– Дурак, – сказал дядя, разворачивая Лидочку лицом к двери. – Кстати, я предупреждал: станешь рогоносцем. И ты им стал, потому так сейчас и бесишься.
   Едва они вышли и ступили на ступеньки, в кабинете раздался сдавленный, предупредительный шепот мачехи:
   – Боря... Боря...
   И послышался звук удара. И еще удар. И вскрики, которые давят в себе. Разъяренный голос Бориса Михайловича:
   – Кто? С кем ты была? Убью...
   – Она лгала... – захлебывалась от рыданий Ирина.
   – Сука! – шипел отец, думая, что его не слышат. – Блудливая кошка! Подстилка! Ты у меня на пузе будешь ползать! Выставлю, в чем мать родила, сдохнешь под забором...
   – Избивает свою совесть, – констатировал дядя. – Идем, Лидочка. Соберись. Завтра уедем.
   – Дядя, он сделает то, что обещал?
   – О чем ты?
   – Не притворяйся, будто не понимаешь. Он донесет на тебя и Сашу? Вы думаете, я маленькая и глупая? А я знаю, куда пропали наши знакомые. Их расстреляли. По доносам, ведь так? И вас с Сашей... Папа это сделает?
   – Видишь ли, девочка... – утирая кровь с лица белоснежным платком, дядя Федор подыскивал слова. Поглядывая в сторону двери, за которой скулила Ирина, он второй рукой увлекал племянницу вниз. – Твой отец заступил за черту и как следствие стал сам на себя не похож. Думаю, Аня знала, что делала. Она навсегда повязала его со своей смертью, чтоб он помнил – бесследно ничто не проходит. И теперь ему нежелательно видеть тех, кто может его упрекнуть, напомнить... Он боится...
   – Боится за себя? – уточнила Лидочка, желая ясности.
   – Он уже всего боится. Тебя тоже. Ты ведь сегодня показала ему, что не ребенок и многое понимаешь. В жизни нельзя сделать подлость и при этом остаться чуточку порядочным человеком, одно исключает другое. Он совести своей боится и душит ее.
   – Дядя, неужели он выполнит обещание?
   – А сама как думаешь? Твой отец очень изменился, да ты сама это знаешь. – Лидочка опустила ресницы и прильнула к груди дяди, всхлипнула. Он обнял ее за плечи, поцеловал в макушку, в висок. – Ну-ну, девочка... Ты же сильная и смелая. Трудности впереди, выдюжить бы нам всем.
   – Дядя, что ты собираешься делать?
   – Если б я знал, Лидуся, что делать...
   Ванька отозвал ее в глухой угол сада, где обычно секретничал с сестрой. Разбушевался ветер, гнул верхушки деревьев, слышать, о чем говорят брат с сестрой, никто не мог, но Ваня все равно заговорил шепотом:
   – Лид, отец свихнулся. Что говорить, если он меня позовет?
   – Не вздумай сказать, кто был с мачехой, – строго заговорила девушка. У нее почему-то не проходило ощущение, что она старше брата. – Ты слышал, что отец и так собрался сделать с Сашей и дядей?
   – Он просто пугал, – неуверенно произнес Ваня.
   – Это тебе так хочется, – с отчаянием проговорила Лидочка. Брови ее сошлись в одну линию, она словно куда-то в пустоту глядела. – Ты не видел его... Он такой страшный был... на губах пена выступила... почернел...
   – Видел. Я ж на дереве сидел. Избил Ирину, потом рвал на ней одежду. В общем, я не стал смотреть, противно. Он противен. А про тебя и Сашу... ты правду сказала?
   – Отстань, – огрызнулась Лидочка, но притихла. – Мне так тяжело, Ванька... У нас все как-то не по-людски. И мы уже не такие, как были раньше. И никогда не будем прежними.
   – О чем ты? – озадачился Ваня. – Лид, не надо так... Ну, хочешь, я пойду к отцу и скажу ему, что он негодяй? Хочешь, я ему морду набью?
   – Перестань. Тоже мне, храбрец...
   Лидочка пошла к дому.
 
   Гордость Бориса Михайловича смертельно ранили, этот приезд к морю стал для него пыткой. Он не мог ни сидеть, ни стоять, ни лежать – особенно рядом с изменщицей, из-за которой потерял почти все. Все – значит семью, его оплот в старости. Хотя до нее, до старости, надо еще дожить. Он приобрел рога, ведь и Ваня видел Ирину с мужчиной в голом виде, мальчик подтвердил слова сестры... Борис Михайлович сатанел при мысли, что его жена стала чьей-то подстилкой. Изменявший первой жене не раз, он и мысли не допускал, что ему вздумает изменить Ирина, которую он спас, пригрел, одел, которой дал свою фамилию...
   Ирина тоже не спала в эту буйную ночь, потому что муж, возвращаясь после курения (а он не раз выбегал из комнаты на перекур), выдавал порцию нравоучений в виде пощечин, задавая один и тот же вопрос: кто был с ней. Назвать имя Саши, значит – признаться в измене и тогда страшно представить, что будет. Стиснув зубы, она молчала или отрицала измену.
   В три часа Борис Михайлович вышел покурить очередной раз. Он бродил по саду, и ветер трепал его волосы, вздувал рубашку на спине, обдавал прохладой лицо, что было кстати, ибо разгоряченная голова нуждалась в охлаждении. Папироса то и дело гасла, Борис Михайлович останавливался, после нескольких попыток – огонек спички то и дело гас – прикуривал, потом продолжал бессмысленное хождение. Его все предали, все. Брат, жена, дочь, сын. Ванька, тихий и скромный мальчик, назвал его ослом и негодяем. Кто способен такое пережить? На пороге старости он оказался полным банкротом, жизнь впереди виделась пустой и никчемной, отравленной предательством.
   – Неблагодарные! Я вас всех научу уважению... – бормотал он себе под нос. – Вы у меня под забором сдохнете...
   Какая-то тень мелькнула за кустами. Борис Михайлович увидел фигуру, испуганно спросил, полагая, что это грабитель:
   – Кто здесь?
   Грянул выстрел. Звук был громким, но его тут же сильным порывом ветра отнесло далеко. Борис Михайлович упал, схватившись за грудь, не успев понять, откуда взялась боль. Попытки встать заканчивались неудачей, боль становилась сильней, охватила слабость, наступала темнота. Только запах земли и травы бил в ноздри – это был запах жизни, вечной жизни. И вдруг в его голове отчетливо пронеслась мысль: он умирает. И он выкрикнул:
   – Помогите!
   Ему казалось, будто он перекричал ветер, но на самом деле Борису Михайловичу всего-то и удалось, что пошевелить губами.
   – Чего это тут? – долетел до него голос няньки.
   – Помогите... – еще раз пошевелил занемевшими губами Борис Михайлович, прижимая к ране на груди ладонь, словно хотел не дать жизни вылететь через дыру в его теле.
   Нянька в длинной ночной сорочке, в накинутой на плечи шерстяной шали походила по двору, послушала ветер, но так и не поняла, что это был за громкий и резкий звук. Зевая, она ушла в дом.
 
   Два милиционера из уголовного розыска прибыли на машине с Федором Михайловичем, который и вызвал их. Один лет пятидесяти, седой, с пышными усами, слегка располневший, явно крестьянского происхождения. Второй лет тридцати, худой и высокий, с приятным, но изможденным лицом, с провалившимися щеками. Они осмотрели тело убитого, потом сад и двор, пришли на террасу, где собрались и сидели в напряженном молчании обитатели дома. Не было только Ирины – распухшее после побоев лицо и, как следствие, стыд заставили ее сидеть в комнате. Молодой милиционер сел за стол, раскрыл планшет, достал лист бумаги и карандаш, приготовился писать.
   – Я гляжу, вы тут на отшибе живете... – вытирая платком околыш милицейской фуражки, проговорил седой, пока молодой коллега готовился к составлению протокола.
   – Да, поблизости никого нет, – сказал Федор Михайлович.
   – Кто обнаружил труп?
   – Я, – вскочила с места перепуганная кухарка.
   – Как обнаружили? Расскажите подробно.
   – Ну, это... – разволновалась женщина, – пошла луку зеленого нарвать... рву, значит, рву... и тут голову подняла... а там человек лежит. Думаю, кто ж такой? И к нему тихонечко подхожу... Вижу, Борис Михайлович...
   Физиономия кухарки сморщилась, раздался рев.
   – Позвольте мне сказать, – подал голос хмурый Федор Михайлович. – Она испугалась и стала кричать, я как раз умывался, побежал на крик. Ну а потом... увидел брата.
   – Ваш брат убит, – на этот раз заговорил молодой милиционер, глядя на всех исподлобья. – Кто-нибудь слышал выстрел?
   Промолчали все, кроме няньки:
   – Я слышала. Не спится мне, вот и услыхала. Вышла поглядеть, чего тут грохнуло, а никого не было. Ну, я и пошла к себе.
   – В котором часу это было? – спросил седой.
   – Дык четверть четвертого. Я, когда вернулась, на часы поглядела.
   Молодой милиционер поставил на стол гильзу:
   – Вот гильза. Мы ее нашли недалеко от тела.
   – Гильза? – встрепенулся Федор Михайлович. – Вы нашли гильзу?
   – Как видите. – Молодой милиционер уложил локти на стол, повел головой, останавливая взгляд на каждом по очереди, неторопливо продолжил: – Преступник стрелял с близкого расстояния, о чем говорит найденная нами гильза, а лежала она примерно в шести шагах от убитого. Верно, Давид Панкратович? Папироса, зажатая между пальцами, свидетельствует, что Борис Михайлович вышел покурить...
   – Так это... – робко перебила его кухарка, – как только все улеглись, Борис Михайлович начал ходить курить. Много раз выходил. Я поздно ложусь, покуда посуду перемою, покуда картошку почищу на завтра... Он то и дело курить выходил.
   – Вот именно, – кивнул милиционер, после чего перевел глаза на седого. – Следовательно, преступник знал, что Борис Михайлович выйдет из дома, ждал его. По гильзе можно определить, что стреляли из револьвера. В доме есть оружие?
   – Есть, – сказал Федор Михайлович.
   – Где оно хранится?
   – В кабинете. В столе брата.
   – Пройдемте в кабинет. – И бросил остальным: – Вы свободны пока.
   Федор Михайлович ушел с ним в кабинет, остальные понуро разбрелись. А кухарку задержал Давид Панкратович:
   – Погоди, милая. Иди-ка сюда.
   Кухарка приблизилась. На лице страх, будто это она застрелила ночью хозяина. Седой милиционер улыбнулся женщине:
   – Пойдем, покажешь, где тут у тебя лук растет.
   – Ни-ни-ни! – попятилась та. – Там Борис Михайлович лежат. Я туда больше ни ногой...
   – Да это я так сказал, – посмеивался Давид Панкратович, пощипывая ус. Больно хороша кухарочка, гладенькая, круглолицая, румяная. – Поговорить хочу.
   – Ну, так то... говорите.
   Отошли от дома, и Давид Панкратович начал интересоваться пустяками, как ей показалось:
   – А что, у Бориса Михайловича много в городе знакомых?
   – Вовсе нет. Мы тут в одичании живем. Каждый год живем, все лето. Борис Михайлович с Федором Михайловичем работать любят на даче. Все чертежи рисовали, считали чего-то.
   – Так вы и в гости ни к кому не ходите?
   – Ни мы в гости, ни к себе не зовем. Да оно ж и лучше. А то дома как назовут гостей, готовь на них, потом убирайся до полночи. А здесь... Ну, сапожник знакомый есть, обувку мы у него чиним. Старый армянин Вартанян. Еще портной, костюмы шьет, его зовут Бенедикт Иосифович. Знаете таких?
   – Знаю. Хорошие люди. А скажи, милая, ладно у хозяев тут?
   – Да чего ж оно ладно-то будет! – всплеснула она руками и доверительно рассказала: – У всякого норов, всякий недовольство свое показать любит. Ссорятся, ссорятся...
   – Чего ж людям не живется? – удивился Давид Панкратович. – Вроде образованные, интеллигентные.
   – Хм! – Она огляделась по сторонам. – Хозяин мой сильно женщин любил, а в прошлому году спутался с Иркой. При живой-то жене! Скажу вам по секрету, лярва она, Ирка, настоящая лярва. Хужее некуда.
   – А жена где?
   – Так нету. Через эту лярву и отравилась. За Иркой-то Федор Михайлович увивался, а она круть-верть хвостом, мол, не пара мы, сама же с хозяином в половую связь вступила. Анна Ивановна, жена хозяина, хорошая была женщина, скромная, тихая, слова грубого не скажет. Узнала про все, ей Федор Михайлович доложил, взяла и отравилась, бедная. Вот так-то.
   – Ну и?
   – А Борис Михайлович взял и на лярве женился, а прошло-то всего три месяца. Нехорошо сделал, вот хочь убейте меня, а нехорошо! С тех пор в доме все кувырком. Мачеха она и есть мачеха, от нее ни тепла, ни жалости. Особенно Лидочку невзлюбила, а к Оленьке так ни разу и не подойдет за всю неделю. К тому ж лентяйка она, все валяется да книжки читает. А вчера сильно у них большой скандал получился.
   – У кого?
   – Да у всех. Собирались в кабинете, кричали, потом Федор Михайлович вниз спустился, и на нем лица не было. Лидочка грустила, ее отец вызывал, после этого и она загрустила. Думаю, все из-за лярвы, нажаловалась на Лидочку. Я слыхала, как Ирка хныкала в ихней комнате. И показалось мне, Борис Михайлович руку к ней приложил.
   – Бил, что ли? – уточнил Давид Панкратович.
   – Ну, да. Показалось мне так. Слышала, можно сказать. А потом ночью-то, Борис Михайлович как выйдет курить, так все про рога бубнит. Можно я пойду, а? А то у меня сотрясение по рукам и ногам. И по нервам тоже-ть.
   – Ну, ладно, иди.
   Кухарочка побрела в дом, хлюпая носом, а на террасе появились озадаченный Федор Михайлович с милиционером. Седой поспешил к ним.
   – Кто знал, где лежит револьвер? – поинтересовался молодой.
   – Все, кроме Александра, – пожал плечами Федор Михайлович. – Он гостит у нас, вряд ли ему показывали...
   – Стало быть, остальные знали, в каком месте хозяин хранил револьвер?
   – Ну, конечно, – излишне нервозно ответил Федор Михайлович. – Послушайте, если вы думаете, будто кто-то из домашних взял револьвер и... Это невозможно! Да и вряд ли он стреляет, наверняка проржавел, больше для уверенности его держали.
   – Куда же тогда делся револьвер?
   – Откуда мне знать... – развел руками Федор Михайлович. – Боря хранил его как память об отце. Может, сам же его и перепрятал, а?
   – А чем занимается ваш гость? – полюбопытствовал Давид Панкратович.
   – Летчик. Герой. Воевал в Испании. Мы с братом конструируем новые машины, Александр их испытывает.
   Возле дома остановилась машина, в нее погрузили тело погибшего, но сотрудники уголовного розыска не торопились уезжать. Пока молодой милиционер опрашивал домашних, Давид Панкратович пошел в комнату Ирины. Она лежала на кровати, свернувшись калачиком. Когда он вошел, села, запахивая на груди атласный халатик.
   – Прошу простить, – сказал милиционер, – но мне необходимо поговорить с вами.
   – Да, пожалуйста.
   – Ночью вы спали?
   Она не сразу ответила. К милиции Ирина вообще относилась крайне настороженно, мало того – ее пугал вошедший человек. Мельком пронеслась мысль: он не представился. Хотя какая разница, как его зовут? У этих людей не должно быть имен, они все из одного материала, на одно лицо.
   – В общем-то... н-нет, – промямлила Ирина. – Муж все время выходил, я просыпалась.
   – Почему же ему не спалось?
   – Семейные неурядицы, – отговорилась Ирина.
   – Семейные неурядицы разные бывают, крупные и мелкие. Что конкретно произошло?
   – Поверьте, это дело семейное, отношения к смерти моего мужа не имеет.
   – К убийству, гражданка, а не к смерти, – подправил ее Давид Панкратович прохаживаясь по комнате и рассматривая обстановку. – Вашего мужа застрелили. Как думаете, кто именно?
   – Я не присутствовала при этом, и потому указать на убийцу не могу, – передернула плечами Ирина.
   – Но вы не спали, так? Выстрел слышали?
   – Я успела заснуть... но выстрел, то есть громкий звук, слышала. Не поняла, что это было, вот и не обратила внимания.
   – Что у вас с лицом?
   – Да так... с лестницы упала.
   – Вернемся к неурядицам.
   – Оставьте меня в покое! – вспыхнула Ирина.
   Она плохо владела собой, а у милиционера выдержка была отличная. Взяв с комода статуэтку танцовщицы, он вертел ее в руках, рассматривая и якобы не придавая значения ни тому, что Ирина находится во вздернутом состоянии, ни своим словам:
   – Разве вы не хотите, чтобы мы нашли убийцу вашего мужа?
   – Господи! – воздела она очи к потолку. – Конечно, хочу! Но не буду и не хочу говорить о вчерашнем скандале.
   – А придется. – Давид Панкратович поставил статуэтку на место, облокотился о комод. – Всем придется давать показания. И если я замечу неправду... этот человек пожалеет.
   Ирина глянула в его маленькие неопределенного цвета глаза и поняла: такой человек не бросает слов на ветер. Вздохнула и сообщила коротко:
   – Я узнала, что Лида спит с Сашей, а ей всего пятнадцать лет. Вы понимаете? Я рассказала мужу, на этой почве возник скандал. Вот и все.
   – Все ли? – не поверил милиционер. – Кто с кем ругался?
   – Лидия дерзила отцу, оболгала меня, ее защищал Федор, у него и Бори возникла незначительная драка.
   – Даже так? – приподнял брови Давид Панкратович.
   – Но поймите, это все житейские неурядицы. Подобное случается почти в каждой семье и скрывается от посторонних.
   – И что было дальше?
   – Дальше? Ничего. Борис был вне себя, сказал, чтоб дочь убиралась вон, угрожал Федору и Александру...
   – Александр присутствовал при этом?
   – Нет. Потом муж вызвал сына, тот нахамил отцу, получил пощечину. И все.
   – Угрожал... – задумчиво повторил Давид Панкратович. – Какие именно угрозы он произносил?
   – Я не помню, – мяла ухоженные пальцы Ирина. – Не вслушивалась. Он был в бешенстве, не контролировал себя. Господи, да угрозы мужа ничего не стоят, смешно на них обращать внимание! Он часто в гневе грозился, потому что вообще несдержан. Остыл бы через день, как обычно.
   Она взглянула на седого человека украдкой и тут же потупилась. Он будто бы и не вслушивался в то, что она лепетала, производил впечатление простецкого мужика, который по воле случая попал в уголовный розыск. Но Давид Панкратович по своему опыту хорошо знал, что могут значить угрозы, чтобы данный факт пропустить мимо ушей, и продолжил расспросы:
   – Вы сказали, вас оболгала Лида. Что за ложь была?
   – О, боже мой! – закрыла лицо ладонями Ирина. – Это невыносимо! Она сказала, будто я изменяю Борису. Сказала от досады, потому что невзлюбила меня. А муж ревнив. Прошу вас, оставьте меня в покое, больше мне нечего вам рассказать.
   Давид Панкратович вернулся на террасу. Слушая показания, которые давали члены семьи, он внимательно следил за каждым, после чего строго сказал:
   – Попрошу всех не выезжать отсюда.
   – Мне на работу надо... – заерзал Федор Михайлович.
   – Подождет ваша работа, – отрубил молодой милиционер.
   – Поймите, я не могу остаться.
   – Мы сообщим на вашу работу, что пока идет следствие, вы не можете покинуть место происшествия.
   Оба сотрудника уголовного розыска направились к машине. Лидочка, прячась за деревьями, подкралась к забору – привычка подслушивать оказалась сильнее страха быть замеченной. Но ей удалось услышать только последние фразы:
   – Это наверняка кто-то из членов семейства сделал, – сказал Давид Панкратович, открывая дверцу машины. – Тут у них вчера разгорелся скандал, результатом стал выстрел в хозяина. Да и до вчерашнего вечера не гладко текла их жизнь, следовательно, мотив есть почти у всех.
   – Похоже на то, Давид Панкратович, – согласился молодой милиционер. – Я уверен, что стреляли из пропавшего револьвера.
   Машина уехала. Лидочка вернулась на террасу, опустилась на стул и замерла, обдумывая услышанное. Приплелся Ваня, выпил квасу, которым кухарка угощала милиционеров, утерся ладонью.
   – Ванька, – придвинулась к нему Лидочка, – револьвер у тебя?
   – Я положил его на место.
   – Точно? Скажи мне правду. Клянусь, буду молчать.
   – А я что, вру? Зачем мне?
   – Я подслушала, милиционеры думают, будто отца убил кто-то из нас.
   – Чего?! – отшатнулся Ваня, глядя на нее с ужасом. – Из нас?!
   – Да. И сказали: почти у всех есть мотив. Помнишь, что рассказывал дядя Игнат у нас дома? Мотив – это причина убийства.
   – Я знаю, что такое мотив. А почему они решили, что у нас есть мотив?
   – Во-первых, вчерашняя ссора.
   – Да мало ли кто ссорится! – возмутился Ваня. – Из-за ссор не убивают.
   – Что слышала, то и передаю тебе, – огрызнулась Лидочка. – Во-вторых, револьвер в кабинете не нашли, значит, его взял кто-то из своих.
   – Так ты подумала... это я... я, да? Клянусь, положил его в ящик!
   – Я тебе верю. Получается, ты не убивал, я не убивала... Кто остается?
   Ваня задумался, но вскоре начал высказывать свои мысли вслух:
   – Кухарка и няня не в счет... Им-то зачем? Выходит, или Ирина, или дядя Федор, или Саша?
   Лидочка не ответила, она опустила голову, теребя носовой платок.
 
   Атмосфера на даче установилась хуже некуда. Все друг от друга прятались, почти не общались. Бориса Михайловича похоронили на местном кладбище. Гроб везли на телеге, за ним шли только обитатели дачи, сапожник-армянин и старый портной, шивший костюмы братьям. Два милиционера тоже зачем-то пришли, но от поминок отказались. Через пару дней вечером оба пожаловали на машине, вошли во двор, где на качелях раскачивалась девочка.
   – Тебя как звать? – подошел к ней Давид Панкратович.
   – Оленька, – ответила та.
   – Сбегай-ка, Оленька, позови всех сюда.
   Вприпрыжку девочка побежала в дом, а милиционеры поднялись на террасу, расселись за столом. Вечер был ласковый. Так бывает всегда, когда наступает умеренность в природе – безветренно, не жарко, тихо. Подтягивались обитатели дачи, садились на стулья – настороженные и непокойные.
   – Давайте-ка чуток разберемся, – заговорил Давид Панкратович, поглаживая усы. – Борис Михайлович был убит в три часа ночи. Ну, может, в пять-десять минут четвертого. Кроме няни, никто не слышал выстрела, а ведь револьвер громко стреляет.
   – Я говорила, что слышала какой-то громкий звук, но не придала значения, – тихо поправила его Ирина.
   – Мне кажется, выстрел слышали многие, – хмуро произнес молодой милиционер, а признаться не хотят.
   – Какое это имеет значение? – спросил Федор Михайлович. – Ну, допустим, я тоже слышал и, как Ирина, не придал значения. Кому здесь стрелять?
   – Значит, вы тоже не спали? – подхватил Давид Панкратович.
   – Проснулся как раз от звука выстрела, – внес уточнение Федор Михайлович. – Подумал, померещилось.
   – Кто еще не спал? – обвел глазами остальных Давид Панкратович. Ему ответили дружным молчанием. – И вы не слышали, Александр...
   – Можно без отчества, – перебил его Саша. – Я привык к выстрелам, сплю под них крепко.
   – Ну, хорошо. – Давид Панкратович скрестил руки на груди. – Мы все же надеялись, кто-нибудь из вас видел убийцу, да по каким-то причинам покрывает его. Тогда будем разбираться. Итак, накануне произошла ссора. Вы, – повернулся он к Ирине, – сказали мужу, что его дочь спит с мужчиной прямо в этом доме.
   – Да, – потупилась Ирина, затем обвела вороватыми глазами домочадцев. – Лида сначала отрицала, когда же отец решил свозить ее к врачу, созналась во всем.
   – Свят, свят... – перекрестилась нянька. – Лидка, правда, что ли? Ай, бесстыдница!
   – А вы, – обратился седой милиционер к Федору Михайловичу, – поссорились с братом так, что возникла драка. Это правда?
   Тот кинул в Ирину укоризненный взгляд и внес поправку:
   – Сначала я ударил Ирину. После чего брат ударил меня. Вот и вся драка.
   – А за что вы ударили ее?
   – Она разрушила семью, из-за нее жена Бори умерла, а теперь... уж извини, Ира... теперь она изменила ему. Лидочка и Ваня случайно увидели ее в лесу с мужчиной. А я предупреждал Борю...
   – Кстати, вы ухаживали за Ириной, – показал свою осведомленность Давид Панкратович.
   – Не скрою, мне она нравилась. Но как только я узнал, что у нее с братом грязная связь, пробовал поговорить с ней. В ответ нарвался на хамство, тут-то у меня и открылись глаза.
   – Стало быть, у вас были неприязненные отношения с новой женой брата, – констатировал Давид Панкратович. – А с братом?
   – Терпимые. До того ужасного вечера.
   – Ага, терпимые, а не хорошие, – подловил его молодой милиционер. – Кажется, ваш брат угрожал вам. Чем именно?
   – От злости чего не наговоришь, – отмахнулся Федор Михайлович. – Мысль, что он рогоносец, его просто подкосила. Но это не значит, что он осуществил бы угрозы.
   – А у вас чем закончилась ссора с мужем? – Милиционер остановил проницательный взгляд на Ирине.
   – Да ничем особенным... – смутилась она.
   – Неправда, – встряла Лидочка. – Папа ее побил. Мы с дядей слышали, как он ругался, грозился выставить ее голой на улицу и бил.
   – И тебя, маленькую шлюшку, он из дома выгнал, – процедила Ирина.
   – Значит, вы солгали мне, – уличил ее Давид Панкратович. – Вы не упали с лестницы, а вас избил муж.
   – Ну и что? – вскипела Ирина. – Полагаете, о таких вещах приятно говорить посторонним людям?
   – Мы расследуем убийство, – оборвал ее сыщик. – А вы солгали. И у вас был мотив убить мужа.
   – Что?! – подхватилась Ирина. – Да как вы смеете?! Если хотите знать, то у Федора был мотив более существенный. И у Александра. Муж говорил, что обоих засадит за диверсию.
   – За какую диверсию? – заинтересовался молодой милиционер.
   – Вы не знаете, что такое диверсия? – язвительно произнесла молодая вдова. – У них по непонятным причинам разбился самолет. Винили Александра, который выпрыгнул из самолета, поэтому он уехал сюда, к нам на дачу, спрятался, пока не разберутся. А муж и Федор искали причины аварии, чтобы спасти Сашу.
   – И между прочим, Ирина, – спокойно заговорил Федор Михайлович, хотя желваки на его скулах ходуном ходили, – причину мы нашли. Это была недоработка твоего мужа, который стал слишком заносчив и не слушал коллег. Поэтому он так нервничал. Твой поступок явился последней каплей, вот у него и сдали нервы.
   – Ну и что? – пыхнула Ирина. – Нервы у него сдали, а не у меня. Да он постоянно в тот вечер повторял, что уничтожит вас обоих!
   – А ведь у вас, Федор Михайлович, мотив действительно более существенный, чем у вдовы, – сказал молодой милиционер. – Как я понял, на работе у Бориса Михайловича не ладилось, причина была в нем. Чтобы обезопасить себя, он мог вину свалить на вас и на вас, Александр. Кстати, вы ведь воевали, с оружием умеете обращаться.