Владимир Кузьмин
Конверт из Шанхая

Пролог

   Посетителя, выходящего от управляющего, секретарь встретил широкой улыбкой. Улыбка эта была куда более искренней, чем та, которой тот же самый человек удостоился по приходе в банк. До конца рабочего времени оставалось всего ничего, а тут посетитель! Но пробыл он лишь несколько минут, чем и обрадовал секретаря, которому больше всего на свете хотелось выбраться из духоты помещения на улицу и выпить где-нибудь ледяного квасу или китайского холодного чая. Квас, конечно, был более желательным. Потому как за годы службы в этих краях все китайское успело приесться и надоесть хуже горькой редьки. Хотя редька здесь как раз сладкая, так что горькой редьке он, скорее всего, и обрадовался бы.
   Уходящий распрощался по-французски, секретарь вежливо ответил также на французском. Посмотрел вслед и подумал:
   «Экая жизнь несуразная! Банк вроде бы как в Китае, но русский. О посетителях порой и совсем не поймешь, кто они есть такие. Вот этот, для примера взять, одет на европейский манер, лицом… скорее всего, полукровок, есть в его лице и восточное, и европейское. Изъясняется по-французски. Пойми, кто таков?»
   Его размышления, сопряженные с наблюдением за мухой, ползающей по стене, прервал новый посетитель. Секретарь подавил вздох разочарования – стрелка часов как раз пересекла черту конца рабочего дня, но этот клиент банка был ему знаком, о его приходе было известно, да к тому же сказано, что зайдет тот неофициально, и, стало быть, задержкой на службе этот визит не обернется – и вполне весело обратился к визитеру:
   – День добрый, Михаил Наумович! Начальство только вас и поджидает, извольте пройти в кабинет. Эх, как я вам завидую, вы уж через три дня дома будете.
   – Буду. Но завидовать – грешно! – отшутился визитер и вошел в кабинет управляющего Шанхайским отделением Русско-китайского банка.
   Через секунду в приемную выглянул управляющий:
   – Виктор Сергеевич, вы уж идите домой, мне в вас сегодня нужды не будет, а я вас и так постоянно задерживаю.
   – Да мы что? Если надо… Но если можно идти, так я пойду? До свидания.
 
   Вернувшись в кабинет, управляющий не стал садиться к своему столу, но не стал и присаживаться рядом с посетителем, которого усадил за небольшой чайный столик. Он шагнул к окну, выходящему на улицу. Там было не слишком многолюдно, напротив, у входа в китайский трактир курили двое мужчин. За углом стояла, кого-то поджидая, коляска, запряженная низкорослой лошадкой. Еще одна, та, на которой приехал его гость, стояла у входа в банк. Время от времени проходили мимо окон случайные прохожие.
   – Михаил Наумович, вы уж меня извините, – сказал управляющий, задернув занавеску и обернувшись к гостю. – Хотел вас проводить, но не сложилось, вот и попросил вас заглянуть.
   – Да что в том такого, чтобы извиняться, – остановил его Михаил Наумович. – Мне вот до поезда особо и делать нечего, так что вашу просьбу я исполняю с удовольствием.
   – Тогда, может, чаю? Или чего покрепче?
   – Так и то, и другое можно, – засмеялся гость, расстегивая свой пиджак.
   Пузатый тульский самовар стоял горячим, и хозяин ловко принялся заваривать напиток, не вполне по-русски, но и не в точности на китайский манер.
   – Вот ведь как ни поверни, но чай уже по своему названию вещь китайская, а как в России прижился! Пока заваривается, я вам подарки передам. Вот обещанное, тот самый чай с жасмином, что вам так понравился. А это и вовсе сюрпризом будет, такого вы еще не пробовали, такой сорт и здесь немалая редкость.
   Жестяные коробки, ярко раскрашенные китайскими сюжетами и иероглифами, были вместительны, на фунт[1] с лишком чайного листа. Принял их гость без отнекиваний и с большим удовольствием.
   Мужчины посидели, разговаривая о пустяках, выпили по чашке чая и по рюмке «чего погорячее», и гость стал прощаться:
   – Не обессудьте, пора. Не хотелось бы опоздать.
   – Счастливого вам пути. Надеюсь, ненадолго расстаемся? Когда к нам опять?
   – Месяца через два, а то и раньше.
   – Вот и замечательно, стану вас ждать.
   Управляющий проводил гостя до порога, тот, прижимая к животу дареные коробки, сел в ожидавшую его коляску, приподнял на прощание шляпу и уехал. Хозяин же вернулся в свой кабинет и вновь выглянул в окно. На этот раз осторожно, чуть сдвинув штору. Дорога к вокзалу вела прямо от банка, и коляску с гостем видно было долго. Наконец она скрылась за поворотом, и управляющий, с облегчением выдохнув, сел за стол и принялся убирать бумаги.
   Дверь открылась без стука, и в кабинет вошли трое мужчин.
   – Добрый день, господа, – приветствовал их хозяин. – Рад вас видеть, но рабочий день уже окончен, приходите завтра.
   – Мы у вас много времени не займем, – сказал, снимая шляпу, мужчина, что и выглядел старше, и вел себя с остальными как старший. – Вы, господин Поляков, отдайте нам ту вещицу, что вам сорок минут назад передали, и мы с благодарностью вас покинем.
   – Не понимаю вас, – ответил управляющий, – о чем вы речь ведете? Мне сегодня ничего не передавали, а если бы передали, то вряд ли бы я вам это просто так отдал.
   Он невозмутимо взял со стола папку и засунул ее в ящик. Но ящик задвигать не стал.
   Мужчины переглянулись и достали револьверы.
   – Ай-ай-ай, господа! – пожурил их господин Поляков. – Так вы грабители! Но все дело в том, что здесь, в этих помещениях, нет ничего ценного. Все деньги, бумаги и иные ценности хранятся в другом месте. Давайте уладим это досадное недоразумение вот как – я не стану чинить никаких препятствий вашему уходу, да и в полицию заявлять не стану. Годится?
   – Господин Поляков, при всем к вам уважении, вынужден повторить свою просьбу. Нам ваших денег не нужно, нам только та вещь, что недавно сюда принесена была, и нужна.
   – Косарь! Я не понял, с чего нам вдруг деньги не нужны стали? – спросил один из бандитов. – И сдается мне, что этот ветошный правду говорит и денег тут нет. Так какого черта…
   – Заткнись! – оборвал его главарь. – Не твоего это ума дело, Рваный.
   Причина такой клички была ясно видна на лице разбойника в виде порванной некогда и неправильно сросшейся губы. Слова старшего Рваному очень не понравились, но он умолк.
   – Вот ведь как нехорошо! – засмеялся хозяин кабинета. – Вы и товарищей своих в заблуждение ввели. Это же они тут вокруг да около столько дней ошивались? Думали, раз банк, так тут денег невпроворот! А вы их обманывали!
   Главарь приблизился к столу вплотную, но заговорил так же спокойно, как и прежде:
   – Перед товарищами я сам ответ держать стану. А коли вы отдадите мне то, что я у вас прошу, так нам и банков грабить не нужно станет. Нам за эту вещь такая награда обещана, что мы за нее вас зубками загрызем, господин Поляков. В четвертый раз я уж просить не стану, так что думайте быстрее.
   – Я вам тоже в последний раз говорю: убирайтесь или я позову помощь.
   На самом деле он звал помощь уже давно, но, сколько ни нажимал на кнопку электрического звонка, результата это не давало.
   – Если вы на своего китайца рассчитываете, то напрасно. Мы уж приняли меры, – засмеялся тот, кого называли Косарь. – Рваный, господин банкир упирается! Попробуй сделать его поразговорчивее.
   Рваный, криво усмехаясь, убрал за пояс револьвер и извлек на свет изрядного размера ножичек. Но шагнуть к столу не успел, потому что господин Поляков выхватил из открытого ящика стола свой револьвер и сделал несколько выстрелов. Косарь, стоявший в полушаге от него, был убит наповал, Рваному повезло чуть больше, но раны он все равно получил серьезные и задержался на этом свете ненадолго. А вот закрытый телом Косаря третий, безымянный бандит, прежде чем получить свою пулю чуть выше пряжки ремня, успел дважды выстрелить и сам. Господин Поляков с простреленной головой рухнул на стол, а бандит стал оседать на пол, держась руками за живот.
   Как раз в этот миг в комнату вошел слуга-китаец и молча ударил меткого стрелка ножом. Рваный бросил на него изумленный взгляд и закрыл глаза. Навсегда. Китаец деловито выдвинул каждый из ящиков стола, достал из кармана управляющего ключи и открыл сейф. Сейф он осмотрел бегло, закрыл и положил ключи на место. С видимой неспешностью обыскал кабинет, даже в самовар под крышку глянул. И спокойно удалился. Полиция прибыла заметно позже его ухода.

1

   Хрм… хрм… хрм…
   Это под моими подошвами похрустывают на досках перрона скорлупки кедровых орехов. И сзади слышно почти такое же в точности похрустывание:
   Хрм… хрм… хрм…
   Только ритм чуть-чуть побыстрее.
   Я останавливаюсь, хруст позади умолкает. Начинаю шагать – снова возникает. Наконец игра мне надоедает, и я резко поворачиваюсь. Мальчишка лет двенадцати пытается принять независимый вид, мол, ни при чем я здесь, господа. Но выходит у него плохо.
   – Будешь за мной ходить, жандарму пожалуюсь!
   – Не надо, барышня, жандарму! – испуганно восклицает малец.
   Жандарм[2] в мундире с расстегнутым воротничком вышагивает совсем неподалеку. Но у него под ногами получается не хрм-хрм, а куда весомее – хрррм, хрррм. Нога у него больше моей намного, вот и опускается она с пятки на носок дольше и весомее.
   – Боишься жандармов?
   – Никак нет, не боюсь. Чего мне их бояться?
   – А чего тогда испугался?
   – Тятьки боюсь. Он мне потом не дозволит по перрону гулять.
   – А кто же твой отец?
   – Так энтот жандарм и есть мой тятя.
   Мне становится смешно, и я продолжаю свой путь, уже не обращая внимания на мальчишку. Тем более что тот перестал подстраиваться под мои шаги и уже нашел себе новое развлечение: принялся носком обувки сталкивать в щель все те же ореховые скорлупки.
   Этой скорлупой перрон усыпан почти сплошным ковром. Даром что к нашему приезду доски перрона были тщательно выметены, так прогуливающаяся публика за какой-то час с небольшим успела сплошь усыпать его. Станционный перрон, как я успела понять, был здесь, на станции Тайга, чем-то вроде набережной или парковой аллеи. Сюда приходили прогуляться, встретиться со знакомыми, услышать свежие новости и просто посплетничать. Дам, в большинстве своем вооруженных разнообразными раскрытыми зонтами, в которых не было ни малейшей надобности, потому что солнце еще не было жарким, а дождя и вовсе не предвиделось, было много больше, чем кавалеров. И те, и другие, не переставая, грызли орехи, бросая скорлупу под ноги. Окурок папиросы или, скажем, клочок бумаги аккуратно бросали в специальные урны для мусора, а скорлупу прямо под ноги. Видимо, она мусором не считалась, а может, всем нравился хруст из-под ног.
   Самый большой приток публики наблюдался к прибытию поездов. А самое-самое большое скопление народу происходило перед прибытием Транссибирского экспресса[3]. Похоже, что пропустить это, пусть не каждодневное, но и не столь редкое событие почиталось за моветон[4]. До прибытия скорого сибирского поезда оставалось немногим более получаса, и на перроне становилось тесно. Но и веселее. Оттого что на людей всегда смотреть интереснее, чем на пустое место. Тем более что перрон и окрестности станции я уже изучила самым подробным образом.
   Новенькое здание вокзала из кирпича построено впритык к старому деревянному. В деревянном здании ведется ремонт, так что в него мне заглянуть не удалось. В новом же вокзале просторно, имеется зал со скамьями для пассажиров, ожидающих поезда, просторный буфет, не уступающий иным ресторанам, даже книжный киоск. Его содержание я уже просмотрела самым внимательным образом и жутко разочаровалась. В буфете тоже побывала, но в отличие от всей нашей немаленькой компании, заказавшей себе более или менее плотный завтрак, ограничилась тем, что выпила чашку чаю и съела бутерброд. Сидеть там просто так мне не хотелось, в результате чего я оказалась в одиночестве на перроне и уж в который раз прошла его из одного конца в другой и обратно.
   Шестьдесят саженей[5] от края до края. Или двести восемьдесят моих шагов. Если от выхода из вокзала пойти влево, то почти в самом конце лежит под присмотром станционного служащего внушительная гора багажа. Почти целиком эта гора принадлежит нашей труппе и состоит из кофров, тюков, чемоданов и нескольких картин в рамах. Картины эти были написаны в Томске местным художником для спектакля «Школа злословия», и из-за них произошел забавный казус: один из портретов изображал нашего антрепренера господина Корсакова, но изображение это было больше похоже на шарж или карикатуру, чем на портрет. Александр Александрович поначалу никак не хотел, чтобы этот портрет оказался на сцене перед публикой, но его уговорили, объяснив, что это может создать соответствующий пьесе комический эффект. Кончилось тем, что и сам антрепренер и другие члены труппы, послужившие моделями при написании других портретов, выкупили их на память.
   Среди больших чемоданов, предназначенных к перевозке в багажном вагоне, лежат и наши с дедушкой. Из Москвы мы выезжали с одним, возвращаемся с двумя. При том что часть вещей мы оставили в Томске. Хотя мне было жалко с ними расставаться. Но не везти же в Москву или Петербург, к примеру, валенки, которые так славно выручали меня в сибирскую стужу? Или мою любимую беличью шубку. Я к ней, можно сказать, душой привязалась, но незадолго до отъезда у меня появилась совершенно роскошная шуба из баргузинского соболя, и рядом с ней беличья стала смотреться совсем уж простой вещью. Да и не стала бы я ее носить в столицах[6]. К тому же вещей, которые вряд ли будут надеваться, хватало и помимо шубки и валенок. Да те же эвенкийские костюмы, подаренные нам знакомым эвенкийским шаманом дедушкой Алексеем! Если мы появимся в них на публике, все сочтут это за желание эпатировать общество. Но и оставить такой ценный подарок никак нельзя. Мы вдоволь намучились с укладкой наших вещей и в конце концов решили ограничиться двумя большими чемоданами под багаж и двумя небольшими для дорожных вещей. Все, что не поместилось, было оставлено, отвезено в монастырский приют, передано народному театру или подарено знакомым. Но все равно у нас в последние до отъезда дни появилось множество новых вещей, по большей части подарков, для которых пришлось купить небольшой кофр. Плюс ко всему была еще корзина с провизией, приготовленной нам в дорогу хозяйкой нашей квартиры Марией Степановной и нашей кухаркой Пелагеей. Они, видимо, рассчитывали, что продуктов должно хватить не только на всю дорогу длиной в три с половиной тысячи верст и в целую неделю, но и на всю нашу труппу.
   А еще к одному из больших чемоданов ремнями был приторочен небольшой сверток, завернутый в кусок полотна. Самый последний из полученных нами подарков. Его мне вручили уже на перроне за несколько минут до отправки поезда из Томска. Очень приятный и очень неожиданный подарок от губернского полицейского управления. Да и вручался он необычным образом.
   Сказать, что нашу труппу, уезжавшую скорее ночью, чем утром, пришел провожать весь город, будет преувеличением. Но не слишком большим. К моему разочарованию, среди провожающих не было нескольких людей, которых мне бы очень хотелось видеть, – судебного следователя Дмитрия Сергеевича Аксакова, его помощников Андрея Ивановича и Михаила Аполинарьевича, Ивана Порфирьевича Еренева, товарища прокурора, и, конечно же, нашего полицмейстера[7] Сергея Николаевича.
   Так уж сложились обстоятельства, что мне довелось участвовать не только в работе нашей театральной антрепризы[8], но и в раскрытии двух преступлений. А стало быть, пришлось свести близкое знакомство с полицейскими чинами. Народ в полиции был разный, были среди полицейских грубые и малоприятные люди. Но были и такие, знакомство с которыми было приятным, и расставаться с ними мне не хотелось. Я уж было посчитала, что никто из них не сумел прийти на станцию по причинам служебного характера, как неожиданно на перроне объявился полковой оркестр, а следом все вышеназванные и некоторые неназванные персоны из полицейской управы. Даже следователь Янкель, не слишком меня жаловавший, пришел. Оркестр дружно построился и грянул что-то бравурное. Сергей Николаевич вышел вперед и произнес речь. В этой речи он сказал про меня много хорошего, но сумел и немного поругать за проявленную мной неосмотрительность и за то, что я себя подвергала риску. А закончил он этот хвалебно-воспитательный монолог тем, что управление полиции награждает меня памятным именным оружием как человека, послужившего в немалой степени охране закона и порядка. И вручил мне на бархатной подушке длиннющий кинжал старинной работы.
   – Уж прости нас, дочка, – сказал он мне потихоньку, – до последнего момента дотянули. То не могли выбрать подходящего подарка, то гравер с работой затянул. Сам до сей поры не знаю, прилично ли кинжалы дарить таким юным девушкам, да раз уж порешили все вместе…
   – Настоящая булатная сталь, – выручил сбившегося со слов и нежданно прослезившегося полицмейстера Дмитрий Сергеевич. – Старинная работа. Пусть это оружие служит вам доброй памятью о нас. Или просто украшением. Главное, чтобы вам по прямому назначению его применять не довелось.
   – Позвольте присоединиться к словам Дмитрия Сергеевича, – сказал подошедший ближе, чтобы быть в центре событий, корреспондент газеты «Сибирская жизнь» Григорий Алексеевич Вяткин. – О ваших подвигах писать сущее удовольствие, но я уж лучше наступлю на горло собственной песне, чем пожелаю вам новых авантюр.
   Тут зазвучал колокольчик, извещая о начале посадки, поднялась извечная суета. Дедушка потребовал, чтобы мой кинжал был сдан в багаж, но снимать ремни с чемоданов, искать ключи от замков, открывать, а после закрывать чемодан (очень это непростое дело, в чем мы убедились накануне) было уже некогда. Михаил с Андреем Ивановичем вызвались решить эту проблему самым простым способом. Они завернули мое оружие в тот кусок ткани, в котором его и принесли сюда, подсунули под ремни и тщательно к ним привязали.
   Станционный колокол ударил второй раз. Все устремились по вагонам, а вскоре поезд тронулся и повез нас к станции Тайга, где нам предстояло пересесть на знаменитый Транссибирский экспресс. А на томском перроне осталось множество добрых и симпатичных людей.
   В вагоне, правда, выяснилось, что остались там не все. Иван Порфирьевич, к примеру, отправлялся в Москву, а затем в Петербург вместе с нами и даже в одном вагоне. Так что самое распоследнее прощание с этим городом и его людьми откладывалось еще на неделю.
   Последний месяц, даже немного больше месяца, было временем сплошных проводов и расставаний.
   Сразу после Пасхи завершила свой сезон и переехала в Красноярск цирковая труппа. На прощальном представлении я сыграла в номере, который не так давно появился в труппе не без моего участия. После того как публика разошлась, прямо на арене устроили веселый капустник. Но все равно было грустно. Дмитрий Антонович, видимо, желая меня подбодрить, несколько раз проверил, насколько хорошо я обучилась у него некоторым несложным фокусам. Потом мы с Тоней Ланцетти прокатились несколько кругов по арене на ее лошади. Потом устроили показательный поединок между чемпионом Африканского континента и острова Мадагаскар, то есть мной, и чемпионами Европы и много еще чего Золотой маской и мистером Дулитлом, то есть с борцами Афанасием и Иваном[9]. Потом… потом было утро и тот самый перрон, с которого в скором уже времени предстояло уезжать и нам самим.
   Весь май мы прощались с городом – по просьбам зрителей показывали лучшие за сезон спектакли. А город прощался с нами. Почти после каждого спектакля кто-то устраивал ужин или фуршет, а после самого-самого последнего нашего выступления никто из зала расходиться не стал. Под аплодисменты на сцену выходили со словами благодарности профессора из университета, представители городской управы, купцы и фабриканты. Нередко к словам прилагались подарки. Самый оригинальный и едва ли не самый шикарный был преподнесен управлением сибирскими железными дорогами. Они предоставили всей труппе возможность проехать до Москвы в самом роскошном из поездов, в Сибирском экспрессе. Вагон второго класса должен был ждать нас на станции Тайга, и по данной причине я сейчас мерила шагами перрон этой станции.
 
   Пока я обо всем этом вспоминала, перрон вновь закончился. Я подняла глаза от его досок и посмотрела на желтый вагон[10] на одном из отдаленных станционных путей. Тот самый, в котором нам предстояло путешествовать с «небывалым комфортом». Александр Александрович, узнав, что этот вагон предназначен для труппы, первым делом попытался уговорить станционное начальство разрешить нам сразу же в него и взобраться. Но начальство решительно отказало.
   – «Как же вы будете со своими чемоданами через пути скакать?» – передразнил, жутко шепелявя, это начальство господин Корсаков. – «И потом, это категорически запрещено! Извольте дождаться, пока прибудет ваш состав, пока прицепят вагон, а уж после этого добро пожаловать и счастливого пути». А мы, понимаете ли, должны более четырех часов дожидаться и любоваться на обещанное великолепие издалека! Предлагаю скрасить ожидание посещением буфета. Багаж мы уже пристроили под охрану, а те чемоданы, что будем брать с собой в вагон, пусть носильщики охраняют, им все равно делать до прибытия поезда ровным счетом нечего.
   Вот так и получилось, что одна часть наших вещей была сложена в одном конце перрона, где должен был остановиться багажный вагон, другая – в его противоположном краю, где должен был остановиться, после его подцепления к составу, наш пассажирский вагон.
   Помимо этого яркого желтого вагона, на путях виднелись несколько сцепок из двух-трех грузовых вагонов. Можно еще посмотреть на здание паровозного депо с огромными створками ворот и закопченными сажей стенами над этими воротами, да на разбросанные вдали дома и домишки поселка Тайга. Но все это я уже рассмотрела, равно как и пути по другую сторону вокзала – в этом плане он был очень необычным, пути огибали его здание с двух сторон. Больше глазу зацепиться было не за что.
   Я решила вернуться поближе к центральной части платформы, поближе к прогуливающемуся люду. Все не так одиноко. Впрочем, мое одиночество было скорее прихотью, чем стечением обстоятельств. Сама отказалась от общего застолья, решила побродить и пострадать в одиночестве.
   Я попробовала стряхнуть с себя вновь подкрадывающуюся тоску, подумать о чем-нибудь приятном, что ждет нас в скором времени. Но вместо этого снова обратилась к воспоминаниям о последних днях.
 
   За несколько дней до отъезда приезжал проститься Алексей Тывгунаевич, наш знакомый шаман с дочерью Настей, которую до крещения звали Авуль. Они-то и привезли в подарок целую связку соболей, которых сами и добыли в тайге. Мы с дедушкой от такого дорогого подарка пытались отказаться, но безуспешно. Правда, мы и сами приготовили для них недешевые подарки, из-за которых пришлось немало поломать головы. Вы когда-нибудь пытались сделать подарки таежным охотникам? Такие, чтобы были и полезны, и дороги как память? Вот и нам пришлось нелегко. С дедушкой Алексеем вышло чуть проще, ему мы приглядели прекрасное тульское ружье. Но Насте, тоже прекрасной охотнице, ее отец сам не так давно подарил замечательный карабин, так что для нас этот путь был неподходящим. Мы обошли все магазины, умудрились попутно выбрать подарки для Марии Степановны, Пелагеи, для всех остальных томских знакомых. Для Насти-Авуль ничего долгое время не могли подобрать. Взяли и купили ей граммофон. Кажется, угадали, потому что Авуль радовалась ему как ребенок и сказала, что они с отцом строят для себя новый дом и там музыка будет весьма кстати.
   Была у меня еще одна большая проблема с подарком для Пети. То есть мы купили ему и его отцу самопишущие ручки «Waterman» с золотыми перьями, но мне хотелось еще сделать подарок от себя лично. И на память только обо мне одной. Мысль эта стала просто навязчивой, но ничего разумного в голову не приходило. Я уже стала чувствовать себя тупицей, когда решение было подсказано мне с самой неожиданной стороны.
   Мы с Петей гуляли по Университетской роще, в самом дальнем ее краю, где за строящейся оранжереей ботанического сада были настоящие заросли черемухи. Черемуха отцветала, и порывы прохладного ветра – отчего-то всегда на цветение черемухи становится прохладно – кружили вихри белых лепестков, заставляя вспоминать о зиме.