То, что у Нины роман с Пересветовым, а не с Гурьевым, знала уже вся контора.
   – За старый Новый год! – сказала Жанна и чокнулась со своими неразлучными поклонниками, Сидоровым и Айхенбаумом.
   – Да, проводим его! – печально улыбнулся Гурьев, сверкая идеально ровными, вставными зубами. – Очень суматошный был год, и все никак не закончится – я вот до сих пор не могу узнать, что там с отгрузкой…
   – Николай Ионович, умоляю – только не о работе! – взвизгнула Зина. – Ну хоть один вечер без этих разговоров…
   Нина Леонтьева села рядом с Юрой на подоконник. Они чокнулись, тихо переговариваясь о чем-то своем.
   Жанне стало совсем не по себе. Эти двое вели себя как-то отстраненно, слишком отстраненно – как обычно ведут себя в коллективе только влюбленные люди.
   Жанна допила шампанское, разломила апельсин. Сидоров с Айхенбаумом принялись дружно разевать рты.
   – Русик, Яша! – засмеялась Полина, лихорадочно блестя глазами (надо было бежать домой, но она все медлила…). – Вы совсем уже!
   Жанна положила им в рот по апельсиновой дольке.
   От выпитого у нее зашумело в голове. «А почему бы мне не поговорить с Юрой? – вдруг пришла неожиданная мысль. – Вот возьму и скажу ему, что люблю. Может быть, у них с Ниной еще не зашло слишком далеко, может, еще можно что-то исправить… Сколько же можно молчать!»
   Гурьев, старательно улыбаясь, принялся рассказывать какие-то постные анекдоты. «А ведь он ревнует… – догадалась Жанна. – Ну да, ему тоже не нравится, что Нина выбрала Юру!» Ей до слез вдруг стало жаль Николая Ионовича.
   В мире царила несправедливость.
   – О чем ты думаешь? – спросил Айхенбаум, снова наливая шампанское.
   – Так, ни о чем… – пожала она плечами.
   – Ты грустная…
   – Что год грядущий нам готовит… – пропел Сидоров. – Чей год-то? Белой овцы или желтого дракона?.. Или вы, товарищи, не верите во все эти восточные символы?..
   – Не верим, – подошел к ним мрачный Боря со стаканом. – На что нам эти драконы с овцами, петухи с обезьянами? Разве мы без них плохо жили?..
   Зина Рутковская включила музыкальный центр и подлетела к Боре:
   – Белый танец! Боренька, потанцуй со мной…
   – Я не умею, – важно сообщил тот, косясь на разложенную на столе закуску.
   – А я тебя прошу! – взвизгнула Зина и чуть ли не силой увлекла охранника в сторону.
   Селена Леонардовна Веленская о чем-то оживленно говорила с Кариной – та, раскрыв рот, благоговейно слушала ее.
   – …понимаешь, эти мешки под глазами можно убрать без наружных разрезов… – донеслось до Жанны.
   Полина, до того бесцельно бродившая между столов, тоже подошла к Веленской.
   – Селена Леонардовна, а что мне делать с губами? – нетвердо спросила она. – Муж сказал, что у меня вечно недовольный вид – как будто я их поджимаю… Но я их не поджимаю, у меня просто они узкие!
   – Поленька, у тебя чудесное личико! – возмутилась Карина. – Никогда не замечала, что у тебя узкие губы!
   – Нет, можно прибегнуть к небольшой коррекции… – мягко возразила Веленская. – Ее делают посредством инъекций: специальный препарат набирают в шприц и впрыскивают под кожу тонкой иглой. Но тут, конечно, надо выбрать препарат – коллаген или гиалуроновую кислоту…
   – Селена Леонардовна, я вас умоляю! – закричал Айхенбаум. – От этих подробностей у меня мурашки по спине… Яша, пригласи Селену танцевать! – шепнул он.
   – А ты с Жанной? – нахмурился Сидоров.
   – Да, а потом ты с Жанной, а я с Селеной…
   – Вот они, мужчины, – все за нас решают! – усмехнулась Жанна. – А я с вами не хочу танцевать…
   Она демонстративно подошла к Николаю Ионовичу, на которого никто не обращал внимания, и увлекла того в круг.
   Вблизи от Гурьева пахло валерьянкой.
   – Николай Ионович…
   – Да, Жанночка?
   – Николай Ионович, это несправедливо! – вырвалось у нее. – Вы замечали, как неправильно устроен мир?..
   – Увы! – вздохнул тот и покосился на Нину.
   – Может быть, попробуем изменить его?
   – О чем вы, Жанночка? – уныло спросил Гурьев.
   – Пересветов, тебя Климовск вызывает – подойди, пожалуйста! – крикнул кто-то из коридора.
   У Жанны между лопаток пробежали мурашки.
   – Идите к ней, Николай Ионович! – яростно прошептала Жанна ему на ухо.
   – К кому, Жанночка? – растерянно спросил тот.
   – Господи, да вы как дитя малое… – Она толкнула его в сторону Нины, которая сидела на окне одна, глядя вниз, где переливался огнями в ночных сумерках проспект.
   – Жанна! – спохватившись, позвал ее Айхенбаум.
   – Русик, я сейчас… – Жанна, не оборачиваясь, скользнула в коридор.
   Пробежала по пустому коридору до комнаты, в которой располагался информационный отдел, осторожно заглянула внутрь.
   Юра был один.
   – …хорошо, я вам перешлю все после праздников по электронной почте. Не за что. Да, и вам того же… С наступающим. Всего доброго… – он положил трубку.
   Жанна скользнула внутрь и закрыла за собой дверь.
   – Юра, умоляю, выслушай меня!
   – Что за таинственность?.. – недовольно пожал он плечами.
   – Юра… – Она подбежала к нему, схватила за плечи. Печальные темно-зеленые глаза смотрели на нее растерянно и удивленно. – Юра, я тебе должна кое-что сказать!
   – Это срочно? Послушай, сейчас не совсем удобно…
   – Юра… – точно заклинание Жанна вновь повторила его имя. – Есть одна вещь, которую ты должен знать. Мне кажется, если ты об этом узнаешь, то все будет по-другому…
   – О чем я должен знать? – тихо спросил он. Телефон за его спиной затрезвонил, но он, не оборачиваясь, снял и снова положил трубку на рычаг. – Я тебя слушаю.
   – Я. Тебя. Люблю, – раздельно произнесла Жанна.
   В лице Пересветова что-то дрогнуло.
   – Ты слышишь? Я тебя люблю… – Жанна хотела обхватить его за шею, но он отвел ее руки.
   – Жанна, не надо.
   – Но… почему? – удивилась она. – Я тебе не нравлюсь?
   – Ты мне очень нравишься. Ты… Наверное, нет такого человека, которому бы ты не могла понравиться. Но ты меня не любишь.
   – Что?! – возмутилась Жанна. – Да я только о тебе и думаю все последнее время!
   – Это каприз…
   – Какой еще каприз?
   – Твой! Твой каприз. Я – твой каприз, Жанна.
   – Я не понимаю… Но что в этом плохого?
   – Для тебя – ничего. Но скоро я тебе надоем, и ты меня бросишь. Так что давай не будем тратить времени.
   – Да что ты такое говоришь! – Она толкнула его в грудь. – Ужас какой-то… бред! Я тебя люблю, я никогда тебя не брошу!
   Пересветов улыбнулся уголками губ – дивное, иконописное, строгое лицо, на которое невозможно было смотреть без волнения.
   – Мы очень разные. Мы никогда друг друга не поймем. Да, ты красива, но твоя красота для меня будет наказанием… Неужели ты не понимаешь, что ты можешь выбрать другого мужчину? Богаче, интересней, умней?.. Да ты… Ни один артист, ни один дипломат, ни один банкир не устоит перед тобой!
   – Ты – самый интересный и умный… – Слезы неожиданно полились у Жанны из глаз. – Ведь есть любовь… Ты хоть знаешь, что это такое?.. Тут уж ничего не имеет значения – ни деньги, ни слава… Ничего!
   – Ты необыкновенная женщина. – Пересветов взял Жанну за руки и повернул их ладонями вверх. – Я совру, если скажу, что ничего к тебе не чувствую… Но я ни за что не поверю, что ты вот этими своими ручками будешь варить для меня борщ и стирать мои рубашки… Нет, это ерунда – есть стиральные машины и кафе, в которых можно перекусить, – тут же поправил он себя. – Но я не представляю тебя в роли своей жены. Несколько дней, ну, может быть, недель безумного счастья – а потом я тебе надоем. Я ведь очень обыкновенный человек, Жанна, и не стыжусь в этом признаться.
   – А кого ты видишь своей женой? Нину? – мрачно спросила она. Там, за дверью, раздавался хохот и гремела музыка.
   – Да, Нину, – спокойно согласился Пересветов. – Мы, кстати, уже договорились с ней, что весной… ну, в общем, весной мы собираемся пожениться. Только это пока секрет.
   Жанна вытерла слезы.
   – Она плохая, эта твоя Нина, – с ненавистью произнесла Жанна. – Она тебя убьет.
   – Что? Жанна… – Пересветов тихо засмеялся. – Ты как ребенок… Нет, я понял – ты просто пьяна! Ну зачем ей убивать меня?
   – Не в прямом, а в переносном смысле. Потому что… Ах, господи, да у вас с ней все на расчете держится! Называется – встретились два одиночества…
   – А что в этом плохого? – усмехнулся он. – Говорят, браки по расчету – самые крепкие. Нина меня понимает, а я – ее. Нам очень хорошо, спокойно вместе. Нам нравятся одни и те же вещи, мы одинаково думаем.
   – Она начинает фразу, а я ее заканчиваю… – иронично произнесла Жанна.
   – Да, именно так, – легко согласился Пересветов.
   – Но это – не любовь! – яростно возразила Жанна. – И, вообще, любят не за что-то, а… любят, потому что любят! И тут уж не важно, какой человек – умный или глупый, красивый или некрасивый… Для любви нет причин! А если они есть, эти причины, то это уже не любовь, а расчет.
   – Но ты мне так и не объяснила, что плохого в расчете? – Юра тоже уже начал злиться.
   – Потому что жизнь – одна! И никто не говорил, что любовь – это счастье… – Жанна вся дрожала от какого-то возбуждения. – Но она – как истина! Та высшая истина, ради которой можно пойти на смерть! А ты о каких-то удобствах… Ты знаешь, что об этом говорил апостол Павел?
   – Нет, – покачал головой Юра, с сожалением глядя на Жанну.
   – Вот послушай… – Она прижала пальцы к вискам и закрыла глаза. – Я это наизусть помню, слово в слово: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если я имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всякую веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто».
   – Вот видишь… – Юра взял ее за руки. – Ты удивительная женщина. Страстная, яркая. Умная – цитируешь вон наизусть… А я ничего этого не знаю. Неужели ты не видишь, насколько я прост?
   – Так ты меня не любишь? – в отчаянии спросила Жанна.
   – Ты огонь, а я вода… – пробормотал Пересветов. – Если сюда кто-то войдет, будет нехорошо. Нина не простит меня. А я очень не хочу ее терять.
   – Но ты не сказал…
   В коридоре послышались чьи-то шаги.
   – «Сердце красавицы склонно к измене…» – зычно запел Айхенбаум.
   – Юра, ты не сказал!
   Пересветов посмотрел ей в глаза и ответил просто:
   – Я не люблю тебя.
 
   …Полина, скинув туфли, под музыку плясала на столе и то ли плакала, то ли смеялась. Гурьев вздыхал, со страхом глядя на нее, а все остальные шумно обсуждали что-то в стороне, то и дело заливаясь хохотом.
   – Жанна! Ты где была, Жанна?..
   – …а крокодил Гена и говорит…
   – …нет, вы не представляете, что мне она на это ответила…
   – Жанна, присоединяйся!
   Не обращая ни на кого внимания, Жанна стащила Полину со стола. Полина икала и пыталась отбиваться.
   – Ты в курсе, который час? – строго спросила Жанна.
   – По… последний час! – Полина рыдала и смеялась одновременно.
   – Я так думаю, что тебя дома заждались, – напомнила Жанна – в некоторых случаях церемонии были ни к чему.
   – Жанночка, ты не понимаешь… – Полина повисла у нее на шее, обливаясь слезами. – Это не жизнь, это ад! Я сама знаю, что мне надо бежать домой, но не могу… Я обещала Владику, что буду до шести. Он мне голову оторвет! К девяти придут гости, и мне надо… Господи, я отключила сотовый, отключила городской! Владик наверняка мне звонит…
   У Полины была самая настоящая истерика.
   Жанна потащила ее в туалетную комнату, умыла.
   – Сейчас вызову такси, и ты поедешь домой, – холодно сказала она. – А я позвоню твоему Владику и скажу, что Платоша загрузил нас всех срочной работой, никого не отпускал. Вот лекарство – говорят, помогает в таких случаях…
   – Что это? – с ужасом спросила Полина, с трудом фокусируя свой взгляд на стакане, в котором кружилась шипучая таблетка.
   – Это от алкогольного опьянения… Да держись же на ногах, горе ты мое!
   Скоро приехало такси, и Жанна поручила Гурьеву проводить до него Полину. В Жанне кипела холодная ярость.
   – Яша, пока…
   – Ты куда? – побежал за ней Сидоров.
   – Домой, куда же еще!
   Она не могла больше здесь оставаться, не могла видеть Юру Пересветова. Жанна себя ненавидела.
   Селена Леонардовна, хохоча, танцевала с пунцовым Барбарисычем.
   Зина Рутковская смотрела на танцующих из-за очков широко открытыми, неподвижными глазами. В руках у нее была вилка, а на вилку насажена шпротина, с хвоста которой капало золотистое масло – прямо Зине на колени.
   – Поехали со мной! – предложил Сидоров.
   – Куда?
   – На дачу. Только ты и я. К черту Русика…
   Был великий соблазн согласиться.
   – Нет, – наконец сказала Жанна. – Ко мне мама должна приехать. Мама – это святое.
   – А-а… – с разочарованием протянул Сидоров.
 
   Никакой мамы, конечно, не было.
   Ксении Дробышевой было жаль тратить роскошную праздничную ночь на визиты к родственникам. С двенадцати до половины второго она должна была петь в каком-то модном заведении (за это очень хорошо платили), а потом собиралась до утра веселиться в нем же, в компании звезд эстрады и прочих знаменитостей. Об этом Дробышева сообщила дочери за несколько дней до Нового года. Мать обещала Жанне, что непременно приедет к ней как-нибудь после.
   – …Нет, не первого – первого я буду отсыпаться, разумеется, а второго. Да, именно так – второго января.
   – А стоит ли? – вздохнула Жанна, поскольку визиты матери больше напоминали инспекцию налоговой полиции.
   – Что значит – «стоит ли»?! – возмутилась Ксения Викторовна. – Мы же не чужие, в конце-то концов… И потом, мне интересно, что ты сделала с квартирой. Кстати, я приеду не одна.
   – То есть?
   – Сэм хочет на тебя посмотреть. Я тебе не говорила, что мы с ним собираемся официально расписаться? Ну, так вот, ты должна познакомиться со своим будущим отчимом!..
   Таким образом, Жанна обманула своего друга Сидорова. В эту новогоднюю ночь она никого не ждала.
   Даже больше того – она не хотела никого видеть, исполнившись ненависти к себе. Так унизиться! Так унизиться перед каким-то жалким сисадмином, неряшливым, никчемным человечком, застрявшим где-то в виртуальной реальности и не способным оценить ее любовь…
   «Он еще пожалеет! Его бог накажет… Унылой, тоскливой, скучной жизнью! О, он поймет, что потерял…»
   Примчавшись домой, Жанна включила телевизор на полную громкость, налила себе шампанского, сразу же выпила полбутылки.
   На экране мелькали веселые лица, Ксения Дробышева пела «Валенки» – шел «Голубой огонек». «А, ну да, это же в записи…» – сообразила Жанна.
   Она переключила канал и закурила, пуская дым в потолок.
   Зазвонил телефон – Жанна выдернула шнур из розетки. Потом отключила и сотовый. Она не хотела ни с кем говорить – в памяти стояло лицо Юры, когда тот произносил сакраментальную фразу: «Я тебя не люблю».
   Я тебя не люблю…
   – Умереть, что ли? – засмеялась Жанна и принялась допивать шампанское прямо из горлышка. Разумеется, все вылила на себя.
   Переоделась в золотисто-розовое, с рюшами и оборочками платье, накрасила губы яркой помадой…
   За окнами шел снег, то и дело вспыхивали разноцветные огоньки петард. Прошлась с сигаретой по комнатам, ничего интересного не обнаружила. «Нет, я так с ума сойду!»
   Решение пришло неожиданно…
 
   Иногда, очень редко – жизнь вдруг начинает напоминать сон, в котором сбываются все мечты. Самые дерзкие, самые невероятные желания обрастают плотью, обретают зримые контуры – и тогда держись, не теряйся, успей схватить мечту за хвост…
   В эту ночь Марат никого не ждал, он даже не надеялся, что Жанна о нем вспомнит, – такие девушки, как она, в новогоднюю ночь не остаются одни.
   Можно было даже попытаться представить, как Жанна проводит это время – в веселой компании, среди каких-нибудь знаменитостей… да, а что, ведь ее мать – сама Ксения Дробышева! В красивом месте, среди невообразимых интерьеров, попивая баснословно дорогое французское шампанское, закусывая устрицами, каперсами и артишоками… На большее воображения Марата не хватало, а то, что из себя представляют каперсы и артишоки, он представлял весьма смутно.
   В половине двенадцатого в дверь позвонили. Он заглянул в «глазок», и вдруг мучительно сжалось сердце…
   – Жанна?.. – тут же распахнул он дверь.
   – Не помешаю? – засмеялась она. В фантастически красивом платье, блестящих босоножках, завитки золотистых волос у щек… Марат даже сощурился, словно нечаянно взглянул на солнце.
   – Что ты… нет, конечно! – Он пропустил ее. – Я… я просто не ожидал.
   – Ты один? – Жанна прошла в комнату, огляделась.
   – Да.
   – У тебя мило. Все так просто… – она села на узкую кушетку, застеленную клетчатым одеялом.
   «Просто…» – усмехнулся он. Его простота – это бедность. Стол, стул, узкая кушетка, телевизор на полу, занавеска на окне из марли…
   – Я бы тоже хотела так жить.
   – Ты шутишь?
   – Нет, правда. – Жанна посмотрела ему в глаза. И Марат увидел – она не придумывает. – С тобой можно немного посидеть? А то одной так скучно…
   – Одной? – удивленно переспросил он.
   – Ну да… Я, наверное, единственный человек в Москве, который решил не отмечать Новый год.
   – А я – второй человек, – тихо произнес он. – Но раз мы вместе… Хочешь чего-нибудь?
   – Да! – обрадовалась она.
   Он принес шампанского, миску с мандаринами, поставил в центре стола еловую ветку в бутылке из-под газировки.
   – Как здорово! Маратик, честное слово – у тебя так хорошо!
   – Я не знаю, понравится ли тебе… – с сомнением пробормотал он, разливая шампанское в обычные стаканы. – Это обычное, «Советское»… Полусладкое.
   – А почему мне может не понравиться?.. – бурно возмутилась Жанна.
   Марат пожал плечами, протянул ей полный стакан, сел рядом.
   – За наступающий… – Они чокнулись. – Я тут думал о тебе недавно.
   – И что?
   – Ну, как ты проводишь время… В каком-нибудь красивом месте, среди известных людей… Пьешь французское шампанское, а не эту газировку.
   Жанна так засмеялась, что Марат уже был готов обидеться.
   – Маратик, милый… О, если б ты знал! – В ее голосе было столько едкой горечи – он тут же забыл о своем намерении. – Я так далека от всего этого… И потом, взять то же французское шампанское – оно, хоть и считается настоящим, мне совсем не нравится. Может быть, я чего-то не понимаю, но, по-моему, оно – страшная кислятина… Я вообще не люблю сухих вин, пусть они трижды считаются натуральными и правильными! А насчет моей мамы… Нет, лучше не будем об этом! – Жанна махнула рукой.
   Марат с изумлением глядел на нее.
   – Ты любишь зиму, Марат? – Она решила сменить тему.
   – Да, наверное… – пожал он плечами. На самом деле ему было все равно – лето, зима ли… Если она будет рядом, то все остальное не имеет никакого значения.
   – Я тоже люблю. Ранние сумерки, фиолетовое вечернее небо, желтые окна… Снег. Иногда Москва просто тонет в снегу, и это так здорово! Помню, в прошлом году я едва откопала свою машину – такой накануне был снегопад… Эти елки искусственные в витринах! Кафе, магазинчики, ресторанчики, галереи… Все в огнях, в гирляндах, все так манит! Кажется, зайдешь куда-нибудь – а там тебя ждет что-то необыкновенное, интересное… то ли встреча какая-то особенная, то ли особенное событие, о котором не забыть до конца жизни. Идешь на концерт, потом до утра гуляешь в клубе. А подарки? Эти милые безделушки, без которых не обойдется ни один современный человек, – телефончики, карманные компьютеры, которые могут поместиться на ладошке, цифровые камеры, еще бог знает что… И кажется – какая прелесть эти умные игрушки, уж с ними-то жизнь точно станет счастливей и ярче!
   Марат завороженно слушал ее. Половина из вещей, о которых она сейчас говорила, в силу обыкновенной бедности была недоступна для него, но какое это имело значение?.. Он слушал болтовню Жанны словно песню или сказку. Ну да, именно сказку, рассказываемую в Сочельник!..
   – Помню, на день рождения Сидоров с Айхенбаумом подарили мне крошечный плеер – вот такой, ей-богу! – Она показала размеры. – Ну и что толку?.. Теперь, говорят, есть модели еще меньше, вообще с мизинец! И вот бродишь, бродишь по магазинам, ищешь подарки – для других, для себя, выбрасываешь кучу денег, убиваешь целые вечера на посиделки в этих кафе и клубах… Москва, зима, ожидание чуда! И что?
   – Что?.. – переспросил Марат, раздумывая, стоит ли ему спросить о том, кто такие эти Сидоров с Айхенбаумом.
   – Да ничего! – закричала Жанна уже совершенно другим голосом – сердито и с досадой. – Ни-че-го. Пустота! Любишь того, кто тебя не любит, а тебя любит тот, кто тебе и задаром не нужен… К чему этот снег, эти фиолетовые сумерки, эти огни?!.
   – Я не знаю, – честно ответил Марат.
   – Налей еще… – Жанна протянула ему пустой стакан.
   Марат налил шампанского. Потом снова сел рядом с ней. Жанна положила ему голову на плечо – так просто, словно он был ей родным.
   – Маратик, милый…
   – Что, Жанна? – с трудом произнес он.
   – Ты такой хороший… Нет, даже не так – ты удивительный. Настоящий друг. А лучше всего то, что тебе ничего от меня не надо… Все так надоели! Вот взять, например, Сидорова с Айхенбаумом! Они твердят, что любят меня, просто замучили… Но я на сто процентов уверена, что они и не подумают на мне жениться, если я соглашусь, – с азартом заявила она. – Это страшные люди! Нет ничего хуже этих милых современных плейбоев, этих очаровательных холостяков, которые обещают горы золотые, а на деле боятся пожертвовать и малостью… О, эта их личная свобода, их внутреннее пространство, куда они никого не пустят ни за какие коврижки!
   – Ты хочешь замуж? – спросил Марат.
   – Я? – Жанна задумалась. – Нет, ни за что… За тех, кого знаю, – нет, никогда! Только… – Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. – Вот за тебя бы я вышла. Возьмешь меня замуж – а, Марат?..
   «Возьму, – хотел сказать он. – Да что замуж, я жизнь за тебя отдам!»
   Но от волнения ему перехватило горло, он просто сидел и смотрел на нее неподвижными глазами.
   Мгновение Жанна медлила, потом засмеялась:
   – Господи, Маратик, я пошутила! Все, все, не смотри на меня так! Ты такой честный, добрый… еще согласишься из жалости, а потом будешь всю жизнь со мной мучиться!
   «Никогда, ни одного дня – не буду жалеть! Ни минуты и ни секунды…» – рванулась к ней его душа.
   Но Жанна уже спала на его плече, уронив руки себе на колени.
   Марат засмеялся едва слышно, боясь нарушить ее сон. «Она очень несчастна… И она считает меня единственным своим другом!»
   Он осторожно соскользнул с кушетки, подложил ей под щеку подушку, укрыл одеялом. За окном непрерывно вспыхивали фейерверки – было светло как днем.
   Это был лучший Новый год в его жизни. Счастливейший день…
   Он коснулся губами ее щеки.
   – Спи…
   О чем-то большем он и не мечтал. Он знал, что рано или поздно она сама протянет к нему руки и сама, добровольно, отдаст ему все. Зачем торопиться, зачем нарушать очарование этой ночи, зачем ее слова – «Марат, ты настоящий друг!» – превращать в ложь?.. Не стоило уподобляться неизвестным ему, но глубоко неприятным Сидорову с Айхенбаумом – Марат это мгновенно понял. Когда она проснется, то будет ему благодарна еще больше.
   – Я тебя люблю, – едва слышно произнес он, поправляя прядь ее волос. Увидел ее ухо – маленькое, аккуратное. Золотая сережка с темно-желтым камешком…
   Он сидел рядом с ней и вдруг вспомнил свое прошлое – скучное, несчастливое. Жизнь в ожидании чуда – как сказала бы она.
   …Его мать тоже провела жизнь в ожидании чего-то такого особенного и приятного, что так и не произошло. Она была ученой дамой, знатоком французской истории восемнадцатого века, ее уделом были монографии, научные семинары и священная пыль библиотек. Почти до сорока лет она жила надеждой встретить своего героя (вероятно, в мечтах ей являлся кто-то вроде Короля-Солнце, Робеспьера или, на худой конец, Камилла Демулена). Но нынешнее время оскудело, рождая среднестатистических мужчин, и потому ей пришлось ограничиться неким старшим научным сотрудником. Они расстались очень быстро, еще до рождения их общего ребенка. Ученая дама, страшно разочарованная, решила больше героев не искать и посвятить себя только работе. Она мечтала о девочке. О единомышленнице и помощнице. Но на свет появился Марат…
   Это было новое разочарование!
   Конечно, она вырастила его, воспитала, была строгой, внимательной и справедливой, какой и должна быть настоящая мать, но ни на минуту не забывала о том, сколь жестоко обманула ее судьба.
   Ей снились сны – что у нее родился не Марат, а хорошенькая веселая девочка, которой надо заплетать косы и покупать кружевные платьица. Водить за ручку в детский сад и ласкать без меры. Ученая дама была уверена, что только девочек можно ласкать без меры, а с мальчиками надо быть сдержанной, ведь они – будущие мужчины. Она рассказывала об этих снах Марату. Не потому, что хотела сделать ему больно, а потому, что ей надо было хоть с кем-то поделиться своими несбывшимися мечтами.
   На улице она провожала взглядами матерей со своими дочерьми, и у нее вырывалась что-то вроде: «Ах, хотела бы я быть на их месте!»
   Позже, в школе, если учителя за что-то жаловались на Марата, она не раз замечала: «С девочкой таких проблем не было бы».
   Их было много, этих поводов для сожаления – вроде бы мелких, незначительных, но тем не менее ощутимых, остающихся навсегда в памяти.
   «Зачем тебе какая-то девочка? Я лучше. Я гораздо лучше!» – в детстве говорил он ей. Потом – перестал, когда понял, что это бесполезно.
   А сам он девчонок недолюбливал. Они были соперницами – теми, кто отнимал у него любовь матери. Он видел в них множество недостатков, замечал все дурное… Они лживы, хвастливы и лицемерны. Притворщицы и плаксы. Они любят только тряпки и предают друг друга. Им нельзя верить. Они насмешливы и злобны – как уродливые горгульи на карнизе собора Парижской Богоматери (видел картинку в одной из материных книг). Форма без содержания.
   Шлюшки. «Ты бы наплакалась с дочерью! – однажды, уже в юности, заявил он матери. – Посмотри, какие они! Ну посмотри! А как они ведут себя со своими матерями… Если бы у тебя была дочь, она бы давным-давно бросила тебя, она убежала бы за первыми попавшимися штанами! Они – чудовища, и странно, что ты этого не замечаешь…»
   «Я бы смогла воспитать свою дочь порядочной, я бы научила ее быть благодарной, – легко возражала мать. – Все те примеры, что ты мне приводишь, – это из жизни людей необразованных и равнодушных, которые ничего не понимают в педагогике».
   Она и умерла, продолжая сожалеть, что у нее нет дочери, хотя Марат ухаживал несколько лет за пожилой, очень больной женщиной лучше всякой сиделки. Он так и не дождался от нее этих слов – «нет, все-таки хорошо, что у меня есть ты!».
   Словом, его мечты о чуде тоже не оправдались.
   Женщин у него практически не было – так, случайные романы, недолгие и необременительные. Высшее образование он так и не получил – во-первых, не видел смысла, а во-вторых, в те самые годы, когда полагалось учиться, было некогда, ухаживал за больной матерью.
   Единственным исключением была Жанна. Только она примиряла его с жизнью, ее одну считал настоящей и даже иногда допускал мысль о том, что, возможно, его мать мечтала именно о такой дочери.
   Тогда, в далеком детстве, Жанна мелькнула золотым лучиком – существо без недостатков, и с годами образ ее становился все более идеальным.
 
   Жанна открыла глаза на рассвете и не сразу поняла, где находится.
   Потом вспомнила – нет, не то, что она у своего соседа и что оконфузилась, заснув в чужой квартире. Она вспомнила о том, как Юра Пересветов произносил ту самую сакраментальную фразу…
   «Не любит! Он меня не любит!»
   Жанна заплакала. Потом засмеялась. Потом опять заплакала… Ведь она так надеялась, что на следующий день ее горе станет меньше.
   Не стало.
   – Марат! – позвала она. – Марат, ты где? – закричала Жанна и попыталась встать, путаясь ногами в одеяле.
   Он прибежал через мгновение – темные глаза глядели встревоженно.
   – Я здесь… Кофе хочешь?
   – Марат, что вчера было? – с раздражением и тоской спросила Жанна, отбросив наконец от себя одеяло.
   – В каком смысле?
   – В том самом… – Щеки у нее слегка покраснели, взгляд метался по комнате.
   – Ничего не было, – пожал он плечами. – Ты выпила шампанского и заснула. А я спал на кухне. Я говорю – кофе хочешь?..
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента