– Я заскочу вечером в девять, как обычно.
   – Не получится, – усмехнулась Катерина и потрепала его по блестящей лысинке. – Не получится, пупсик. Мне нужен отпуск и масса свободного времени, чтобы заняться собой. А в девять у меня уже не будет сил ни на что, я очень устала.
   Генеральный вновь подивился тому, какую власть имеет над ним эта темнокожая женщина. Как только он видит её, сердце даёт сбой, проваливается куда-то в желудок, бухает там, как молот, мешает дышать и мешает думать. Пахнет от неё чем-то особенным, белые бабы так не пахнут. Если не выполнить сейчас её просьбу, он лишится трех дней в неделю – его дней, которые он ничем не сможет заменить, как наркоман ничем не может заменить героин. И она это знает, стерва. Ещё эта стерва знает, что без работы она не останется, потому что талантливых рекламщиков не так много, как трендят об этом сами рекламщики, а то, что модно сейчас называть «креативом», и вообще немногим доступно.
   Андрей Андреевич пощупал снова то место, где молотило сердце, прикинул все «за» и «против», вздохнул тяжело и сказал:
   – Ладно, Катерина Ивановна, будет тебе отпуск. За все пять лет. Но сегодня мой день! – Он рывком задрал красный подол и вцепился губами в тёмную кожу. Катерина заулыбалась, глядя как солнце бликует на ровной поверхности лысины. Она знала, лысина пахнет шампунем, табаком, и каким-то китайским лекарством, которое он регулярно втирал, в надежде, что вновь обретёт шевелюру.
   Секс – такая безделица, ломаный грош, и если этим грошом можно платить за разрешение больших и маленьких своих проблем, да с удовольствием!
   Без проблем. От неё не убудет.
   Отпуск! Катерина влетела в свой кабинет, быстренько вызвала Верещагина и потратила полчаса на инструктаж. Юный Верещагин смутился, удивился, но кресло её занял с видимым удовольствием.
   Отпуск!! Катерина с трудом удержалась, чтобы не попрыгать к двери на одной ноге.
   – Катерина Ивановна, – окликнул её Верещагин, – это ваше?
   Ей очень не хотелось задерживаться, но пришлось оглянуться. Верещагин довольно брезгливо, двумя пальцами, держал чёрную перчатку.
   – За компьютером лежала, – объяснил он.
   Катерина вернулась, заглянула под стол – мусора не было. Пока она была у генерального, Любаша сделала уборку. Перчатка показалась ей достаточно «приличной», чтобы отправить её на помойку. Любаша часто так делала – вытаскивала из корзины «приличные», на её взгляд, вещи и водворяла Катерине на стол. Катерина сначала возмущалась, но потом перестала, поняв, что люди, пережившие войну, никогда не смогут выбросить чашку с отбитым краем, или «почти целую» ручку. Катерина попросила Любу забирать «приличные» вещи домой, но та гордо заявила, что ей «чужого не надо» и продолжала складировать за компьютером разный мусор.
   – Вот привязалась! – засмеялась Катя, имея в виду перчатку, а не Любашу.
   Она сунула перчатку в сумку, решив, что выбросит её по дороге в урну.
   Отпуск!!! Катерина всё же не удержалась и поскакала по лестнице на одной ноге, благо, в курилке никого не было. На выходе она запуталась в турникете-вертушке, больно ударилась ногой о железные трубы, засмеялась и сделала ещё одну попытку проскользнуть между металлическими «зубами».
   Краем глаза она вдруг заметила в будке охранника: смуглая кожа, тёмные волосы.
   – Так ты охранник! – рассмеялась Катерина, наклонив к окошку кудрявую голову. – А откуда ты знаешь моё отчество?
   – Помилуй, зюзик! – он в улыбке показал безупречные зубы. – Да ты каждый день мне пропуск под нос суёшь! Да и на празднике тебя вчера все Катериниванили!
   – А какого чёрта ты на презентации делал?
   – Так ваш главный распорядился дополнительную охрану в штатском в зал запустить. В виду сложной криминогенной обстановки и многолюдности мероприятия. Охранял я там, Катерина Ивановна!
   – Ясно. И на старуху бывает…
   – Ты не старуха, зюзик. Умыла ты меня баксами-то! Я потом пожалел, что не взял. Взыграла вдруг гордая грузинская кровь.
   Катерина вздохнула. Паника отменялась. Он оказался не её сотрудник, не её подчинённый. Можно было не дрейфить и собирать совещание. Можно было не торопиться с отпуском. Зимой в Египте даже лучше, ведь летом в Африке от жары можно сдохнуть даже с чёрной кожей.
   Катерина отрыла в сумке перчатку и сунула в окошко.
   – Ты кое-что у меня потерял.
   Парень помял пальцами старую кожу и выкинул перчатку наружу.
   – Я не ношу летом перчатки, зюзик! Ищи среди тех, кому плачено баксами, а я с голыми руками на дело хожу и с чистыми помыслами. – Он захохотал, довольный своим остроумием.
   – Не смей называть меня зюзик. Эта перчатка твоя, она вывалилась из твоих штанов, когда ты катапультировался с шестнадцатого этажа. Лифтёрша видела.
   – Слушай, – обрадовался вдруг юноша с гордой грузинской кровью, – а ведь и правда в штанине что-то болталось! Но эта перчатка не моя, зю… Катерина Ивановна! Мои джинсы в кресле лежали, а там много чего валялось. Лёгкий беспорядок только украшает жилище одинокой женщины. Наверное, её забыл кто-то из твоих… бывших, а она в мою штанину завалилась. И потом, – он выхватил перчатку из рук Катерины, – размерчик-то не мой!
   Перчатка действительно была ему мала. Она застряла на его руке, образовав перепонки между пальцами.
   Катерина вздохнула тяжко и в который раз твёрдо решила: пора завязывать со случайными связями. Запихнув в сумку перчатку, она протиснулась сквозь вертушку.
   – Эй, так я зайду вечерком. Бесплатно! – Он не спрашивал, он утверждал.
   – Ты съеденный кусок. Отвянь и забудь, – крикнула Катерина уже из-за дверей.
   Отпуск. Она завела машину. Что теперь делать? Что нужно делать в отпуске одинокой, молодой, умной и небедной женщине, которая не умеет отдыхать?
   Впрочем, однажды она была вынуждена бездельничать. Только вспоминать об этом тяжело, неприятно и больно. Так больно, что душит за горло отвратительный спазм, а в глазах появляются слёзы.
   Там был белый потолок, синие стены, железная кровать и бельё, которое постоянно пачкалось кровью, сколько бы перевязок ей не делали. Она очень надеялась тогда, что умрёт, и даже крикнула как-то врачу, или кто он там был – в халате, шапочке и повязке, – чтобы он не мешал умирать, а врач, или кто он там был, заорал:
   – Заткнись, дура! Ты не имеешь права сдохнуть после того, что мы для тебя сделали! Да всё отделение из-за тебя не спит, не ест, дома не бывает! Все, кто может, кровь сдаёт! Ты не имеешь человеческого права! – Он проорал всё это и неожиданно погладил её по голове. Катя тогда вдруг подумала, что голова, наверное, грязная и неприятная на ощупь. Это была первая мысль не о смерти, а о жизни. Больше она никогда не говорила вслух, что хотела бы умереть, но думала об этом постоянно. Особенно после того, как другой врач, тоже в шапочке и повязке, ища глазами что-то на потолке, сказал, что у неё никогда не будет детей. Катерина тогда не очень хорошо поняла, что он имеет в виду, и тоже стала рассматривать потолок, удивляясь тому, что там можно рассматривать. А когда поняла… жизнь кончилась второй раз. Первый раз она кончилась, когда Катерина поняла, что лежит, истекая кровью в редком лесочке, среди пожухлой травы, на холодной земле, а Сытов, её Сытов, сел в машину, нажал на газ и уехал.
   Жизнь кончилась, а тело начало выздоравливать. Как все вокруг радовались! Врач, другой врач, завотделением, медсёстры и даже санитарка, которая таскала судно и протирала тумбочку марлевой тряпочкой. На Катерину приходили смотреть врачи из других отделений:
   – Надо же, совсем девочка! Негритяночка! Ранение, несовместимое с жизнью! И выжила! А ведь у нас в районной больнице ни оборудования, ни хороших лекарств! Сколько дали тому шабашнику, который стрелял? Пятнадцать?! Надо же! Казнить таких надо!
   Катерина вовсе не была согласна, что казнить таких надо. Выстрелить в человека с пьяных глаз – не самый большой грех. Самый большой грех... но и за это казнить не надо. Ведь выжила же она, девочка, негритяночка, вот только детей…
   Она стала много плакать, как только смогла плакать. К ней даже пригласили ещё какого-то врача, который тихим голосом расспрашивал про детдомовское детство и заставлял рисовать какие-то картинки. А потом она вдруг успокоилась. Она простила, постаралась всё забыть, а на тонкую субстанцию, которую принято называть «душой», навесила большой амбарный замок. Нет, десять амбарных замков.
   Шут с ними, с детьми. В жизни есть много других радостей.
 
   Свой личный праздник – два месяца безделья, Катерина решила отпраздновать в кафе. Первый шаг в познании полной свободы – завалиться утром в кафе, и в то время, когда остальные потребляют в офисах растворимый суррогат, заказать себе чашку эспрессо.
   – У нас большой выбор: латэ, мачиато, каппучино, – заученно защебетала вышколенная девушка, от юности которой у Катерины почему-то зарябило в глазах и появилось чувство снисхождения. Может, это и есть материнское чувство?
   – Я никогда не пью кофе с молоком, – Катерина постаралась помягче сказать фразу, которую всегда говорила резко.
   – Извините, – почему-то покраснела девушка, будто обязана была знать, что очаровательные темнокожие женщины в красных платьях и с оранжевыми губами никогда не закажут себе латэ. – Эспрессо?.. – неуверенно спросила она, боясь снова попасть впросак.
   – Двойной, – кивнула Катерина, отметив, что у девушки акриловые ногти с нелепым рисунком и слишком худые ноги.
   Нет, это не есть материнское чувство.
   В кафе никого не было. Только на неком подобии застеклённого подиума, за дальним столиком маячил одинокий господин. Катерина достала зеркальце и, делая вид, что красит губы, стала ловить его отражение.
   Для буднего летнего утра господин был неподобающим образом одет. Тёмный костюм, белая рубашка, вместо галстука – бабочка. Катерина хмыкнула, и помада неровно легла на губы, которые и без помады были хороши – чёткий контур, объём, который никак не нуждался в модном нынче увеличении. Губы были хороши, и Катерина стала пальцами стирать помаду, заинтересовав этим действием господина. Она видела в зеркальце, как он смотрит на неё через застекление, и знала: он прилип к ней глазами надолго, она ему нравится в своём красном платье, со своей тёмной кожей, роскошными губами и оранжевыми пальцами. Она – восхитительное зрелище для господина, по какой-то причине нацепившего с утра бабочку. Катя взяла салфетку и стала стирать помаду с рук, вспомнив почему-то любимое выражение их штатного фотографа, которым он сопровождал любую съёмку. «Эротичнее!» – кричал всегда Алексей, и было трудно понять, что он имеет в виду.
   Девушка принесла кофе, и Катерина задумалась, не заказать ли коктейль. Ведь лето. Отпуск. Она выглядит как Наоми Кэмпбелл на обложке журнала. Нет, лучше. Эротичнее! Пока она раздумывала, девушка, мелькнув ножками – спичками исчезла. Вот если бы у Кати была дочка, она бы ей объяснила, как одеваться так, чтобы превратить недостатки в достоинства. Но у Кати никогда не будет дочки и пора перестать прикидывать на себя чужой наряд – шкуру мамочки.
   Говорят, есть два типа женщин – мать и Клеопатра. Матери пестуют своё потомство, Клеопатры сводят с ума мужчин. Говорят, что эти качества вместе не уживаются. Быть Клеопатрой Катерине нравилось, и только чистое любопытство заставляло её иногда думать о том, что чувствуют и как живут «мамашки».
   Они не носят маленьких сумочек, где только зеркальце, помада и пудреница. Они таскают сумищи, бока которых трещат от напора продуктов, и не всегда они прут эту ношу лишь до машины. Частенько они спускаются с нею в метро, поднимаются на высокие этажи. Они маются с неудобными колясками на московских улицах, где ничего для этих колясок не приспособлено, они плохо накрашены, у них беспокойные, тревожные лица, которые трудно назвать счастливыми. «Трудно», – каждый раз убеждала себя Катерина, при случае старавшаяся заглянуть в чужую коляску.
   – Мадам любит горький кофе? Кофе без сахара, молока, и даже без минеральной воды? – Он произнёс это по-английски и был в этом неоригинален. Попробовал хотя бы французский. Впрочем, он мог и не знать французского.
   – Мадам любит, мадам любит, – пробормотала Катерина тоже по-английски, потому что так и не выучила французского.
   Она знала, он стоит у неё за спиной в тёмном костюме, белой рубашке и бабочке, невесть откуда приземлившейся с утра на дорогой прикид. У него чёрные волосы, профиль полководца, и возраст, позволяющий думать об опыте, такте и хорошем достатке.
   – Разрешите составить компанию?.. – это было плоско, совсем не подходило к бабочке, но Катерина кивнула.
   – Валяйте, – без церемоний, на русском сказала она.
   – О? – удивился он. – Вы учились в России?
   – Нет более российского продукта, чем я, – засмеялась Катя. – Цвет кожи только подтверждает это. У всех истинно русских есть свой прадедушка Ганнибал.
   Он сел напротив и вежливо рассмеялся, давая понять, что оценил её шутку. Вверху, над его головой, был закреплён телевизор, и в отличие от других таких заведений, он был настроен не на музыкальный канал, а на информационный. Шли новости, и какой-то дядька, очень похожий на подсевшего господина, витиевато рассуждал о налогообложении. Катерина мысленно пририсовала дядьке бабочку вместо галстука. Получилось смешно – бабочка не шла к гневным рассуждениям о налогах. Катерина рассмеялась.
   – Слушайте, так вас и зовут-то, наверное, Таня?! – продолжал быть плоским господин.
   – Мы знакомимся? – Катерина перестала улыбаться и пожалела, что спровоцировала этот инцидент.
   – Вы разрешили составить вам компанию, – вежливо напомнил господин.
   – Катерина Ивановна.
   – Роберт. Тоже Иванович.
   Кофе показался излишне горьким, утро не таким уж и солнечным, а господин, при ближайшем рассмотрении оказался изрядно посечён молью: седые виски, костюмчику сезона три, бабочка – глупый фарс.
   «Ты ездишь на старой «Мазде» с правым рулём, у тебя бэушный мобильник, растолстевшая жена, и дети, которые сосут кровь, – поставила диагноз Катерина. – Наверное, ты отправил жену в подмосковный санаторий, а сам решил взять от жизни то, что тебе полагается. И тут – я. Наоми Кэмпбелл. Нет, лучше. Катерина Ивановна».
   Телевизор над его головой мерцал, и ведущий выдал нарочито многозначительно:
   – А теперь криминальные новости.
   Катерина никогда не смотрела телевизор. Голубой экран представлял основную угрозу её лёгкой и беззаботной жизни. Только там она могла увидеть человека, при виде которого могло остановиться её сердце… Она надеялась, что только там.
   – Катенька, я закажу вам коктейль?
   – Спасибо, но я за рулём.
   Третьим собеседником оказался телевизор.
   – Трое преступников вчера вечером совершили дерзкое ограбление центрального отделения «Приватбанка».
   – Хорошо, тогда пирожное «Антре».
   – Большое спасибо, но сладкое с утра – это лишнее.
   – Как сообщает РИА «Новости» со ссылкой на источник в правоохранительных органах, трое неизвестных вошли в помещение банка и, угрожая пистолетом, сковали наручниками троих сотрудников банка и охранника.
   – Вашей фигуре ничего не грозит! Попробуйте! Я сам привёз рецепт из Италии!
   – Вы?!
   – Затем преступники потребовали от них открыть сейф. Однако служащие отказались подчиниться налётчикам.
   – Я лично езжу по всемирно известным кондитерским и собираю рецепты. Вам не повредят ни взбитые сливки, ни шоколадный крем! Мои девочки научились отлично готовить «Антре». Лучше чем в Риме!
   – Ваши девочки?
   – Тогда неизвестные стали сами искать ключи от сейфа, и тут между ними возникла ссора.
   – Мои! Это моё кафе!
   – Ваше?!
   – Ну да. – Он был доволен произведённым эффектом.
   – Один из грабителей выстрелил в сотрудницу банка.
   – Давайте ваше римское пирожное, Роберт, тоже Иванович!
   – Галочка, нам «Антре»!
   Не такой уж у него и потрёпанный вид. Седые виски – импозантны, бабочка – прихоть небедного, костюмчик тянет на тысячу баксов.
   – Другой нападавший попытался остановить расправу над служащими, но сам получил от своих подельников пулю в живот.
   Девочка Галочка принесла пирожное, при виде которого Катерина почувствовала тошноту и головокружение.
   «Пулю в живот».
   – Я не похож на хозяина кафе? – вкрадчиво поинтересовался Роберт Иванович. Он явно кокетничал и ждал комплимента.
   – Не очень.
   – И на кого же я похож?
   – На дирижёра. Вам подошёл бы фрак, симфонический оркестр и бурные аплодисменты.
   – Ха-ха. У вас нестандартное видение.
   – Тем и живу. Ха-ха.
   – Кушайте, кушайте. Я угощаю.
   – Раненая женщина, несмотря на то, что была в наручниках, сумела нажать тревожную кнопку. Нападавшие, опасаясь задержания, стали уходить, и тут раненый грабитель предложил им забрать сейф с собой.
   – Ваша жена тоже работает в этом кафе?
   – Я вдовец.
   – Отлично! Трое детей?
   – Вы кушайте, кушайте. Взрослый сын, живёт за границей, устроен.
   – Да вы лакомый кусочек, Роберт Иванович!
   – Вы тоже, Катерина Ивановна!
   – Преступники схватили сейф и успели покинуть банк до прибытия группы задержания.
   – «Лакомый кусочек» – отличное название для кафе. Дарю, Роберт Иванович! Ведь у вас сеть таких заведений?
   – Сеть, Катерина Ивановна, сеть! Я обязательно воспользуюсь чудесным названием, но назову им не кафе, а пирожное. Фирменное! У него будет вкус кофе, молока и цитруса. А вы, конечно, модель?
   – Свидетелям удалось запомнить машину преступников. Грабители скрылись на автомобиле УАЗ без номеров. Был объявлен план «Перехват».
   – Была, Роберт Иванович. Была, но обнаружились другие таланты.
   – Какие, если не секрет?
   – Нестандартное видение, как вы изволили заметить. Я креативщик, и, говорят, талантливый.
   – Машину обнаружили недалеко от МКАД. Бандиты успели скрыться вместе с сейфом, скорее всего, их поджидал другой автомобиль. Но удалось задержать грабителя, который получил ранение в живот. По какой-то причине сообщники не взяли его с собой, оставив в бессознательном состоянии истекать кровью у брошенного УАЗика.
   – Разведены?
   – Отличное пирожное! Вы не зря съездили в Рим.
   – Значит, замужем.
   – Не отгадаете. Не замужем. И не разведена.
   Он искусно изобразил удивление: приподнял брови, чуть округлил глаза.
   – Гражданский брак?
   – Тоже нет.
   – В поиске?
   – В свободном полёте.
   Её ответ ему понравился больше, чем все его версии.
   – Преступник был доставлен в больницу и прооперирован. Он был без сознания, и его не успели допросить. Утром произошло непредвиденное…
   – Давайте встретимся вечером у меня. Я покажу вам жилище вдовца.
   – Тише!
   – Придя в себя, бандит оглушил охранника, дежурившего у палаты, завладел его оружием, формой, и беспрепятственно покинул больницу. Врачи заявляют, что не понимают…
   – Катенька, мне нравится ваш лёгкий нрав, выше чувство юмора, мне нравится ваше красное платье…
   – Тс-с-с!!!
   – … не понимают, как человек с таким ранением, после глубокого наркоза, мог сбежать, и заявляют, что преступник не мог далеко уйти.
   – … а ещё мне нравится, что ваш прадедушка – Ганнибал.
   – А мне Роберт Иванович, очень нравится, что вы вдовец, что вам принадлежит сеть таких замечательных кафе, что у вас всего один сын, да и тот за границей…
   – Смотрите-ка, какой красавец, а каких дел натворил! – уставившись в телевизор, произнёс вдруг Роберт Иванович с лёгкой отцовской укоризной.
   – Внимание, ведётся розыск! Личность преступника установлена, им оказался Матушкин Матвей Арсеньевич, семьдесят пятого года рождения, уроженец города Краснокаменска Читинской области, на вид двадцать пять – тридцать лет, рост средний, лицо овальное, волосы светлые, глаза голубые, нос прямой. Особые приметы: шрам после только что перенесённой операции на брюшной полости. Преступник вооружён и очень опасен, может носить милицейскую форму. Всем, кому известно место его нахождения, просьба сообщить по телефонам…
   – А ещё мне нравится ваш возраст, – сказала Катерина, рассматривая лицо на экране.
   – Учтите, дирижёры долго живут! – засмеялся Роберт Иванович.
   – Что?..
   Лицо было до невозможности голливудским, со всеми необходимыми для этого чертами, пропорциями, волевым подбородком, лёгкой небритостью, насмешливым взглядом, откинутыми назад светлыми волосами. Полный набор киношных банальностей во внешности одного московского гангстера.
   – Я уверен, что этот вечер мы должны провести вместе. Эй, вам нравится этот парень?!
   – Ненавижу блондинов. Они безвольные, тусклые, беспринципные, скользкие люди. Вот этот – бандит. Так он даже не смог как следует грабануть банк!
   – Значит, мне показалось.
   – Конечно, мы проведём этот вечер вместе. У меня отпуск. И я совсем не знаю, что с ним делать. Вот моя визитка, позвоните мне на мобильный часиков в пять, будет ясно, как нам состыковаться. До свидания, Роберт Иванович!
   – До свидания, Катерина Ивановна!
   Она схватила сумку и яркой птицей выпорхнула из стеклянных дверей кафе. Во всяком случае, ей хотелось так думать, что – «яркой птицей».
   Кажется, ему не понравилось слово «состыковаться». С мужиками в возрасте опыта и достатка нужно осторожнее подбирать выражения.
 
   Про Египет Катерина забыла. Москва оказалась полна приятных сюрпризов и неожиданностей. Просто на Москву у Катерины никогда не хватало времени.
   Во-первых, магазины. Она устроила себе такой масштабный шопинг, что впечатления от Египта – бледный мираж и пустая трата денег на удовлетворение своих дурацких амбиций.
   Ах, Египет! Да к чёрту.
   Ах, родной диван, куча сэкономленных денег, время, не потраченное на перелёты, здоровье, не подвергшееся резкой перемене климата, а главное – лица! Родные московские рожи, быдло и «аристократы», но все – свои.
   Катерина их любила.
   Во-вторых, Роберт Иванович оказался душкой. Не бедный, не зануда, не жмот. Изменив своему правилу, Катерина стала встречаться с ним каждый вечер.
   Три дня пролетели, как в сказке. Днём – изобилие витрин, проблемы выбора, треск кассовых аппаратов, и бесконечные пробки на дорогах, которые абсолютно не раздражали, потому что некуда было спешить. Вечером…
   Роберт брал в руки дирижёрскую палочку, которая с его деньгами и связями превращалась в волшебную. Мадам давно не была в ночном клубе? Легко. Самый дорогой, элитный, можно сказать. Театральная премьера? Я не любитель, но ради вас, Катерина Ивановна, готов поскучать в первом ряду. На четвёртый день Катерина поняла, что дневная суета и ночная кутерьма её достали, ей хочется уютного вечера при свечах, ужина на двоих и семейного секса без кульбитов.
   – Расслабься, – засмеялась Катерина, когда Роберт Иванович попытался изобразить нечто новенькое в постели. – Расслабься и не пытайся мне понравиться. Представь, что мы прожили лет двадцать.
   – Хотел бы я прожить с тобой двадцать лет! – Мечтательность в его голосе заставила Катерину подумать, что говорит он всерьёз.
   – Ты был несчастлив с женой? – осторожно поинтересовалась она.
   – Да нет, – пожал плечами Роберт Иванович, – в принципе, счастлив. В принципе, счастлив.
   – Счастья «в принципе» не бывает.
   Он засмеялся, уткнулся ей носом в затылок. От него всегда хорошо и дорого пахло, тело его было, что называется, «хорошо сохранным», и у Катерины ни разу не возникло ощущения, что она нашла себе «папика».
   – Какая ты тонкая натура, – прошептал он. – Всё-то ты понимаешь. Только ты не права, счастье может быть разным. Оно, как лампочка, может гореть с мощностью в двести ватт, а может и в сорок. Тихая, ровная жизнь без страстей и потрясений – это тоже счастье. Наверное.
   Катерина кивнула. Ему лучше знать. Он дольше жил и больше видел.
   Она вскочила с кровати и, чуть не опрокинув столик с вином и фруктами, побежала к двери.
   – Ты куда?
   – Пойду, осмотрю твою квартиру. Ты мне тут так ничего и не показал!
   Она видела, как он усмехнулся и остался лежать в кровати, показывая этим полное к ней доверие.
   – Мне подходит, – заявила Катерина, вернувшись. – Сколько тут, триста шестьдесят квадратов? Пять комнат, евроремонт, хороший район. Мне подходит. Давай дружить!
   – Давай. Если хочешь, оставайся тут жить. – Он рывком повалил её на кровать. – Ты права, есть вещи, которые не измеряются мощностью. Но понял я это только с тобой. Жить нужно на полную катушку. Ну почему я понял это только с тобой?!! У меня всё всегда было: семья, достаток, работа, пара любовниц для удовлетворения мужского тщеславия, но никогда не щемило так сердце и не захватывало так дух…
   Роберт выдохся, устал и запутался. Катерину это развеселило.
   – Здесь принято говорить «ты настоящая», – подсказала она.
   – Да, настоящая. Немножко циничная, но настоящая. – Он встал и пошёл к бару за сигаретами. У него были тонковатые ноги, чуть больше чем нужно покатые плечи, и, кажется, плешь на затылке, тщательно замаскированная зачёсанными назад волосами. И всё-таки, он был не «папик». При всех его деньгах и возрасте, думалось почему-то о беззащитности и старомодной порядочности. Он закурил, закашлялся, затушил сигарету после двух затяжек и сказал:
   – Впереди выходные. Давай проведём их вместе.
   – Да мы и так вместе!