– Не понимаю, как мама могла выйти за такого недотепу и лентяя?
   – Вы недолюбливаете своего отца? – спросила Глория.
   – Я его с трудом терплю. Ради мамы. Ей несладко приходится. Дед отлучил ее от себя, ни рубля не дает. Из-за нее и я страдаю.
   – Вам тоже не перепадает?
   – Дедушка не жадный, – смутилась Сима. – Он принципиальный. Меня не балует, потому что деньги портят детей. Так он считает. Он хочет, чтобы я сама встала на ноги и научилась зарабатывать себе на жизнь. Но когда нужно, он не отказывает.
   – Что вы решили, Сима? Доверитесь мне… или не рискнете?
   – Пожалуй, рискну…

Глава 6

Москва
   Оленин не мог уснуть без снотворного. По ночам его мучили кошмары. Днем болела голова, глаза слезились от яркого света. Он не подходил к домашнему телефону, отключил сотовый. Ощущал себя моллюском в раковине, которого поджидает голодный хищник. Только высунешь нос, и тебе конец.
   Как врач он отдавал себе отчет, что страдает от последствий стресса. Типичные симптомы нервного расстройства, которые можно снять таблетками. Но Юрий Павлович был ярым противником транквилизаторов. Он отказывался выписывать их пациентам. Принимать их самому казалось кощунством по отношению к собственным убеждениям и профессиональной этике.
   Оленин по опыту знал, что симптомы рано или поздно пройдут, «осядут», и к нему вернется прежнее расположение духа. Но только до поры до времени… Гулкая темнота подъезда; мужской голос, похожий на голос его врага; незнакомый человек в переулке, – любая мелочь может вновь всколыхнуть пережитое, вызвать боль, страх и депрессию. И что? Опять транквилизаторы? Подсесть на них проще простого, а вот как избавиться от навязчивого состояния, вызванного стрессом?
   «Ты же не раз помогал пациентам справиться с подобной проблемой, – посмеивался над ним внутренний критик. – Что же теперь? Испробуй свой метод на себе, доктор. Исцели себя!»
   Оленин принялся копаться в себе, ища истоки своего страха, корни душевного кризиса. Не только в нападении дело…
   – В крайнем случае найму охранника, – пробормотал он. – Или плюну на все, закрою практику. Займусь преподаванием. Меня давно зовут.
   Можно было заявить-таки в прокуратуру, уехать на время, махнуть за кордон… засесть за книгу, которая почти созрела. Он перебрал много вариантов, и ни один не удовлетворял его полностью.
   Никто не станет всерьез искать преступника, который еще ничего непоправимого не совершил. Он даже не нанес Оленину тяжелых травм. Так, поколотил для острастки. Угрожал? А кому не угрожают? Пьяный муж через день грозится убить сварливую супругу. Ревнивый любовник клянется застрелить соперника. Истеричный подросток обещает покончить с собой… Из тысяч, миллионов угроз осуществляется ничтожно малая толика. И слава Богу!
   Оленин не считал себя трусом. Но стычка в парадном выбила его из колеи, погрузила в прострацию. Он чувствовал: за этим кроется не просто желание припугнуть, а нечто более значительное и зловещее.
   «Вряд ли это можно назвать стычкой! – не преминул съязвить критик. – Ты свалился на пол, как мешок, и позволил бить себя ногами. Где же твоя хваленая выучка? Зачем ты посещал секцию бокса, если не сумел дать отпор, когда на тебя напали?»
   «Неожиданный удар по голове вывел меня из строя, – пытался оправдываться Оленин. – И потом, я давно забросил тренировки. Выходит, зря. Надо было продолжать».
   «Лопухнулся ты, дружище! – Его второе „Я“ потешалось над ним, хихикало и злорадствовало. – Надеяться на кулаки глупо. Еще глупее делать ставку на бегство. Куда бежать? От кого? Как спрятаться от неизвестности?»
   Оленин тяжело вздыхал, ворочаясь на своей широкой кровати из натурального дерева. Он привык к комфорту, изнежил свое тело, забыл, что он мужчина.
   Бокс, к сожалению, остался в прошлом, как и вообще спорт. Однажды Оленин пришел к выводу, что «против лома нет приема». Существуют разные способы вывести человека из игры. Пуля, например, гораздо эффективнее кулака.
   Безопасности не существует. Гарантии отсутствуют. Это не более чем иллюзия, которой тешит себя современное общество. Безопасности никогда не существовало. Даже во времена динозавров.
   Цивилизованность – хрупкая скорлупка, которая дает трещину от серьезного потрясения. И из этой трещины вылезает Чикатило или Джек-потрошитель…
   Оленин слышал тиканье часов, назойливые звуки болезненно отдавались в его мозгу. Сойти с ума проще, чем многие думают. От здравомыслия до безумия всего один шаг…
   В общем, профессия сделала Оленина циником и скептиком. Он подцепил микроб меланхолии и порой ловил себя на бредовых идеях. Впрочем, та же профессия помогала ему быстро восстанавливаться и возвращать себе душевное равновесие.
   В спальне стоял желтоватый полумрак. Сквозь лимонные шторы пробивалось солнце. Город ждал весны, а та заблудилась где-то на подходе.
   Весной душевные недуги обычно обостряются. Неужели в лице Айгюль Оленин имеет дело с тяжелым случаем безумия? Почему его подсознание упорно связывает избиение в подъезде с этой восточной пери? Неисповедимы пути ассоциативного мышления… но они ведут к истине, как бы глубоко та ни была запрятана.
   Айгюль богата… по крайней мере у нее достаточно средств, чтобы нанять исполнителя для своих садистских фантазий. Она решила проверить доктора на прочность? Пощекотать ему нервишки? А заодно и себе?
   Скорее всего, она такая же Айгюль, как он – китайский император. Однако он не вправе требовать от нее назвать свое настоящее имя или предъявить документы. Да и что они дадут? Фамилия, паспорт… по ним диагноз не поставишь.
   Оленин бесцельно скользил взглядом по кремовым стенам и остановился на заказном полотне. Знакомый художник попросил немалую сумму за копию с портрета Иды Рубинштейн. Но Оленин не жалел, что заплатил. Обнаженная Ида была изумительна, великолепна… Копиист использовал матовую темперу[7], как и Серов, посчитавший пошлым блеск масляных красок для изображения такой модели, как Ида. Несколько мазков маслом он добавил только в перстни, украшающие пальцы на ее руках и ногах. Изящные удлиненные кисти, узкие ступни, бездонный взгляд иудейской принцессы, кровавый рот. Чудовищная спина Иды была совершенна и напоминала вечные линии древнеегипетских росписей…
   Оленин ощутил смутное томление. Что еще напоминала ему Ида Рубинштейн? Начало двадцатого века, Дягилевские сезоны в Париже… Русский балет… «Шехерезада», где Рубинштейн танцевала Зобеиду, распутную жену шаха…
   «Шехерезада» стала гвоздем сезона! Чего Дягилев не ожидал. Столица Франции упала к ногам Иды, как роскошный букет цветов, которыми щедро осыпали ее поклонники… Чувственная нега Востока, утонченная эротика, неприкрытая, не облагороженная этикетом страсть хлынула со сцены и затопила сердца холодноватых европейцев. Всему виной была Ида Рубинштейн с ее нечеловеческой красотой и невероятной пластикой, словно заимствованной из прадавних мистерий…
   Доктор замер, забыв о головной боли и раздражающем тиканье часов. Ида исполняла партию Зобеиды… Зобеида! Которую не смог убить обманутый муж и которая сама зарезалась на его глазах…
   Оленин был образованным человеком, не чуждым искусства. Изысканная эпоха модерна, предваряющая великий перелом – Первую мировую войну и Октябрьскую революцию, – являлась его любимым временем, когда стиль и эстетика выражали прежде всего пышное увядание, надлом и упадок, закат. Так осенняя природа напоследок дарит глазам и сердцу ослепительную и тревожную палитру красок, где золото и багрянец уже чувствуют ледяное дыхание зимы…
   – Зобеида… – прошептал доктор. – Она рассказывала мне о Зобеиде! О том, как страсть порождает смерть… и наоборот…
   Она – это Айгюль. Женщина не его мечты. Она пришла, чтобы…
   Кажется, он что-то нащупал. Айгюль – Зобеида – страсть – смерть – Ида Рубинштейн – Шехерезада…
   По свидетельствам очевидцев, в парижском особняке Иды гостиную «украшали» пыточные инструменты из Сенегала, самурайские мечи…
   – Боже… – выдохнул Оленин. – Боже мой!..
Черный Лог
   Сима приободрилась. «Колдунья» оказалась совсем не страшной, а даже любезной и гостеприимной. Ее громадный слуга с белоснежной, как у Санта-Клауса, шевелюрой накрыл стол к чаю. Его так и звали – Санта!
   Сима обожала домашние пирожки, а Санта принес целую тарелку ее любимых пирожков с повидлом.
   – Угощайтесь, барышня, – добродушно потчевал он гостью. – Я сам их испек. К вашему приезду.
   Вопрос, откуда слуга узнал о ее приезде, застрял у Симы на языке. Этим людям положено все знать наперед, они ведь имеют дело с нечистой силой… Но и пресловутая «нечистая сила» перестала вызывать у нее суеверный ужас. Вишневые шторы уже казались стильным дополнением к интерьеру, камин перестал пугать, и Сима разглядывала окружающую обстановку не со страхом, а с интересом. «Назвался груздем – полезай в кузов!» – так напутствовал ее дед, провожая к машине. Раз уж она отважилась приехать сюда, нечего строить из себя праведницу.
   Сима оттаяла, отчасти освоилась в новой для себя обстановке, прониклась симпатией и доверием к хозяйке дома, которую звали Глория.
   – У меня серьезная проблема, – призналась Сима. – Не знаю, сумеете ли вы с ней справиться.
   – Я попробую…
   – Понимаете, я влюбилась, первый раз в жизни. Жутко влюбилась!
   – А он не отвечает вам взаимностью, – высказала Глория то, что стеснялась вымолвить гостья.
   – Да…
   – Он старше вас.
   – Да, – кивнула девушка, откладывая в сторону недоеденный пирожок. – Откуда вы знаете?
   «Нетрудно догадаться, – подумала про себя Глория. – Трагедия неразделенной любви обычно написана на лице страдалицы огненными знаками. Предмет безответной страсти наверняка кажется недосягаемым и занимает более высокое положение. Скорее всего, это начальник…»
   Карлик, который незримо присутствовал при разговоре, беззвучно похлопал ей в ладоши. Дескать, молодец, преемница! Пока все идет хорошо. Давай дерзай… люди не только научились горшки обжигать, но и прочее божественное им не чуждо. Стоит настроиться на правильную волну, и сведения потекут рекой – успевай только толковать.
   Глория с трудом оторвала взгляд от того места, где он «сидел». Она устала от своих сомнений и просто воспринимала фантом бывшего хозяина дома как нечто само собой разумеющееся. Она устала гадать, существует ли он на самом деле или является игрой ее воображения. Во всяком случае, Глория его «видела» и «слышала», в отличие от всех остальных. Порой он давал дельные советы, которыми она пользовалась.
   – Вы можете… приворожить мужчину? – сделав над собой усилие, спросила Сима.
   Глория улыбнулась, вспоминая свою первую любовь.
   – Вы красивая девушка, – сказала она. – И без всяких приворотов привлекаете внимание мужчин.
   – Только не его! Он… даже не смотрит на меня. Вернее, смотрит, конечно… но по работе. Когда дает мне указания или отчитывает.
   «Она находится у него в подчинении, – похвалила себя Глория за догадливость. – Он ее босс!»
   – Он не такой, как все… – пробормотала Сима. – К нему ходит много молодых богатых женщин… и каждая не прочь переспать с ним!
   С этими словами она залилась краской, так что ее веснушки утонули в горячем румянце.
   – Вы влюблены в человека, у которого работаете? Он врач?
   Глория действовала методом «тыка» и часто попадала в цель. Она чуть не ляпнула: «Гинеколог?» Вовремя спохватилась. Никогда нельзя спешить. Спешка – признак дилетанта. Профессионал не торопится… он исполнен достоинства, взвешивает каждую фразу и каждый жест.
   – Он психоаналитик, – кивнула Сима, еще больше уверовав в ясновидение собеседницы. – Занимается частной практикой. Известный в городе специалист. Юрий Оленин. Может, слышали?
   Глория покачала головой. Модное нынче увлечение психоанализом, навеянное американскими фильмами, ее не коснулось.
   – Ну да… вам это ни к чему, – пробормотала девушка.
   Она действительно была хороша – Глория не кривила душой, делая ей комплимент. Стройная, гибкая, длинноногая, с высокой грудью, в самом расцвете молодости; милое личико обрамляет копна пшеничных волос. Еще не утратила стеснительность и говорит на нормальном языке, без примеси жаргона. Одета по современному, но не вызывающе.
   – Я работаю у Оленина ассистенткой, – объяснила Сима. – Веду журнал посещений, отвечаю на телефонные звонки. У меня мало обязанностей, а зарплата большая. Мне повезло, что он взял меня к себе.
   – Оленин холостяк… – задумчиво произнесла Глория.
   – Вы как в воду смотрите! – обрадовалась гостья.
   – С его профессией нелегко выбрать спутницу жизни.
   – Наверное… Он видит людей насквозь.
   «Насквозь никто не видит, – мысленно возразила ей Глория. – Даже Агафон, пожалуй, видел многое, но не все…»
   – В чем же заключается ваша просьба? – спросила она девушку.
   – Я хочу… существуют любовные заговоры… Я читала об этом. Я даже сама пробовала… но у меня ничего не получилось.
   – Вы пришли за приворотным зельем? – усмехнулась Глория.
   Сима мучительно, до слез, покраснела.
   – Это ведь большой грех – прибегать к колдовству? – выдавила она. – Но потом… я надеюсь, что отмолю! Схожу в церковь, покаюсь, и…
   – Вы можете заплатить за это не только деньгами. Пользоваться приворотом опасно.
   – Я знаю! Я жутко боюсь! Но… как же мне быть? Если нельзя приворожить его, то хотя бы сделайте так, чтобы он стал мне противен.
   «Бедная глупышка, – думала Глория, глядя на девушку. – Ей дали денег, чтобы она купила любовь… пусть даже ценой душевных терзаний. Она не сможет забыть, что принудила мужчину к ответному чувству. Хотя… какое это чувство? Наваждение, которое он будет стремиться сбросить с себя, как липкую паутину. Она достойна лучшего. У нее наверняка есть поклонники помоложе…»
   – У вас есть парень. Почему бы вам не переключиться на него?
   – Олег, что ли? – взмахнула ресницами Сима. – Скажете тоже! Мне с ним скучно… Он говорит только о своем бизнесе. У него доля в ночном клубе для молодежи. Он сутками торчит там. У него на уме одни танцы, выпивка и девочки. И вообще… он бывший бандит.
   – А доктор – интеллигентный человек, увлекается искусством, с ним можно побеседовать на любую тему… он тонко чувствует и улавливает нюансы женского настроения.
   – Да…
   «Еще бы, – мысленно продолжила Глория. – Именно женщины составляют его практику, и он давно выработал индивидуальный подход к каждой пациентке. Прежде всего он их очаровывает, а потом уже лечит. Если это можно назвать лечением. Не мудрено, что он очаровал и свою неопытную ассистентку! Он еще не стар, но уже вошел в пору зрелости…»
   – Сколько Оленину лет? Тридцать пять… тридцать шесть…
   – Тридцать четыре, – поправила ее Сима. – Вы почти угадали.
   «Это проще, чем кажется», – чуть не вырвалось у Глории.
   – Вы еще молоды… – сказала она вслух. – У вас все впереди. Вы еще встретите человека, который сделает вас счастливой.
   – Мне нужен Юрий Павлович, – проявила упрямство гостья. – Я люблю его! А с Олегом мы вместе росли… он был старше и дразнил меня «конопатой жирафой». Я боялась выйти во двор из-за этого паразита! Теперь он вздумал жениться на мне. Соблазняет деньгами. Придумывает всякие небылицы про доктора. Шиш!
   – Вы ему не верите?
   – Кому? Олегу? Да он все врет! Кто он против Юрия Павловича? Ноль без палочки. И клуб этот его на бандитские деньги создан. Олег совсем сбрендил! Такое несет, аж уши вянут…
   Сима разошлась. Глории пришлось выслушать много критики в адрес Олега и восторженные дифирамбы в адрес доктора.
   – Значит, ваше решение окончательное? Приворотное зелье? – дождавшись паузы, спросила она.
   Сима вдруг притихла и оробела.
   – А… что с ним делать, с зельем? В еду подсыпать? Так мы… вместе не едим. Может, в чай подлить? Юрий Павлович не отравится?
   – Хуже! – жестко отчеканила Глория. – Он потеряет свою волю, попадет под чужое влияние. Вам его не жаль? Принудительная любовь – штука горькая.
   – Принудительная? – совершенно растерялась девушка.
   Она машинально теребила бумажный платок, пока не изорвала его на мелкие клочки и не рассыпала по ковру.
   – Ой… извините. Я такая недотепа… недавно зеркальце разбила. Это жутко плохая примета, да? С Юрием Павловичем ведь ничего не случится? Он полетел на симпозиум… а самолеты иногда падают…
   Перед Глорией внезапно, без всякого повода, возникла картина – полутемная комната, лежащий на кровати человек… мужчина… он прикладывает к лицу компресс…
   – А ваш доктор, часом, не заболел?
   – Не-е-ет! – удивленно изогнула подкрашенные бровки Сима. – Я же говорю, он на симпозиуме…
   – Сдается мне, он дома. Здесь, в Москве.
   – Да вы что? Он сеансы отменил… я сама пациенткам перезванивала. Не всем, правда. У нас гарантируется полная анонимность лечения. Некоторые даже телефона не дают. Так что я объявление на дверях повесила, что Юрия Павловича до конца недели не будет.
   Глория промолчала. Симе виднее, где ее работодатель – на симпозиуме или в своей московской квартире.
   Однако ее предположение заронило в голову Симы зерна сомнения. Звонок Оленина по сотовому смахивал на местный – она вспомнила, что на дисплее не высветился код другой страны. Хотя, возможно, доктор звонил ей из аэропорта, перед рейсом…
   Девушка тоже молчала, обдумывая услышанное. Принудительная любовь покоробила ее, заставила посмотреть на ситуацию под иным углом.
   – Вы можете сделать так, чтобы Оленин… чтобы я перестала любить его? Если существует приворот, должен быть и «отворот».
   – Нельзя купить любовь, нельзя и откупиться от любви! – отрезала Глория.
   Гостья, казалось, не поняла ее.
   – Я вам заплачу. Дедушка дал мне много денег. Он так и сказал: «Посоветуйся с Агафоном, внучка. Он растолкует, что в книге судеб про тебя написано… И средство даст для исцеления души». А где эта книга судеб? Вы по ней читать умеете?
   – Нет такой книги.
   – Вы же обещали помочь… – расстроилась Сима.
   – Я не отказываюсь от своих слов. Расскажите мне все, тогда и решим, как быть.
   Карлик застыл в своем углу, словно изваяние. Он не делал никаких знаков, не гримасничал, не подсказывал. Наблюдал, как Глория будет выпутываться.
   Она размышляла о «книге судеб». Неужели ничего нельзя изменить? В таком случае лучше туда не заглядывать. Особенно молодым девушкам.
   Ее посетило кошмарное видение: синее лицо… размазанная губная помада… веревка на шее… Неужели ни одной страницы из книги судеб не вырвать, не переписать заново?..
   – Я все рассказала, – заявила между тем ассистентка доктора Оленина.
   – А что у вас в сумочке?
   – Косметика, кошелек… ключи от офиса…
   «Она устраивает мне экзамен, – догадалась Глория. – Прикидывается простушкой. На самом деле наша с ней предыдущая беседа – всего лишь прелюдия к главному…»
   – Я полагаю, вы мне кое-что принесли показать, – сказала она, руководствуясь внутренним импульсом. – Не так ли?
   – Вы в самом деле… колдунья…
   – Я бы не употребляла этого слова. Называйте меня Глория.
   – Да, конечно, – смутилась девушка. – Я хотела проверить…
   – Ну и как? Гожусь я на ту роль, которую должен был сыграть Агафон?
   Сима отвела глаза и кивнула, испытывая неловкость.
   – Я действительно принесла вам показать одну вещь… – Она полезла в сумочку и достала оттуда компьютерный диск в коробочке. – Это оставила для Оленина одна пациентка. Просила передать.
   – Но поскольку доктор на симпозиуме… вы не удержались и…
   Девушка держала коробочку в руке, не решаясь отдать ее Глории. Она обвела взглядом каминный зал в поисках приспособления для просмотра диска.
   – Я поступила отвратительно, – призналась она. – Юрий Павлович доверяет мне, а я… Мне не следовало любопытничать. Если он узнает, то уволит меня.
   – Вы просмотрели диск?
   Она опустила голову в знак согласия.
   – Я не должна была этого делать. Но та женщина, Айгюль, мне кажется, открыто соблазняет доктора. Она задалась целью стать его любовницей. Я, оказывается, жутко ревнивая! Я ломала голову, что может быть записано на диске. Неужто стриптиз какой-нибудь? Танец живота с раздеванием? У этой Айгюль ни стыда, ни совести…
   – Вы подслушиваете во время сеансов?
   – Нет! Хотя… что греха таить… я пыталась. Дверь плотно пригнана, и звукоизоляция в кабинете Юрия Павловича такая, что ничего не услышишь. Но… посмотрели бы вы на Айгюль! Тут и подслушивать не надо. Она же… – Сима махнула рукой и протянула Глории коробочку с диском. – Сами можете убедиться. Я ничего не выдумываю! Она нарочно принесла диск… а доктора не оказалось.
   – Вы ее не предупредили об отмене сеанса?
   – Я не могла. Айгюль не давала своего телефона. Она шифруется. Имеет право. Юрий Павлович сам завел такой порядок.
   – Вы предложили ей оставить диск в приемной?
   – Не совсем… Я только сообщила, что доктор на симпозиуме. Она покрутилась… потом достала диск и спрашивает: «Можете передать это Оленину, когда он вернется?» Я согласилась. Она добавила, что уезжает отдыхать, поэтому на сеансы пока ходить не будет. Я записала все в журнал, как положено. Айгюль положила диск мне на стол, попрощалась и ушла…
   – Больше вы ее не видели?
   – С того дня нет.
   – Что на диске?
   – Давайте вместе посмотрим, – предложила Сима. – У вас есть компьютер?
   – Ноутбук, – кивнула Глория.
   – Вы меня осуждаете? – спросила девушка, не глядя на собеседницу. – Я не должна была открывать этот диск, но… меня просто подмывало узнать, что принесла Айгюль. Я не удержалась! Обстоятельства как будто сами подталкивали меня к этому. Доктор уехал, диск лежал в ящике моего стола… я постоянно думала, что на нем записано…
   – Мы, женщины, унаследовали любопытство от нашей прародительницы, – улыбнулась Глория. – От Евы. Оно сидит у нас в генах. Зачем сопротивляться собственной сути? Я бы на вашем месте поступила так же.
   – Да?
   Сима с явным облегчением вздохнула и перестала кусать губы, складка на ее лбу разгладилась.
   Глория попросила Санту принести ноутбук и вставила диск в дисковод…

Глава 7

Конец XIX века, Харьков
   Банкирский дом «Роман Рубинштейн и сыновья» давал кредиты под залог недвижимости и драгоценностей. К его услугам прибегали как представители аристократических фамилий, так и купцы, заводчики и фабриканты.
   После смерти основателя, сколотившего капитал на торговле ценными бумагами, его сыновья – Лев и Адольф – значительно приумножили отцовское состояние. Они занялись оптовыми закупками сахара. Братьям принадлежали уже несколько банков, сахарные и пивоваренные заводы. В делах они по-прежнему придерживались правил, установленных Романом Рубинштейном, благодаря чему их коммерция процветала, а капиталы росли как на дрожжах.
   Рубинштейны стали баснословно богаты. Они тратили большие суммы на благотворительность и не скупились, когда речь шла об искусстве. Блестяще образованные Лев и Адольф знали толк в живописи и музыке, любили поэзию и театр. Нередко в их домах устраивались вечеринки с импровизированными концертами, в которых принимали участие известные музыканты и артисты.
   Вот и сегодня они собрались послушать молодого, подающего надежды пианиста. Адольф предложил выделить деньги на его обучение в Петербургской консерватории.
   – Я не против, – согласился Лев. – Папа, думаю, тоже не стал бы возражать.
   Основатель банкирского дома Рубинштейнов сурово взирал на своих отпрысков с портрета, висевшего в его бывшем кабинете. Сыновья оставили здесь почти все, как было при отце. Только обновили обивку мебели и заменили несколько деревянных панелей, источенных жучком.
   – Как твоя жена? Поправляется? – спросил Адольф.
   – Медленно, – вздохнул брат. – Доктора пугают нас, советуют ехать за границу на лечение. Но Эрнестина слышать об этом не хочет. Она обожает наш дом и сад – ей здесь легко дышится.
   После рождения дочери жена Льва совсем расхворалась. Жаловалась на боли в груди, меланхолию и несварение желудка. Она исхудала, перестала делать визиты и принимала у себя только самых близких.
   – Ида растет, а Эрнестина тает, – с горечью посетовал Лев. – Просто не знаю, как быть. Пригласил светило медицины из Москвы, погостить и заодно обследовать жену. Жду, надеюсь. Выслал ему аванс в счет консультации и неудобств, связанных с переездом.
   – Крепись. Наша мать тоже не отличалась железным здоровьем. Помнишь ее вечные недомогания и запах камфары в спальне?
   Брат кивнул.
   – Я боюсь потерять Эрнестину… – признался он. – Меня гложет постоянная тревога. Не дай бог с ней что-нибудь случится.