Вернувшись к младенцу, Мария очень испугалась: со слепым упорством она искала лицо сына там, где оно было раньше.
   Поняв наконец, что произошло, Дева повелела ослу никогда больше не трогать ребенка. Вол одобрил это совершенно особым молчанием. Он вообще умел придавать своему молчанию определенные нюансы, ритм, наделял его даже пунктуацией. В холодные дни о движении его мысли легко можно было догадаться по высоте клубов пара, вырывавшихся из ноздрей. И сделать соответствующие выводы.
   Вол понимал, что ему разрешено оказывать младенцу лишь косвенные услуги - вызывать на себя мух, залетавших в хлев (каждое утро он терся спиной о гнездо диких пчел), или - еще лучше - размазывать насекомых по стенам.
   Осел прислушивался к звукам, доносившимся снаружи, и, если что-то казалось ему подозрительным, преграждал вход в хлев. Тут же вол вставал за его спиной, чтобы преграда была надежнее. Оба изо всех сил старались стать как можно более массивными: пока угроза сохранялась, их головы и утробы словно бы наполнялись свинцом и гранитом, а в глазах загоралась особая бдительность.
   Вола поражало, когда он видел, как Дева, подойдя к яслям, одаряла младенца чем-то, отчего тот сразу же расплывался в улыбке. Иосифу, несмотря на его бороду, это тоже удавалось - был ли он просто рядом с ребенком или играл на флейте. Волу тоже хотелось сыграть что-нибудь. Но ему оставалось только выпускать воздух из ноздрей.
   "Мне не хочется плохо отзываться о хозяине, однако я не думаю, что он смог бы своим дыханием согреть младенца Иисуса, - размышлял вол. - Да, конечно, у него есть флейта, но лишь один на один с ребенком я чувствую себя спокойно - только в этом случае меня ничто не беспокоит. Младенец становится существом, которое нуждается в защите. И только вол может ее обеспечить".
   Когда друзья паслись в полях, вол, случалось, оставлял осла.
   - Куда же ты?
   - Сейчас вернусь.
   - Куда ты направился? - настаивал осел.
   - Пойду посмотрю, не нуждается ли он в чем. Знаешь, все бывает.
   - Да оставь ты его в покое!
   Но вол возвращался. В стене хлева было нечто вроде слухового окна позднее, по вполне понятной причине, его прозвали "бычьим глазом", - вот через это окно вол и заглядывал внутрь.
   Однажды вол заметил, что Мария и Иосиф отлучились. На скамье - вполне можно дотянуться мордой - лежала флейта. Не слишком далеко, но и не слишком близко от ребенка.
   "Что же я ему сыграю? - спросил себя вол, который если бы и осмелился потревожить слух Иисуса, то лишь только музыкой. - Песню о нашем труде? Боевой гимн маленького отважного быка? Напевы заколдованной телки?"
   Подчас нам только кажется, что волы жуют жвачку, на самом деле в глубине души они поют.
   Вол тихонько подул во флейту, и ему показалось, что отнюдь не без участия ангела раздался столь чистый звук. Ребенок приподнялся немного, оторвал головку и плечи от ложа, желая посмотреть, что происходит. Однако флейтист не был доволен результатом. Он полагал, что его никто не услышит снаружи. И просчитался.
   Как можно быстрее вол удалился от хлева, опасаясь, что кто-нибудь, хуже всего если осел, войдет и невероятно удивится, обнаружив, кто извлекает звуки из маленькой флейты.
   - Приходи посмотреть на него, - однажды сказала Дева волу. - Почему ты больше не подходишь к моему ребенку? Ты так хорошо отогрел его, когда он лежал здесь голенький.
   Осмелев, вол совсем близко подошел к Иисусу, а тот, чтобы подбодрить животное, ухватился обеими ручонками за морду. Вол затаил дыхание - сейчас оно было бесполезным. Иисус улыбался. Радость вола была безмолвной. Она переполняла все его тело - вплоть до кончиков рогов.
   Младенец переводил взгляд с осла на вола. Осел выглядел несколько самоуверенным, а вол - при виде тонкого личика, освещаемого внутренним светом, как если бы кто-то в маленьком отдаленном жилище переносил за легкими занавесками светильник из одной комнаты в другую, - вол чувствовал себя словно внутри какого-то необыкновенного непрозрачного кокона.
   При виде понурившегося вола ребенок разразился смехом.
   Животное не совсем поняло, почему смеется младенец. Вол мучился над вопросом, не насмехаются ли над ним. Может быть, отныне надо быть более сдержанным? Или вообще удалиться?
   Но младенец снова рассмеялся, и смех был таким светлым, таким детским, как и полагалось ребенку, что вол понял - он вправе остаться.
   Дева и ее сын часто поглядывали друг на друга, как бы пытаясь понять, кто кем больше гордится.
   "Мне кажется, все так и должно сиять радостью, - думал вол. - Никто еще на свете не видел столь чистой матери, столь прекрасного ребенка. Но временами у обоих такой печальный вид!"
   Вол и осел собрались возвращаться в хлев. Внимательно оглядевшись вокруг и боясь обмануться, вол сказал:
   - Посмотри на эту звезду, которая перемещается по небу. Она так прекрасна, что согревает мне сердце.
   - Оставь свое сердце в покое. Как можно глазеть на что-то, когда происходят великие события, в которых мы с тобой с некоторых пор участвуем.
   - Можешь говорить что угодно, но, по мне, звезда движется в нашу сторону. Посмотри, как низко она плывет в небе. Можно даже сказать, что она направляется к нашему хлеву. А под нею движутся три фигуры, украшенные драгоценными камнями.
   Животные остановились перед хлевом.
   - Как считаешь, вол, что сейчас произойдет?
   - Ты, осел, слишком многого от меня хочешь. Я просто наблюдаю за происходящим. Этого более чем достаточно.
   - У меня свои соображения на сей счет.
   - Проходите, проходите, - обратился к ним Иосиф, распахивая дверь. Разве не видите, что загораживаете вход и мешаете этим особам войти?
   Животные посторонились, чтобы пропустить царственных магов. Их было трое, а один, совсем черный, очевидно, прибыл из Африки. С самого начала вол стал тайком наблюдать за гостями. Он хотел убедиться, что негр питает к новорожденному только добрые чувства.
   Когда Черный, который был, видимо, немного подслеповат, склонился над яслями, чтобы лучше разглядеть Иисуса, - в его лице, казавшемся отполированным и блестящим как зеркало, отразился образ младенца. И столько почтения, столько самозабвенного смирения было в этом лице, что к сердцу вола прихлынула волна нежности.
   "Это кто-то очень хороший, - подумал вол. - Те двое ни за что не сделают то же самое".
   А несколько мгновений спустя снова подумал: "Да, этот лучший из троих".
   Вол бросил взгляд в сторону белых магов в тот самый миг, когда они бережно укладывали в свой дорожный багаж соломинку, тайком вытащенную из ясель. Черный маг не захотел брать ничего.
   Потом цари уснули, улегшись бок о бок на одолженной соседями подстилке.
   "Как странно, - размышлял вол, - они спят, не сняв корон. А такая твердая штука должна мешать куда больше, чем рога. И потом, когда у тебя на голове целое созвездие сверкающих камней, наверное, очень трудно заснуть".
   Они спали сном мудрецов и казались надгробными изваяниями. А их звезда сияла над яслями.
   Еще не наступил рассвет, как все трое одновременно встали, делая одни и те же движения. Во сне им явился ангел и посоветовал тотчас же отправиться в путь, но ни в коем случае не возвращаться к мнительному и ревнивому царю Ироду, не говорить ему, что они видели младенца Иисуса.
   Маги ушли, оставив звезду светить над яслями, - чтобы каждый знал, где находится Он.
   Молитва Вола
   "Небесное дитя, не суди обо мне по моему вечно изумленному виду, по моей непонятливости. Неужели мне навсегда придется остаться в глазах людей шагающей скалой?
   Что до рогов, ты же хорошо знаешь, это скорее украшение, чем нечто иное. Признаюсь даже - они мне ни разу в жизни не пригодились.
   Иисус, пролей хоть немного света на убожество и бестолковость, таящиеся во мне. Передай мне хоть малую толику твоего изящества, ведь твои ножки и ручки так складно приделаны к твоему тельцу. Объясни мне, мой маленький Господин, почему раньше мне достаточно было лишь повернуть голову и я сразу мог охватить взглядом тебя целиком? Как же я благодарен тебе, прекрасное Дитя, что мог преклонить перед тобой колени и запросто общаться с ангелами и звездами! Временами я спрашиваю себя, может, твои наставники не все тебе рассказали, может, на моем месте должен был оказаться кто-то другой; ты, наверное, не заметил, что у меня на спине большой рубец, а на боку проплешина - это выглядит отвратительно. Даже если выбирать только среди моей семьи, можно было послать сюда моего брата или кого-то из кузенов - они куда лучше меня. А разве не уместнее было направить сюда льва или орла?"
   - Замолчи! - прикрикнул на вола осел. - Что ты там все время вздыхаешь? Разве не видишь, что мешаешь ему спать своими вздохами и бесконечной жвачкой?
   "Он прав, - подумал вол. - Следует научиться молчать, когда надо, даже если испытываешь такое большое счастье, что не знаешь, куда его поместить".
   Осел тоже молился:
   "Мудрые ослы, вьючные ослы, мы идем вперед, и жизнь станет прекрасной на тучных пастбищах, где ослят будут ждать одни только радости. Благодаря тебе, маленький человечек, камни останутся на своих местах по обочинам дорог, и никто больше не увидит, как они падают на наши спины. И еще. Почему на нашем пути то и дело встречаются холмы и даже горы? Разве равнина не устроила бы всех на этом свете? И почему вол, который куда сильнее меня, никогда никого не носит на своей спине? И почему у меня такие длинные уши, и хвост не метелкой, и копыта такие маленькие, и грудь такая узкая, и голос как завывание ветра в ненастье? Впрочем, может быть, это еще не окончательное решение?"
   В дальнейшем по ночам звезды сменяли друг друга, охраняя младенца. А иногда на стражу приходили целые созвездия. Чтобы сохранить небесные тайны, туда, где должны были находиться отсутствующие звезды, всегда приплывало какое-нибудь облако. И диво дивное - ее величество Небесная Бесконечность словно сокращалась, созвездия становились маленькими, дабы уместиться прямо над яслями и, вобрав в себя излишние тепло и свет, умерив беспредельность, оставить только необходимое - чтобы обогревать и освещать хлев, но не пугать младенца. Первые ночи Христианства... Дева, Иосиф, Младенец, Вол и Осел были тогда совершенно необыкновенными существами. Их внутреннее сходство, которое при свете дня немного рассеивалось, а в присутствии многочисленных посетителей исчезало вовсе, после захода солнца чудодейственным образом проявлялось с новой силой и служило надежной защитой семейства.
   Через вола и осла многие животные передавали просьбы познакомиться с младенцем Иисусом. И в один прекрасный день вол, с согласия Иосифа, велел одной лошади славившейся гибким станом и резвостью, оповестить всех желающих, что, начиная с завтрашнего утра, они могут приходить.
   Осел и вол спрашивали себя, следует ли впускать хищников, а также одногорбых и двугорбых верблюдов, слонов и вообще всех подозрительных животных, обладающих горбами, хоботами и прочими излишками мяса и костей.
   Тот же вопрос возникал по поводу всяких ужасных насекомых и еще скорпионов, тарантулов, больших подземных пауков, гадов - словом, всех, чьи железы денно и нощно, даже на заре, когда кругом такая чистота, вырабатывают яд.
   Дева не колебалась.
   - Вы можете позволить войти всем, - сказала она. - Мой ребенок в такой же безопасности в яслях, как в высоте небесной.
   - Но впускать только по одному! - добавил Иосиф приказным тоном. - Я не хочу, чтобы два зверя сталкивались в дверях, так мы свое жилище потом вовсе не узнаем.
   Сначала пошли ядовитые животные - каждый входил с таким чувством, словно исправлена некая несправедливость. Надо было видеть, с каким тактом держались змеи, - стараясь не смотреть на Деву, они огибали ее на большом расстоянии, насколько позволяло помещение. И удалялись с таким же достоинством и спокойствием, будто были голубями или сторожевыми псами.
   Среди пришедших были такие крохотные создания, что и не понять, здесь они уже или только ждут своей очереди снаружи. Целый час был отведен атомам, чтобы дать им возможность представиться и покружиться над яслями. Наконец их срок истек, и хотя Иосиф ощущал по легкому покалыванию кожи, что прошли еще не все гости, он приказал животным продолжить шествие.
   Собакам не удалось скрыть своего удивления, почему им не позволили жить в хлеву, как волу и ослу. Хозяева вместо ответа ласково погладили их, и собаки удалились, исполненные признательности.
   И все-таки, когда в воздухе потянуло запахом приближающегося льва, вол и осел забеспокоились. Запах становился все ощутимее и привлек общее внимание, потому что заглушил ладан и мирру и другие ароматы, которые оставили в хлеву щедрые царственные маги.
   Вол понимал благородные причины доверия, которое проявляли Дева и Иосиф. Но оставлять младенца, этот хрупкий светильник, рядом со зверем, одно дыхание которого могло погасить свет...
   Беспокойство вола и осла возрастало и дошло уже до последнего предела, ибо они хорошо понимали, что передо львом окажутся просто парализованными. Они и помыслить не могли наброситься на льва - ведь это все равно что сразиться с громом или молнией. К тому же вол, ослабленный многодневным постом, чувствовал себя скорее воздушным созданием, чем бойцом.
   Вошел лев. Гриву его если кто и расчесывал, то лишь ветер пустыни, а меланхолические глаза говорили: "Да, я лев, ничего не поделаешь, я всего лишь царь зверей".
   Видно было, что заботило его больше всего: занять как можно меньше места в хлеву, что само по себе было нелегким делом, дышать при этом так, чтобы никому не причинить вреда, постараться убрать когти и забыть про челюсти, приводимые в движение могучими мышцами. Он продвинулся дальше, прикрыв глаза веками и спрятав свои великолепные зубы, как прячут постыдную болезнь. Лев шел с величайшей скромностью - сразу было видно, что он принадлежит к тому племени львов, которые впоследствии, много позже, откажутся сожрать святого Бландина. Дева исполнилась жалости и подбодрила льва улыбкой, похожей на те, что приберегала для младенца. Лев смотрел прямо перед собой, его отчаяние возрастало с каждой минутой, он словно хотел сказать:
   "Ну зачем, зачем я вырос таким большим и сильным? Вы же прекрасно знаете, что я никогда не ел просто так, - меня толкали на это голод да вольный ветер. И вы понимаете, что, когда у тебя львята, все очень непросто. Мы так или иначе пытались стать травоядными, но трава - не для нас. Из этого ничего не вышло".
   Воцарилось молчание, и каждому передалось горе зверя, а лев склонил свою огромную голову, при этом грива взметнулась взрывом волос, уткнулся в пол, и даже кисточка на кончике хвоста выражала великое уныние.
   Когда настала очередь тигра, он распластался на земле, выражая полное смирение и строгую покорность, и превратился в меховой коврик подле ясель. Через несколько секунд он вернул себе прежнее обличье, вновь стал невероятно суровым и гибким зверем и вышел, не произнеся ни звука.
   Жирафа довольно долго демонстрировала в дверях свои ноги, и все единодушно решили: "Сойдет", - она как бы заочно совершила свой обход вокруг ясель.
   Так же и слон - он смог лишь преклонить колени у порога и выразить хоботом особое восхищение, и все весьма высоко это оценили.
   Заросший шерстью баран потребовал, чтобы его немедленно остригли. Поблагодарив, семейство великодушно оставило руно нетронутым.
   Мама-кенгуру очень хотела подарить Иисусу одного из своих малышей, она говорила, что делает это от всего сердца, что она не лишится потомства, что дома у нее полно кенгурят. Но Иосиф и слышать не хотел об этом, и маме пришлось унести малютку с собой.
   Страусихе повезло больше: она улучила минутку, когда на гостью никто не обращал внимания, снесла в углу яйцо и бесшумно удалилась. Подарок обнаружили лишь на следующее утро. Яйцо нашел осел. Он никогда в жизни не видел такого большого и прочного яйца и подумал, что случилось чудо. Иосиф вывел осла из заблуждения наилучшим способом: приготовил омлет.
   Рыбы не смогли явиться, поскольку вне воды имели очень жалкий вид, и в качестве своего представителя прислали чайку.
   Птицы улетали, оставляя свои песни (голуби - свои любовные игры, а горлицы - нежность своего горлышка), обезьяны убегали, оставляя свои веселые ужимки, кошки - свой томный взгляд...
   А еще хотели прийти и представиться совсем уж неведомые твари, которые лишь ждали в недрах земли и пучинах морей, что их откроют и как-то назовут, они ждали в глубинах, где царит вечная ночь и нет ни звезд, ни луны, ни времен года.
   Чувствовалось, что в воздухе трепещут души существ, которые не смогли прийти или опаздывали на эту встречу, и других существ, обитавших на краю света, но они все-таки пускались в дорогу, а лапки этих насекомых были такими маленькими, что за час не пройдешь и метра, а жизнь столь коротка, что ее хватит лишь на пятьдесят сантиметров пути - и то, если очень повезет.
   Случались и чудеса: черепаха просто примчалась, игуана сбавила свою обычную скорость, бегемот очень грациозно преклонил колени, а попугаи сумели сохранить молчание...
   Незадолго до восхода солнца произошло событие, повергшее всех в глубокую печаль. Иосиф, который совершенно выбился из сил, целый день дирижируя нескончаемой процессией и не съев при этом ни крошки, нечаянно раздавил большого, грозно выглядевшего паука, который пришел, чтобы отдать дань уважения младенцу. Потрясенное лицо святого надолго погрузило всех в состояние глубокой подавленности.
   Некоторые звери ждали своей очереди с величайшей выдержкой, но потом подолгу задерживались в хлеве, и волу пришлось попросить удалиться каменную куницу, белку, барсука, - те никак не хотели уходить.
   Несколько ночных бабочек воспользовались тем, что их расцветка совпадала с цветом стропил, и остались на ночь. Однако первые же лучи солнца разоблачили полуночниц, и Иосиф, который никому не хотел покровительствовать, немедленно их прогнал.
   Мух тоже пригласили удалиться, но те, в силу природной недоброжелательности, остались, мотивируя это тем, что всегда были здесь. Иосиф просто не знал, как их уговорить.
   От сверхъестественных явлений и событий, происходивших вокруг вола, у него то и дело перехватывало горло. Научившись задерживать дыхание, как это делают аскеты в Азии, вол стал мечтателем, и, хотя радость от величия происходящего смешивалась с покорностью и смирением, он познал мгновения настоящего экстаза. Тем не менее вол был животным невероятно совестливым, именно совесть руководила всеми его поступками, и это почему-то мешало ему представлять в своих мечтаниях ангелов и святых. Он видел их лишь тогда, когда они и в самом деле появлялись поблизости.
   "Бедный я, бедный, - думал вол, напуганный этими появлениями, - ведь я всего лишь вьючное животное. Или все-таки демон? Почему у меня такие же рога, как у него, - у меня, который никогда не творил зла? А может, я всего лишь колдун?"
   Иосиф не мог не заметить, каким беспокойным стал вол, худевший прямо на глазах.
   - Иди на луга и поешь там! - повышал он голос. - Ты целыми днями путаешься под ногами. Скоро от тебя останутся кожа да кости.
   И вол с ослом ушли.
   - Верно, ты очень худ, - заметил осел. - Твои кости так заострились, что скоро по всему телу вырастут рога.
   - Хватит о рогах! - И вол сказал тогда себе: "Он прав. Да, надо жить дальше. Возьмем, например, эту роскошную охапку зелени. Или эту. Что, неужели это отрава? Нет, я просто не чувствую голода. Как же прекрасен младенец! А эти большие создания, которые влетают и вылетают, овевая нас непрестанно машущими крыльями? Весь этот небесный мир, который с такой легкостью проникает, не пачкаясь, в наш простой хлев. Ладно, вол, жуй свою жвачку и не думай больше об этом. А еще не позволяй себе просыпаться от счастья, которое вытаскивает тебя за уши из сна прямо посреди ночи. И не стой подолгу возле ясель, преклонив одно колено, пока оно не заболит. У тебя шкура стерлась до костей, еще немного, и твои раны облепят мухи".
   Однажды наступил черед созвездия Тельца дежурить на темном полотнище ночного неба над яслями. Огненно-красный глаз Альдебарана величественно сиял совсем близко. Казалось, воловьи рога и бока украшены огромными драгоценными камнями. Вол гордился тем, как хорошо охраняют ребенка. Все мирно спали. Уши осла доверчиво поникли. Но вол, хотя его и подбадривало сверхъестественное присутствие родственного и дружественного созвездия, чувствовал необыкновенную слабость. Он размышлял о жертвах, которые принес ради младенца, о бесполезных бдениях возле ясель, о своих слабых попытках обезопасить Иисуса.
   "Видит ли меня созвездие Тельца, - думал он. - Знает ли этот огромный красный глаз, что так грозно сверкает, о моем существовании? Ведь эти звезды сияют так высоко, они так далеки, что непонятно даже, каким боком они смотрят".
   Внезапно Иосиф, который уже несколько минут ворочался на своем ложе, встал и воздел руки к небу. Всегда такой сдержанный в жестах и словах, он разбудил всех, даже младенца.
   - Я видел во сне Господа. Нам нужно немедленно уходить. Это все Ирод. Он озлился на Иисуса.
   Дева схватила сына и прижала к себе, будто царь иудеев уже стоял на пороге с большим мясницким ножом в руке.
   Осел поднялся на ноги.
   - А этот? - спросил Иосиф Деву, показывая на вола.
   - Мне кажется, он слишком слаб, чтобы отправиться в путь вместе с нами.
   Вол хотел показать, что с ним все в порядке. Он сделал невероятное усилие, чтобы подняться, но никогда еще не чувствовал себя так крепко прикованным к земле. Тогда, моля о помощи, он устремил свой взгляд на созвездие Тельца. Только на него он и мог сейчас уповать, стремясь отправиться в путь. Небесный бык не шелохнулся, вол всегда мог видеть только его профиль, а глаз всегда был огненно-красным.
   - Уже много дней он ничего не ел, - сказала Дева Иосифу.
   "О-о! Я понимаю, они хотят оставить меня здесь, - подумал вол. - Все было слишком прекрасно, чтобы длиться еще и еще. Впрочем, в пути я выглядел бы костлявым, все время отстающим призраком. Мои ребра уже устали от шкуры, мне ничего не хочется, пора собираться на небесные пастбища".
   Осел подошел и потерся своей мордой о морду друга, давая ему знать, что Дева уже вверила вола заботам соседки и попросила добрую женщину ни в чем ему не отказывать после того, как семейство отправится в путь.
   Но вол лежал, смежив веки, полностью раздавленный происходящим. Дева приласкала его.
   - Конечно же, мы никуда не уходим! - воскликнула она. - Это все только затем, чтобы попугать тебя.
   - Разумеется, - подхватил Иосиф. - Мы тотчас же вернемся. Кто отправляется в дальний путь посреди ночи?!
   - Ночь прекрасна! - продолжала Дева. - Мы хотим, чтобы младенец подышал свежим ночным воздухом, последние дни он что-то побледнел.
   - Святая правда! - подтвердил Иосиф.
   Но то была святая ложь. Вол все понимал и не хотел мешать сборам, поэтому сделал вид, что впал в глубокий сон. И это была святая ложь с его стороны.
   - Он заснул, - прошептала Дева. - Давайте положим рядом с ним солому из ясель, чтобы он ни в чем не нуждался, когда проснется. Оставим рядом флейту, чтобы он мог до нее дотянуться, он ведь так любит играть на ней, когда никого нет поблизости.
   Они собираются выходить. Скрипит дверь хлева.
   "Давно надо было ее смазать", - думает Иосиф, боясь разбудить вола, но тот по-прежнему притворяется спящим.
   Дверь осторожно закрывается.
   И в то время, когда осел, друг по хлеву, шаг за шагом начинает приближаться к спасительному Египту, глаза вола неотрывно прикованы к соломе, на которой только что лежал младенец Иисус.
   Вол прекрасно знает, что никогда не прикоснется ни к этой соломе, ни к флейте.
   Созвездие Тельца стремительно возвращается в зенит и одним ударом рога пригвождает себя к небу в том самом месте, которое оно больше никогда не покинет.
   Когда на заре соседка вошла в хлев, челюсти вола уже перестали жевать бесконечную жвачку.
   НЕЗНАКОМКА ИЗ СЕНЫ
   L'inconnue de la Seine
   "Я думала, что останусь на дне реки, но вот - поднимаюсь к поверхности", - путаясь в мыслях, думала девятнадцатилетняя утопленница, влекомая подводным течением.
   Как только она миновала мост Александра, ее охватил жуткий страх - эти безжалостные люди из речной полиции били ее по плечу баграми, безуспешно пытаясь зацепить за платье.
   К счастью, надвигалась ночь, и они оставили свои попытки.
   "Ну, выловят меня, - размышляла она, - придется лежать перед этими людьми на столе какого-нибудь морга. И не сделаешь ни малейшего движения, чтобы защитить себя или отскочить в сторону, там ведь даже и мизинцем не шевельнешь. Чувствовать себя мертвой, когда гладят твою ногу. И ни одной женщины, ни одной женщины вокруг, которая обсушила бы твое тело и приготовила его в последний путь".
   Наконец она покинула пределы Парижа и плыла теперь меж берегов, поросших деревьями и луговыми травами. Днем она старалась пристать к какой-нибудь заводи, чтобы путешествовать только по ночам, когда лишь звезды и луна скользят по рыбьей чешуе.
   "Только бы добраться до моря, ведь я не боюсь теперь самых высоких волн".
   Она все плыла, не ведая, что на ее лице сияет трепетная, но все же неугасимая улыбка, конечно, более неугасимая, чем на лице живого человека, с которым каждую минуту может случиться все, что угодно.
   "Добраться до моря", - эти три слова сопутствовали теперь ей в путешествии по реке.
   Глаза закрыты, ноги согнуты, руки раскинуты по воле волн, горло, уже за границей жизни, все еще искало силы для вдоха... Утопленницу раздражало, что один чулок спустился и ниже колена образовалась складка. Она смиренно плыла и плыла, кружась в потоке, не ведая иной дороги, кроме этой старой французской реки, которая, повторяя из века в век одни и те же извивы, слепо струилась к морю.