Через минуту со стороны хвоста раздался очень громкий гул - это заработали двигатели. Самолёт немного повернулся, выровнявшись по взлётной полосе и, быстро набирая скорость, помчался по ней. Я, вообще-то, ожидал сильного хлопка при переходе звукового барьера, но вместо этого просто исчез гул, и из всех проявлений работы двигателя осталась лишь вибрация.
   Я смотрел вниз через стекло кабины. Удивительно, с высоты птичьего полёта, вернее нескольких птичьих полётов, земля выглядит так, словно её рисовали по линейке на большой карте, а потом прорабатывали детали. Порой мне начинало казаться, что это не настоящий полёт, а симулятор, один из тех, которые используют при подготовке лётчиков, настолько правильной была разметка поверхности на поля и дороги.
   Слева я заметил аэродром и ангары, от которых мы только что взлетели. Сверху не было видно, что они ржавые, ангары казались своими игрушечными копиями, словно неизвестный архитектор представил мне макет освоения территории, но по причине своей маниакальной преданности профессии выполнил его с максимальным приближением к действительности.
   Через некоторое время я заметил, что ангары снова появились слева от нас. Это озадачило меня и я спросил у пилота:
   -Извините, вам не кажется, что мы просто летаем кругами?
   Пилот пробурчал что-то в микрофон, а потом ответил:
   -Мне надо проверить системы самолёта прежде чем подниматься на большую высоту. Если вам скучно, я могу включить музыку.
   -У вас что, в истребителе магнитола установлена?
   -Ну, мы всё-таки не в армии. Так включить?
   -Конечно, конечно, - ответил я и подумал, что мне ещё не приходилось слушать музыку на такой высоте.
   В наушниках послышался треск, а потом заиграла музыка. Это была какая-то непонятная песня, единственное, что я из неё вынес, это то, что из ситара, оказывается, тоже можно извлекать довольно сложные мелодии. Когда музыка стала стихать, я уже жалел, что так опрометчиво согласился на включение магнитолы. Дело было в том, что в шлемофоне не было регулировки по частотам, отчего низких и высоких было почти не слышно, а средние частоты находились на непомерно высоком уровне. Это, мягко говоря, давило на психику. Я сказал пилоту, что у меня треск в наушниках, и я не могу слушать дальше, но он не отозвался. Я видел впереди себя блестящий купол его шлема, но никаких признаков жизни он не подавал. Мне стали представляться различные неприятные вещи, например, что у пилота вдруг случился инфаркт или инсульт, и мне теперь предстоит погибнуть в авиакатастрофе, или что отказала электроника, и теперь пилот выпрыгнет с парашютом, а я, по причине отсутствия оного, буду вынужден продолжить полёт.
   Музыка, тем временем, окончательно стихла и в наушниках воцарилась тишина. Я почувствовал, что если в ближайшую минуту не убежусь в том, что пилот жив, то могу запросто начать сходить с ума. Я постучал по борту, но пилот не среагировал. В наушниках зашипело, а потом раздался резкий и очень громкий по контрасту с предшествовавшей ему тишиной голос:
   -Что, нервничаешь?
   Меня прошиб холодный пот. Это был голос Шана. Шан подождал, сделав театральную паузу, рассчитанную на произведённое впечатление, а потом продолжил:
   - Мы использовали все методы, но ты остался глух к голосу разума, пришлось прибегнуть к нестандартным. Кстати, запомни: если ты снимешь маску, то максимум через три минуты потеряешь сознание. Кислород - вещь, в каком-то смысле, незаменимая, так что удачи тебе подышать. Да, тебе понравился спектакль с партизанами? Жаль, что я об этом, может, и не узнаю. Ну ладно, а теперь можешь слушать музыку дальше...
   Голос Шана прервался и из новообразованной тишины снова выплыли размазанные звуки ситара. Я даже не успел как следует подумать, что Шан имел ввиду, говоря о кислороде.
   Я оторвал маску от лица, холодный воздух обжёг лёгкие. Я сделал несколько вдохов и понял, что дышать этим воздухом настолько же полезно, как ловить машину на крыше дома.
   Когда я надел маску обратно и вдохнул тёплый насыщенный кислородом воздух, во рту появился неприятный сладковатый привкус. Я заметил, что самолёт уже в третий раз пролетает мимо ангаров, а на поле собралась уже порядочная толпа народа. Изображение поплыло куда-то вправо, глаза стали слипаться, но я боролся до последнего.
   Глаза уже закрылись, а я всё ещё пытался не отключиться. Правой рукой я ударил по стеклу кабины, надеясь что ветер всё-таки приведёт меня в сознание, но я не учёл, что самолёты выпускают с очень толстыми и, по возможности, пуленепробиваемыми стёклами...
* * *
   Я очнулся в полной темноте. За стеной, у которой я лежал на чём-то, очень отдалённо напоминающем кровать, были слышны звуки капающей воды. Левая рука затекла настолько, что я не чувствовал её и не мог ей пошевелить. Я попытался перевернуться на другой бок, но почувствовал, как голова резко закружилась - сказывалось ещё не окончательно прошедшее действие газа, которым меня усыпили в самолёте. В голове тихо, но очень противно гудело, мысли не связывались, а каждая попытка пошевелиться грозила полным и мгновенным опустошением желудка. Не знаю, как остальные, но я, когда долго не могу пошевелиться, в конце концов, засыпаю. Так произошло и на этот раз.
   В следующий раз я пришёл в себя, когда вдалеке раздались громкие шаги и звон металлических частей какого-то механического устройства, сопровождаемый скрипом, всё это было похоже на звук, с которым обычно открываются заржавевшие замки. Так, собственно, и оказалось. Когда звук повторился, он уже исходил с гораздо более близкого расстояния, а после того, как он прекратился, в комнату хлынул тусклый, но на мгновение ослепивший меня из-за предшествовавшей ему темноты, пучок электрического света.
   Когда глаза привыкли, я разглядел в дверном проёме высокую и очень худую человеческую фигуру, стоявшую, привалившись к косяку. Человек, видимо заметивший, что я подаю кое-какие признаки жизни, сказал резким и надтреснутым голосом (мне почему-то представилось, что его голосовые связки сделаны из пластмассы.):
   -Пой-дём.
   Он так произнёс это слово, что я понял, что он не только не знает его значения, он ещё и очень не хочет его знать. Я продолжал чувствовать себя очень плохо, и поэтому у меня не было сил на размышления, стоит ли сделать то, что он просил, или оставаться лежать на кровати. Я встал и медленно подошёл к выходу. Как только стражник понял, что я встаю, он перехватил автомат, до этого висевший у него за спиной и направил его на меня. Было ясно, что слухи о моих похождениях достигли и этих мест.
   Я вышел из комнаты и оказался в коридоре, перегороженном несколькими, расположенными одна за другой через каждые десять-пятнадцать метров, железными решётками. Стражник подтолкнул меня в спину холодным дулом автомата, и я медленно пошёл вперёд. После того, как мы прошли через пять решёток, он снова заладил своё "Пойдём" и стал всё чаще тыкать мне в спину дулом автомата. Меня взбесило такое обращение, я развернулся и со всей силой ударил его кулаком в челюсть. Он свалился как подкошенный, мелко засучил ногами, отполз шага на три и с громким щелчком снял автомат с предохранителя, видимо надеясь, что это произведёт на меня эффект. Мне в тот момент было абсолютно всё равно, выстрелит он или нет, поэтому я стоял и, без всякого выражения на лице, молча ждал, когда он встанет. Он встал, отошёл ещё на метр, и снова, на этот раз с явно выраженной истерической интонацией повторил:
   -Пой-дём.
   В этом слове уже не было приказа, скорее оно прозвучало как мольба. Я усмехнулся и сказал, передразнивая его:
   -Ну, пой-дём, пой-дём.
   Стражник, не сводя с меня ни глаз, ни автомата, открыл следующую решётку. Я медленно пошёл вперёд.
   Вскоре решётки кончились, и мы пошли по сложным сплетениям комнат и коридоров. Мой конвоир уже не позволял себе тыкать меня в спину автоматом, он лишь повторял время от времени своё любимое слово, когда я пытался заглянуть в какую-нибудь комнату или, например, пропускал нужный поворот.
   Наконец, он обогнал меня и открыл дверь, слева от коридора, откуда сразу же послышалась непонятная мне речь. Я почему-то стал размышлять, с чем мог быть связан тот факт, что местный язык я начинаю понимать только испытывая стресс, а в нормальном состоянии он становится всего лишь непонятным, и даже смешным, набором несвязанных звуков.
   Мы вошли в комнату. Мне приказали сесть в странного вида кресло, на подлокотниках и ножках которого были укреплены браслеты от наручников. Я сел и меня приковали. Я не знаю, связано ли то, что я так беспрекословно подчинялся этим людям с тем, что я потерял надежду спастись из цепких лап монахов, или с действием газа, которым я надышался в самолёте, но в тот момент у меня даже не появлялось мысли о том, что я могу не повиноваться им.
   Как только я оказался обездвижен, в комнату вошли пять человек. Один из них был в сиреневой, переливчатой мантии, двое в военной форме, а двое в белых медицинских халатах. В том, на котором была мантия, я узнал Сеню. Тот улыбчивый, открытый человек, с торжественной дрожью в голосе размышляющий о благосостоянии бедных крестьян, находящихся под гнётом монахов, не имел ни чего общего с тем Сеней, который предстал передо мной в мантии. Его лицо полностью лишилось эмоций, и от этого он казался менее толстым и более высоким. Лица людей в белых халатах были скрыты под белыми марлевыми повязками. Один из них был очень высок, но я, занятый разглядыванием нового образа Сени, не обратил на это внимания.
   Военные встали по обе стороны от моего кресла, Сеня встал напротив меня в величественной позе, а медики отошли куда-то влево, к столу, на котором и стали раскладывать какие-то звенящие инструменты. В тот момент, мне почему-то представилось, что они что-то собираются от меня отрезать, и меня передёрнуло при этой мысли.
   Сеня открыл большую чёрную папку, которую он до этого держал под мышкой, откашлялся и на чистом русском языке произнёс:
   -Высшим военным трибуналом народной республики ...........(название я не разобрал)... вы признаны виновным в убийстве пятерых полицейских при исполнении служебных обязанностей. Трибунал приговорил вас к лишению звания человека. Трибунал постановил лишить вас жизни. Приговор должен быть приведён в исполнение сегодня и обжалованию не подлежит.
   Я не ожидал, что меня могут казнить. Это могло означать, что Сеня и вправду не работал на Шана, но откуда же тогда взялся голос, услышанный мной на кассете, ведь только Шан мог понять, что поймать меня можно только на высоте в несколько километров, так как там нельзя использовать силу, так как даже если бы я разбил магией стекло, то у меня не хватило бы сил для того чтобы плавно спуститься на землю, также как не хватило бы сил не дышать, или дышать разряженной высотной атмосферой.
   Медики перестали возиться и подошли поближе. Я увидел в руках того, который был выше всех, шприц, содержащий примерно три кубика синеватой жидкости. Думать было некогда.
   Я сконцентрировался на наручнике, сковывавшем мою правую руку, и постарался открыть его. Это получилось, но стоило мне необыкновенно больших усилий. Высокий врач приближался ко мне со шприцом, явно не подозревая, что я могу оказать какое-либо сопротивление. Он подошёл ко мне совсем близко, и вдруг в моей голове возникло невероятное предположение. Я вырвал руку из открывшегося наручника и резким движением сорвал с него маску. Это был Шан.
   Солдаты, стоявшие по бокам от кресла набросились на меня и схватили за руки. Мне было всё равно, моя реакция свелась к одному вопросу, который непроизвольно вырвался из моих уст.
   -Ты жив? Но я же тебя сам расстрелял.
   -Патроны были холостые, - сделав ударение на слове "патроны", засмеялся Шан, всаживая мне в вену шприц.
   Изображение начало вертеться, глаза непроизвольно закрылись, но я ещё успел вспомнить то, на что я раньше не обратил внимание. Белая, казавшаяся тёмно серой в темноте, рубашка Шана перестала быть белой, когда я выпустил в неё обойму. Патроны были настоящими.
   Слово "настоящими" зациклилось в моём разуме, к нему прицепились какие-то другие слова, из которых сплелась цепочка. Я ухватился за эту цепочку, и она понесла меня куда-то вверх. Мне стало легко, все проблемы, все отголоски прошедших событий остались позади, а я летел вверх, и мне показалось, что вот-вот я попаду туда, куда всегда мечтал попасть. Это место почему-то так и называлось в моём затихающем разуме: "место, куда всегда хотел попасть", и я летел к нему быстро и легко.
   Вдруг меня сильно тряхнуло и цепочка разорвалась, и я перестал подниматься. В этот момент я вспомнил слова Шана: "Конечная цель развития -смерть....". Некоторое время я размышлял над этим. Эта мысль превратилась в ещё одну цепочку, и теперь около меня кружило две цепи. Одна вела вверх, туда где нет проблем, желаний и тоски, другая... Я понял, что не знаю, куда ведёт другая, но догадался, куда ведёт первая. Она вела к смерти.
   Я схватился за другую цепь, она резко потянула меня вниз, на меня с удесятерённой силой нахлынули все ощущения, испытанные за последние несколько дней. Я испытывал адскую боль, я испытывал дикое желание умереть, я чувствовал, как ветер треплет мою разорванную смертью Холи душу, но уже не мог отпустить эту цепь. Когда боль стала выше моих сил, я издал оглушительный даже для меня крик, и всё погасло....

Эпилог

 
   Рапман Ну проснулся в холодном поту. Он открыл глаза и увидел, что он находится в стенах своего монастыря в келье настоятеля. Он обрадовался. Это значило - у него получилось то, что он планировал, хотя сомневался, что всё прошло гладко. Он подошёл к окну, его взгляду предстало созданное им когда-то и ничуть не изменившееся с тех пор здание дворца, знакомый лес расстилался чёрной полосой слева, а над этим всем бесстрастно сияла луна. Что-то помешало его мыслям, это было непонятное ощущение, очень похожее на голод. Рука непроизвольно полезла в нагрудный карман странного одеяния, в котором он оказался, и достала оттуда прямоугольную коробочку, похожую по размеру на шкатулку для благовоний. Рапман открыл коробку, случайно разорвав край. В ней лежало три двухцветных палочки. Он рассмотрел одну из них, понюхал, и, неожиданно для себя, положил тёмным концом в рот. Чувство, похожее на голод, усилилось. Рапман вышел в коридор и приблизился к висевшему на стене смоляному факелу. Он поднёс палочку к огню, а затем понюхал поднимающийся от неё дым. В горле встал комок, он приблизил оранжевый конец палочки ко рту и вдохнул, заполнив сладковатым дымом лёгкие. Голова закружилась, но чувство голода немного ослабло. Рапман вдохнул дым ещё раз, ему стало необычайно легко, каменный пол покачнулся, так что ему пришлось опереться ладонью о стену. Голова казалась словно заполненной ватой, но, в целом, ощущение было приятным. Он вернулся в келью, подошёл к окну. Звёздное небо казалось бесконечным. Он оглядел звёзды и вдруг заметил, что одна из них движется. Движение было равномерным, словно эта звезда двигалась по воле какого-то очень сильного мага. Рапман представил силу, которую надо было затратить, чтобы подвинуть звезду хотя бы немного и ему стало страшно. Он дёрнул за верёвку звонка, и в комнату вошёл послушник. Рапман не помнил его, но сейчас это не имело значения. Он приказал ему объявить тревогу, так как на них готовит нападение самый сильный в истории маг. Мальчик поинтересовался, почему учитель Рапман так решил, а когда услышал о двигающейся звезде, с трудом подавил улыбку. Потом он указал на кубок, стоящий на подоконнике и сказал.
   -Учитель, вы должны выпить это, так как вы ещё не совсем оправились от пережитого.
   Рапман задумчиво кивнул и сделал глоток из кубка. Неожиданно он почувствовал полную апатию, и ему смертельно захотелось спать. Закрывая глаза, он увидел, как звезда, долетев до середины окна, растворилась. Рапман уже не мог удивиться, у него просто не было на это сил.
* * *
   Несколько дней промчались для него как один. Рапман постоянно пребывал в эйфории, по поводу удачного осуществления своего замысла. Он разбудил воинов, и теперь они заняли весь монастырь, переселив монахов во дворец. Вся страна праздновала возвращение великого воина, и лишь по лицам нескольких грамотных стариков из крестьян можно было понять, что не всё так хорошо, ведь его появление означало скорое наступление Великой битвы.
   Воины тоже готовились к битве. Они набирали растраченные на долгий анабиоз силы, соревновались между собой, обсуждали просчёты, допущенные в первой Великой битве и способы их исправления. Но Рапман Ну не участвовал в этом обсуждении, потому что знал то, что не могли знать другие: он сам придумал вторую великую битву, когда понял, что ему суждено погибнуть. В молодости, до того, как он стал верховным магом, он прочитал в одной книге об обряде перехода, когда человек может возвратиться в мир после своей смерти, когда его душа будет переживать следующую реинкарнацию. Но для соблюдения обряда были нужны помощники, которые должны были совершить несколько ритуалов для того, чтобы человек вернулся. Но он знал, что следующее его воплощение родится на земле через несколько тысяч лет после великой битвы. Тогда Рапман и придумал и религию, и то, что зло должно возвратиться.
   Для того, чтобы вернуться к жизни, он заставил целый народ тысячелетия жить по придуманному собой плану и не видел в этом ничего плохого. Оставалась ещё одна небольшая проблема - объяснить воинам, что битвы не будет, но Рапман был настолько уверен в своей способности убеждать, что не видел в этом ничего страшного. Да и будет ли кто-нибудь сильно обижаться, когда узнает, что его спасли от смерти, пусть даже и продержав в состоянии анабиоза довольно большой промежуток времени?
   Рапман чувствовал, что за всю свою жизнь, у него, наконец, появилась возможность отдохнуть и разобраться в себе, ведь несмотря на то, что самочувствие после перенесённой реинкарнации было, в целом, прекрасным, всё-таки чувствовалось, что что-то не так, как будто в каком-то далёком уголке сознания таится нечто, живущее собственной жизнью, нечто, заставляющее Рапмана курить сигареты, а временами, обычно по вечерам, погружающее его в депрессию. Чтобы хорошенько разобраться во всём этом, Рапман решил прогуляться и посмотреть, насколько хорошо сохранились те места, расположенные неподалёку, те, которые он попытался защитить с помощью своей магии, чтобы когда он вернётся, в этом мире осталось хоть что-то знакомое, помимо дворца, монастыря и его армии.
   Он вошёл в лес, чтобы дойти до своего камня у реки, на котором он когда-то любил сидеть и смотреть в тёплую спокойную воду, размышляя о своей жизни; до камня, сидя на котором, он и придумал способ своего спасения, когда узнал, что предстоящая битва несёт ему смерть.
   Он прошёл всего несколько шагов, и вдруг ему ужасно захотелось курить. Уже на следующий день, после того, как он очнулся в келье, он узнал, что вдыхание дыма двуцветных палочек называется именно так, но, закопавшись в делах, связанных со своим возвращением, так и не смог выделить время, чтобы избавиться от этой дурацкой привычки, хотя для этого Рапману было достаточно просто сконцентрироваться и добраться до участка психики, отвечавшего за курение.
   Он сел на поваленное ветром дерево, сконцентрировался и начал искать путь избавления. Рапман аккуратно приблизился к закрытой для него зоне, а потом открыл её. Внезапно ему стало нехорошо, он почувствовал, как то, что находилось в этой зоне, вырвалось из неё и стало медленно расползаться по его мозгу. Перед глазами потемнело, и он потерял сознание.
* * *
   Дико болела голова. Не открывая глаза я пощупал затылок и рука окунулась во что-то тёплое и мокрое. Я открыл глаза, встал и посмотрел на руку. На ней была кровь. Я стоял около большого поваленного дерева. Скорее всего, голову я расшиб, когда падал, так как на стволе лежала шапка, похожая на ту, которая была на Шане, когда я его в первый раз увидел. Не зная, что делать я пошёл вперёд.
   Я не понимал, что со мной происходит, я даже не представлял, где я нахожусь. Последним, что я помнил, был полёт вниз, сопровождавшийся дикой болью и тоской, по сравнению с которой, обычная депрессия могла бы показаться эйфорией.
   Когда я уже стал сомневаться в правильности выбранного направления, впереди появился просвет, и, вскоре, я вышел на светящуюся дорогу. Днём её свет был, конечно, незаметен, но я привык называть эту дорогу светящейся. На дороге прямо напротив меня стоял полицейский джип.
   Я подошёл к машине. Из замка зажигания свешивалась связка ключей. На сиденье лежал небольшой лист грубой жёлтой бумаги, явно местного производства. На листе было что-то написано. Я перегнулся через борт джипа и взял бумагу. На ней было всего несколько строк на русском.
   "Наконец-то! А я уж думала, что этот лист так и сгниёт вместе с сиденьем машины. Быстрее садись и езжай туда, где есть сарай с генератором, консервами и душем. Мне кажется, что ты всё равно опоздаешь, но я всё же надеюсь, что ужин не успеет остыть."
   Я подумал, что если это шутка, то приехав туда, я хотя бы смогу набить морду этому шутнику, а если нет..., нет этого не может быть.
   Я запрыгнул на сиденье, повернул ключ и слился с машиной. Я не знаю, как меня не угораздило не улететь в кювет и не "поздороваться" с каким-нибудь придорожным деревом, но я доехал до деревни намного быстрее, чем тогда, с Холи.
   Я выбежал из машины и подбежал к дому. В нём горел свет, и оттуда раздавалась тихая и спокойная восточная музыка. Она была не похожа на музыку, слышанную мной в самолёте. Она была проста и искренна, лишена извивающегося звука ситара, но несмотря на это, сохранившая в себе загадку, загадку которую мне вот-вот предстояло разрешить.
   Я стоял у двери, не решаясь войти, а музыка играла всё громче и громче, затягивая меня в свой сказочный, непередаваемый ритм, и вселяя в мою душу всё больше и больше надежды.
   Внезапно дверь отворилась и на пороге показалась Холи. Заметив меня, она бросилась ко мне на шею так резко, что я еле устоял на ногах. Я был просто раздавлен тем потоком её и моих чувств, что взорвались в моей душе. Я закрыл глаза, утопил лицо в её мягких чёрных волосах, полной грудью вдохнул их запах и шёпотом спросил:
   -Как ты осталась жива? Ведь тебя буквально изрешетили пулями?
   Холи засмеялась, и её смех влился в раздававшуюся из дома музыку.
   -Есть грань, за которой железо уже не ранит.
   Мы стояли, обнявшись, у входа в дом, не замечая ничего вокруг себя, ни того, что солнце освещало нас своими красноватыми лучами, ни чудесной музыки, которая, застав нас в момент, когда наши сердца были распахнуты одна перед другой, стала частью наших душ.
   
    Санкт-Петербург
    июль 2000 -февраль 2001