной стене, царственность Алекса, было ясно: он на белом свете доживает. Его никто не жалел, не берег. Все стремились хоть что-то урвать, пока не подох, урвать хотя бы кроху. Эти долларовые бумажки, которые ему радости не приносили, лишь мгновенное физическое облегчение, были позарез нужны остальным. Незадолго до кончины к Алексу из Тмутаракани прибыла дочь, стервозная блеклая девица. Он кричал в лифте, что воссоединяется с покинутой семьей. Он собирался отстроить дворец. Пожировав недели три, обобрав, по свидетельству Юры, отца так, что у того ни копейки, ни цента не завалялось, и выяснив максимум о правах родных детей на наследство, малышка отбыла к маме.
   — Скажи, газетно-журнальная, кто прав, кто виноват? Кто темная сила, кто светлая? — затеребила меня Алла.
   На ответе не настаивала. Зачем он ей?
   Попадать в вены собственноручно Алекс, вероятно, уже не мог. Когда укол ему делал Юра, он запирал номер, а после процедуры прятал использованный шприц и ампулы. Но случалось, хозяин взбрыкивал и по собственному почину усугублял ощущения какими-то капсулами. Так было и в день смерти. Вызванная сменить заляпанное соусом постельное белье Алла делала вид, будто оглохла и ослепла. Алекс орал на Юру:
   — Ты, «шестерка», мне мало, мало, мало!
   — Небогато опохмелился, — сказал Юра Алле, когда они вместе очутились в коридоре.
   Чем опохмелялся Алекс, горничные и официанты знали. Надо полагать, сами же его наркотой и обеспечивали. «Гувернер» отсутствовал полдня. Явился нагруженный коробками и свертками — барин менял гардероб. Сунулся в спальню… Через полчаса носилки с пластиковым черным пакетом стащили по служебной лестнице в машину «Скорой помощи». Юра с несколькими невзрачными ребятами торопливо собрал манатки Алекса, кинул последние чаевые «на помин души» и исчез.
   — В такой грязи тебе не терпелось вываляться? — вопрошала праведная Алла.
   — Нет-нет, — заверила я. И полюбопытствовала: — Разве после смерти постояльца не принято вызывать милицию?
   — Шизанулась? Всех, кого положено, вызвали, все, что надо и как надо, оформили. Ты из деревни вчера приехала или из Парижа?
   Меня утомило ее высокомерие, и я проворчала:
   — Угадай с трех раз.
   Но тотчас же опомнилась и ввернула парочку любезностей. Мне необходимо было хоть что-нибудь разнюхать про Леву.
   — Архитектор? Носился тут Алекс с каким-то Зингером. Когда о семье в коттедже грозил, — усмехнулась Алла. — Точно, переключись-ка ты на чистюлю парня, если получится. Я блевотину выгребала, а Юра умывал нашего пай-мальчика. Он перед свиданием с унитазом заплатил Зингеру гонорар. У «слуги» обычно рот на замке, но не выдержал, разнылся: «На кой ляд я институт бросил? Сейчас культурно выбивал бы деньги из всяких Алексов». И осекся. Я ему: «Не дрейфь, сама иняз не кончила». Он: «Ты свой человек, Аллочка».
   Я поблагодарила за информацию и поторопилась проститься с Аллой. Мне стало страшно. Очевидно, что Алекса содержал криминалитет. Юру не в «Бюро добрых услуг» наняли. Алла тоже еще та штучка. Горничная и «гувернер»… Им было известно об ушедшем с наличными Леве. Вместе или порознь — они могли задумать грабеж и подключить сообщников. Горе мне! Почему я решила, будто Лева накануне отъезда таскал банкноты с собой? А если убийца добивался от него признания, требовал указать место хранения баксов? Добился, умертвил и преспокойно взял деньги из указанного тайника? Вопросы, вопросы, вопросы — ни одного ответа. Учительницы-делегатки легко превращаются в проституток. Весьма вероятно, что аналогичное падение нравов наблюдается в архитектурных рядах. Три дамы-проектировщицы… И у каждой раз в полтора месяца были ключи от отдела. Скопировать же образцы за ночь, пока какая-нибудь голубушка подрабатывала с Алексом, тому же шустрому Юре наверняка труда не составило. Получалось, Леву вызвали в гостиницу, к примеру, мелочь скорректировать в проекте Алекса. Чертежные и прочие причиндалы — в мастерской. Лева поднялся туда… И все равно — без человека из отдела не смогли бы обойтись. Суть замысла — представить Леву вором. Ему необходимо было подсунуть ключи Лиды Симоновой. Но прежде убедить в том, что дверь отопрут. Кто? Не бандиты же… Лида! Она им и о прощании с Зингером поведала. Подгадаешь ли лучше? Лева собрал абсолютно все свои деньги…
   "Иди сдавайся полковнику Измайлову, Полина, — напутствовала я себя. — Он от души посмеется, поржет над смычкой Лида — Юра, градостроительство — оргпреступность. И извинится за то, что два дня не укладывал тебя к себе в постель, так что ты свихнулась от неудовлетворенности. Он разорится на ужин с шампанским и будет воспевать твои таланты рекламщицы, любовницы, матери, поварихи, прачки и уборщицы. В заключение Вик ласково упрекнет: «Я прошу тебя не изменять мне и не играть в частного детектива. Неужели много прошу? Неужели трудно?» Или взревет: «Я ведь поклялся найти убийцу Зингера! Сомневаешься? Не веришь?..»
   Мне надлежало отступить. Положиться на Измайлова. Терпеть. Вести себя благоразумно, то есть холить и лелеять полковника милиции, ограждать от отрицательных эмоций и молиться за его успех.
   О богоугодные мысли, о гармоничное распределение обязанностей между полами, о жажда покоя!… Вы не про и не для меня.
   В холле о мою ногу споткнулся русый крепыш. Выровнявшись и пробормотав «пардон», он устремился за тонкой высокой брюнеткой бальзаковского возраста — явно пытался продолжить диалог:
   — Евгения Альбертовна, я настаиваю…
   — Константин Александрович, завтра, — отрезала она.
   И вышла на улицу. Мужчина уныло поплелся к бару. Енина и Ерофеев!
   Я заметалась, не зная, за кем броситься. Наконец рванула за руководительницей мастерской. Оставаться в гостинице было небезопасно для моей расхристанной нервной системы.

Глава 7

   Пока Алла учила меня уму-разуму, небо насупилось, словно старая кокетка: расплакаться бы, да слез нет. Я терзалась выбором в холле несколько минут, которых Евгении Альбертовне хватило, чтобы дойти до ближайшей остановки. Шаги у нее были мелкие и какие-то осторожные. Мне пришлось бежать, чертыхаясь и наталкиваясь на прохожих, изведенных духотой до потери рефлексов. Я успела протиснуться в заднюю дверь раскаленного, воняющего плавленой резиной автобуса. Евгения Альбертовна не слишком комфортно, но надежно поместила себя на передней площадке. Пробиться к ней в тесноте было нереально, даже если бы жизнь моя зависела от соседства с шефиней Левушки. Номера автобуса я не видела, и маршрут Ениной некоторое время оставался ее секретом. Минут через пятнадцать, впрочем, все прояснилось. Мы ехали за город.
   Я пользовалась транспортом в основном в центре, поэтому отвыкла от лузгающих семечки парнишек, матерящихся через букву пьяных мужиков и толстых старух с ведрами. Народ потел и, похоже, обалдевал от собственных ароматов. Я не брезглива, терпима к естеству, но постепенно начала завидовать Евгении Альбертовне — там, где она стояла, люди были явно почище. Потом я принялась мысленно торопить ее — дескать, стоит ли в дали дальние забираться, не выйти ли нам на следующей? И тут я сообразила, что представления не имею, зачем преследую Енину. Что собираюсь у нее спросить? Много ли поводов дал Лева сослуживцам не удивиться подделке ключа от сейфа и крахе конкурсных материалов Кости Ерофеева? Енина, конечно, поинтересуется, откуда у меня сведения о ее мастерской. А я еще ничего не придумала на этот счет…
   «Прекрати корчить из себя барыню в свинарнике и сочини какую-нибудь достойную причину привязаться к женщине», — понукала я свою стремительно скудеющую фантазию. Тщетно. Воображения хватало на вопрос «Который час?» — не более. Подобное со мной случается редко и доводит до отчаяния. Потеря способности к импровизации равносильна гибели. Серьезно, вообразить себя составляющей планы и не отступающей от них мне удается только в ночном кошмаре, после слишком плотного ужина с раздражающими сотрапезниками. Замечали? Стоит признаться в слабости, как рок принимается издеваться напропалую. Лишь с одним человеком он жестоко не шутит — с полковником Измайловым. Потому что Вик его, рока, остроты понимает и ни одобрения, ни порицания не выражает. Этак нейтрально хмыкнет, и все. При чем тут Измайлов? А просто мне очень захотелось вызвать милицию, когда рядом взвизгнула расписанная под Хохлому девица лет пятнадцати:
   — Перестанешь меня щупать, ты, падаль?!
   В роли падали выступал опрятный с одутловатым лицом тип, явно находящийся на сексуальном взводе. Обратившиеся на него взгляды сделались сначала сальными, потом брезгливыми, потом равнодушными. Девчонке же досталось. Ее поносили, что называется, последними словами за провоцирующую коротенькую юбчонку. И стало ясно, почему она долго терпела, отдирая потные руки мужчины от своих ляжек, и молча долбила его локтями.
   — Да плюнь ты на общественное мнение, защищайся, — вмешалась я.
   И, проявив инициативу, врезала скотствующему гражданину сумкой по башке. Он омерзительно затрясся, и окружающие отвели от него глаза. Жертва маньяка расхрабрилась и влепила ему пощечину, больше напоминавшую боксерский удар. Допек, верно.
   Беда в том, что мою сумку кто-то загодя исхитрился открыть и обшарить.
   Стоило использовать ее в качестве оружия, и на пол посыпались ручки, блокноты, сигареты, зажигалка, дезодорант, монеты… Хорошо, что кошелек я кладу в карман. Вернуть потери не было никакой возможности, но все же я действовала: рубила ладонями чащу чьих-то ног, щипалась, если честно. В итоге крупные вещи общими усилиями собрали. На мелкие я и не претендовала. Выпрямившись, я посмотрела в сторону Евгении Альбертовны. Енина исчезла. Выбралась на предыдущей остановке? Стоило тащиться за ней!
   Автобус остановился, я выскочила и нос к носу столкнулась с ценителем девичьих прелестей. Озираться было бесполезно, среди распоротого чертой шоссе леса мы оказались вдвоем.
   — Вы мне кончить не дали, — вежливо сказал он. — Девушке нравились мои ласки, она слегка кокетничала, издавала звуки от возбуждения. Зачем вы вмешались?
   Вот именно: зачем? Дорога была пустынной, хоть бы автомобиль какой-нибудь прошуршал. А неразряженный псих уже штаны расстегивал. И из них вылезло нечто до такой степени разбухшее, густо переплетенное сетью фиолетовых сосудов, что я поняла: остановить его словом не удастся. «Основной инстинкт» во всей красе и отвратности. Я прикинула: чего мне в себе жальче? И тотчас же пришла к определенному выводу. Отступив к великолепным зарослям крапивы, я вырвала пучок жгучей спасительницы и первая атаковала неприятеля. Чем невыносимее становилось моей коже, тем азартнее я лупцевала его по оголенным интимным — и не очень интимным — участкам тела. Поначалу он хихикал. Потом стал пятиться. Потом натянул портки и кинулся прочь — напролом через кусты. Конечно, будь он поагрессивнее, не елозь по бокам девушек в транспорте, я вряд ли с ним справилась бы. Но не упрекать же судьбу в том, что противник оказался слабее, чем ожидалось.
   Я тоже за героизм дорого заплатила.
   Правая рука превратилась в сплошной зудящий волдырь. Подвывая от боли, безобразно корчась и дуя на страдающую конечность, я пересекла дорогу и поплелась в обратном направлении.
   Мне мечталось остановить гремящий металлическими внутренностями «Запорожец» или голоснуть автобусу, в общем, добраться до дома и доверить Вику свое лечение и поимку всех убийц. Но милость судьбы была причудливой. Я набрела на испаряющуюся лужицу, бросилась к ней, пала на колени, погрузила руки в жидкую грязь и застыла, блаженствуя, в позе, шокирующей даже меня. Поскольку вытираться было нечем, пришлось воспользоваться жухлой травой. Затем я побрела дальше, гадая, допустимо ли привлекать внимание водителей черными разводами под локтями или лучше поостеречься.
   Кое-как добралась я до цивилизации, отмылась под щедрой струей колоночной воды и уселась на скамейку поразмыслить. Сейчас село, в котором я находилась, стало городской окраиной, и город жадно эксплуатировал старое сельское кладбище. Вернее, пустошь вокруг него. Не туда ли направилась Евгения Альбертовна? Разумеется, не исключалось посещение живых родственников или знакомых в потемневших патриархальных срубах. Но все-таки, все-таки… Жжение ослабевало и уже почти не ощущалось. Сгонять через луг и рощу, повысматривать Енину в чистом поле и вернуться обратно — это казалось безопасным предприятием.
   На кладбище после полудня в обычный вторник не было ни души. У ворот на меня неприветливо зыркнул могильщик. Смачно сплюнул и скрылся в подсобке. Я поначалу испугалась одинокого пребывания среди памятников, но потом заметила женскую фигуру вдалеке. Присмотрелась. Евгения ли это Альбертовна маячила в аллее — определить не удалось. Тем не менее двинулась. Вынуждена признать: недавняя пешая прогулка по обочине — это еще цветочки.
   Чутье меня не подвело. Евгения Альбертовна Енина обнимала гранитную плиту. Она была воплощением скорби, и я себя препаршиво чувствовала, прячась за полномасштабной скульптурой какого-то безвременно ушедшего господина. Судя по количеству мрамора и бронзы в надгробии, парень немало успел в жизни. Останки того или той, кого оплакивала Енина, удостоились гораздо более скромного прикрытия. Я проклинала свое любопытство, теряла желание разговаривать с Евгенией Альбертовной и мечтала поскорее выбраться с кладбища. Минут через тридцать горюющая женщина прошла мимо, так и не заметив меня. Я заставила себя приблизиться к могиле. Уйти и даже не взглянуть на имя покойного? Нет, я все-таки ценю свое время и не люблю слова «зря».
   Сначала я вытаращила глаза, потом заозиралась в поисках Ениной. Она была уже далеко. Бросаться за ней в погоню не стоило. Хотелось справиться со стрессом и чуть-чуть подумать. По серому камню тянулись золотые буквы, прямо-таки сводившие с ума: «Некорнюк Николай Иванович»… От неожиданности я даже забыла, как звали утопленника из озера. Редкая такая фамилия… Точно — его! Постепенно склонность если не к синтезу, то к анализу возвращалась. Похороненный здесь Некорнюк умер два месяца назад в возрасте двадцати пяти лет. А Некорнюк-утопленник звался Иваном Савельевичем, следовательно, мог быть отцом Николая Ивановича. А Енина им кто? Не с ней ли развелся ученый двадцать лет назад? За короткий срок она поочередно лишилась сына, мужа и сотрудника — совпадение или закономерность? Как вообще такое можно вынести? А до кучи и еще Алекс в гостинице. Алекс, выплативший Леве крупную сумму. Хорошо, но при чем тут Некорнюки? Мне нужен убийца Левы Зингера. Енина же в утро убийства была у заказчика. Или он лжесвидетельствует? Зачем? Черт, Юра, Алекс, Алла, мастерская в полном составе… Не разобраться мне, не справиться.
   Рассуждая таким грустным образом, я притащилась в город. Продолжая распинать себя за бездарность, выскочила из автобуса. Мысленно обзывая себя «остолопкой», поднялась на шестнадцатый гостиничный этаж и ввалилась в проектный отдел. Вовремя. Народ разбегался по домам. Лиду Симонову я застала. Представилась знакомой родителей Левы и пригласила в бар. Темно-кудрая прелесть покочевряжилась, но совсем недолго. То ли прикладывалась к бутылке, то ли действительно душевно относилась к Левушке. «Главное, не ляпни про документы Ерофеева», — призвала я свой болтливый язык к порядку. Он обиделся и немедленно отозвался ощущением противной горечи. Только тогда я вспомнила, сколько выкурила, пока носилась по лесным опушкам и полям. Меня тянуло почистить зубы, однако пришлось заняться Лидой.
   Она была плотненькой и — хорошенькой. Есть такие женщины — приятно округлые, но не жирные. Одно портило барышню — тембр голоса. Она повизгивала, даже когда говорила тихо. Наверное, музыканту с идеальным слухом ее общество показалось бы невыносимым. Когда лейтенанты рассказывали, как она призналась в потере ключей, а позже в приставании к Леве с предложением фиктивного брака, мне было скучно. Теперь она сидела напротив «живьем», и кое-что изменилось. Измайлов часто повторяет, что сыск интересен лицами, жестами — в общем, людьми. Мне казалось, что я его начинаю понимать. Выхоленная кожа Аллы, балансирующий в холле на одной ноге Ерофеев, Енина у памятника, неухоженные, густо накрашенные алым лаком ногти Симоновой… Мир вокруг как будто уплотнялся, и чудилось, что убийца не фантом, что он реален и досягаем, как все люди, с которыми я сегодня столкнулась. Безысходность покинула меня, и я принялась болтать с Лидой. К ее голосу удалось легко привыкнуть, а пообщаться за кофе с коньяком она была не прочь.
   Не знаю, то ли я перенапряглась, путешествуя, то ли Лида родилась хитрее меня, но выяснить у нее что-либо путное о гибели Левы не получилось.
   А я старалась, я мобилизовала все свои репортерские способности. Она оставалась равнодушной: ну работал с ней парень полгода, ну решил перед отъездом в Израиль попользоваться чужой интеллектуальной собственностью, ну поплатился. Дело, в общем, темное.
   — Вы не сообщайте родителям, что Лева пошел на мерзость, если они не в курсе. Пусть думают, что он порядочный человек.
   Я не отказалась бы вкатить ей, добренькой и жалостливой, оплеуху… Потом остыла. В конце концов, они своими глазами видели извлеченные из кармана коллеги ключи и бумаги. И, вероятно, не находили ничего странного в том, что не собирающийся возвращаться в страну человек крадет «бриллиантовые идеи». Я раньше изумлялась, когда обнаруживала, что совсем иначе, чем другие, оцениваю людей, их поступки. С пеной у рта доказывала: моя трактовка верна — и баста. Но однажды сообразила: доказывая, я вынуждена приводить примеры, попросту говоря, сплетничать. Стала повнимательнее относиться к беседам и обнаружила, что три четверти собеседников вообще не интересуются истиной, просто перемывают косточки общим знакомым. А стоит костям кончиться, расходятся. Лида явно относилась к их когорте. Тем подозрительнее казались ее недомолвки по поводу Левушки. Неужели она действительно была уверена, что он вытащил из ее сумочки ключи? Оскорблена? Возмущена? Я попыталась еще несколько раз наскочить на нее, но эти попытки были хуже пыток. Зато о Ениной барышня распространялась, не смущаясь.
   — Она едва сама на тот свет не отправилась вслед за Зингером. Сына недавно похоронила. Для нее предательское поведение и смерть Левы были сильнейшим ударом. Любила она его, выделяла, будто и не начальница.
   Костя Ерофеев от зависти белел.
   — Да еще и мужа потеряла, — осторожно ввернула я.
   — Это давным-давно случилось, развод имею в виду, — с беззаботным видом выдала Лида.
   Было очевидно, что о гибели химика она представления не имела. А Евгения Альбертовна? Симонову же понесло:
   — Ой, а как у нее сын загнулся, жуть, — чуть ли не запричитала она.
   Коля Некорнюк страдал пороком сердца. Готовился к операции, оставалось несколько месяцев. На женщин ему и смотреть пристально запрещали. Но он влюбился.
   — Безумно, безумно втрескался в какую-то вертихвостку, — даже слегка захрипела взволнованная Лида.
   Первая ночь любви превратилась в последний рассвет. Коля скончался в постели любовницы.
   — Можете вообразить? И романтично, и страшно. Она просыпается, а он остыл. Альбертовна набросилась на нее, орала: «Шлюха!» За волосы таскала, но ведь сына не вернешь, девочка сама могла с перепугу окочуриться, ей всего восемнадцать. Шефиня отошла, опять к ней: «Не беременна ли ты? Роди, умоляю. У меня рядом никого». Так нет же, пронесло девку. Я недавно со «спиралью» подзалетела, а этой хоть бы хны. Наверное, Коля ничего не смог. Как полагаете?
   Я пожала плечами. Разговор иссяк, и мы с Лидой простились. Догадаться бы тогда, как мне пригодятся сведения о младшем Некорнюке. Но я явилась домой к Измайлову раздраженной и измотанной. На кухне Сергей Балков чем-то кормил полковника и Юрьева. Судя по насмешливым физиономиям ментовской троицы, конца моим испытаниям не предвиделось.
   — Ты и впредь будешь премировать каждого, кто согласится отведать твоей стряпни? — спросил Вик. — Тогда уж рублей по пять запекай в котлеты. За десять копеек такое есть никто не отважится.
   Они насладились женской ошалелостью, прежде чем объяснились. В пожаренных мной утром магазинных котлетах каким-то образом оказались мелкие монеты. Но поприкалываться не удалось. Я набросилась на еду и смолотила все до крохи.
   — Поля, — возопил потрясенный Измайлов, — ты даже не жевала! А если проглотила деньги?
   — Мой знакомый проглотил золотой мост. Прибежал к стоматологу, тот посоветовал купить, прошу прощения, горшок и ждать дней пять. На четвертый пациент с гордостью принес отмытую находку. Мост снова посадили на цемент. До сих пор им жует.
   — Боже, — простонал Вик.
   — Мы еще ужинаем, — напомнил чопорный Борис.
   Только простецкий Балков посмеялся.
   — Если вы такие благовоспитанные, — сказала я, — могли бы не заметить медной начинки.
   И под укоризненными взглядами Измайлова и Юрьева прошествовала к двери и удалилась к себе на третий этаж. Ноги гудели, рука ныла, душа затаилась, пытаясь опровергнуть предположение о своем существовании.
   — Не пойду никуда завтра, и послезавтра, и никогда, — бубнила я, будто кто-то меня гнал. — И Измайлова на порог не пущу, пусть один кукует.
   Но «куковать» полковник категорически отказался. Позвал по телефону, продемонстрировал вымытую посуду, отогрел на широкой горячей груди, ладонь поцеловал. Я размякла настолько, что не полезла к нему с Колей Некорнюком. Вик тоже избегал грустных тем. Мы очень мило подурачились. Через несколько часов я твердо знала: любая боль притупляется, если не наделать глупостей сразу после ее возникновения. И малодушно собралась отдать Вику Виково, то есть отступить и дожидаться развязки Левиной истории в сторонке.
   Не тут-то было. Собираясь на работу, Измайлов уронил маленький цветной календарик. Поднимать не стал, отмахнулся:
   — Там даты смерти Некорнюка и Зингера, я их уже зазубрил. Выбрось, детка.
   Я взяла календарь и понесла его к мусорному ведру. Сохраню имидж достойно ретирующейся дилетантки. У Измайлова целый отдел молодых умных сыскарей, да и сам полковник не промах… Но, уговаривая себя, я как завороженная разглядывала глянцевую картонку. Что-то подобное я когда-то вертела в дрожащих пальцах. Пальцы дрожали… Почему? От горя, от радости, от нетерпения? Память издевалась надо мной. Но то, что не удалось сформулировать, я вдруг бездумно, механически сделала. Схватила ручку и обвела еще одно число, день смерти Коли Некорнюка. И сразу все встало на свои места. Такой же календарик мне дала мама, когда похоронила бабушку. Мама высчитывала девятый и сороковой дни. И на интервалы между отметками я среагировала.
   Тем не менее проверила себя. Точно. Ивана Савельевича Некорнюка задушили и утопили на девятый, а Леву убили на сороковой день после нелепой и трагической гибели больного парня. Но если смерть Левы каким-то образом связана с кончиной сына и отца Некорнюков, значит, Измайлов опять прав. И деньги тут ни при чем. Лежат себе в банке, в автоматической камере хранения или у прикарманившего их «ближайшего друга». А Леву шарахнули по голове малахитовым пресс-папье в приступе ярости. Я упорно отметала причину бешенства преступника, на которой настаивали милиционеры и сослуживцы Левушки. Тут пахло чем-то личным. Воняло. Леву подставляли, хотели опозорить. И запятнали, выгорело. Только дверь изнутри он запереть не мог. Как ни крути, необходима еще пара ключей. Сговор против человека. Звучит отвратительно. Кто же сговорился? И предполагает ли сговор приступ ярости?
   Я совсем запуталась.
   Положила календарь на стол Вика и поднялась в свою подзапущенную из-за беготни квартиру. Там голосил телефон. Кто бы ни желал перемолвиться со мной словечком, сдаваться в его намерения не входило.

Глава 8