– И не, папенька.
   – Как же так, – Лупин огляделся по сторонам. Кажется, на них никто и глазом не повел. – Мы можем бежать. Когда стемнеет, – глянул на Каму. День умирал, рождалось уже на горизонте вечернее зарево. Земля становилась мягче, заливала ее солнечная лава, как в первый день творения, когда Господь играл своим созданием – солнцем.
   – Беги, давай, быстрей, – приказал Лупин.
   – Что, папенька?
   – Беги. За ночь мы далеко уйдем… Ермаку дальше в путь надобно, погоню он посылать не станет. Мы сможем сбежать, Марьянушка.
   Марьянка глядела вдаль, на лошадей, на огни лагерных костров. Как же тяжко-то признаться отцу в том, что он напрасно тратил силы, напрасно пытался спасти ее! Как же тяжко достучаться, чтоб постиг человек – есть в мире нечто большее, чем Новое Опочково, и что жизнь может быть исполнена тоски по просторам неизвестного!
   «Мы ведь не деревья, папенька, не цветы, пустившие корни в землю… Мы молоды, а мир так огромен. И Иван Матвеевич тут… Ты его не знаешь, но он спас мне жизнь, а тебе сыном стать сможет…»
   – Я не хочу бежать, папенька, – тихо призналась она, сама ужасаясь собственным словам. – Я должна напоить коней… Да мало ли дел…
   Лупин вытянул шею, словно глухой, словно не расслышал слов дочери.
   – Ты не хочешь… – бесцветно прошептал он.
   – Нет, папенька.
   – Так ты здесь по своей охоте… – это было так немыслимо, что Лупин начал задыхаться.
   – Да, папенька…
   – И ты не хочешь вернуться домой?
   – Не сейчас. Возможно, позже…
   – Марьянушка… – лицо Александра Григорьевича дрожало мелкой дрожью. Слезы безостановочно текли по щекам. Он уже не знал, что можно сказать дочери, что сделать-то. Вцепился в отчаянии в поседевшие волосы. «Она остается у казаков! Моя дочь, та, единственная, что есть у меня, жизнь моя!»
   – Что ж тогда со мной-то станется? – спросил он наконец.
   – Мы обязательно увидимся, папенька.
   – И это все, что ты хочешь сказать мне? Все, что мне от тебя останется? Ждать… ждать дочь. Только ждать, вечно ждать, вернешься ли ты… И это жизнь?
   – А что, разве это жизнь в Новом Опочкове?
   – Да, жизнь!
   – Нет, папенька, – Марьянка зарылась лицом в конскую гриву. Конек стоял тихо, даже шелохнуться боялся, памятник сущий. Только ушами прядал да пофыркивал. – Что мне в Опочкове-то делать? В саду и поле ковыряться, замуж пойти, детей нарожать, у печи стоять, а потом и умереть. Неужто ты мне для этого жизнь дал?
   – Но ведь и маменька твоя так жила, – прошептал Лупин. «Да моя ли это дочь? – с ужасом думал он в этот миг. – Она ли? Как подменили. Нос ее, глаза ее, рот, личико ангельское. Но что за злой дух в нее вселился?! Марьянка, у меня ж сердце разорвется от боли…»
   Лупин всхлипнул жалко, прикрылся рукой суетливо.
   – Маменька? – повторила Марьянка. – И кем была она? Скотиной вьючной на двух ногах. На пашне коняги да быки пахали, а в доме – она. В чем же разница? Думать самой ей не хотелось, то твоим делом считалось, папенька. Я не хочу такой стать.
   – А, ты хочешь, убивая и сжигая все вокруг, с казачьей ватагой по земле носиться? – едва шевеля языком, спросил Лупин. – Моя дочь хочет… – он всплеснул руками, в ужасе глядя на свою ненаглядную дочурку. – Господи, и почему ж мне сил не дадено убить ее прямо сейчас, а потом и на себя руки наложить? Да как с таким дальше жить, а, Господи?!
   – Я не собираюсь никого убивать и жечь все кругом!
   – Но они! – Александр Григорьевич махнул рукой в сторону казачьего лагеря. – Они!
   – А какое мне дело до других-то? Речь идет только обо мне и… Иване Матвеевиче.
   – Об этом казаке! – Лупин даже закашлялся, будто горло свинцом расплавленным залили. – Ты влюбилась в него?
   – Я и не знаю, что такое любовь, – она поправила шапчонку. – Но если это то, что делаю сейчас… тогда да, ты прав, я люблю его.
   – А что ты делаешь?
   – Я делаю из Ивана человека!
   – Из казака?
   – Да!
   – Да простят меня небеса, но у меня больше нет дочери. Казак – и человек? Скорее уж из волка получится охотничью собаку сделать!
   – Точно! – заулыбалась девушка.– Машков упрямый. Каждому дереву время нужно, чтоб вырасти, вот и человеку его дать следует. Но ты не понимаешь меня, папенька.
   – Нет, я действительно не понимаю тебя, Марьянушка, – Лупин отвернулся к реке. Ночь медленно накрывала темным одеялом землю, солнце уже скрылось за окоемом. – Верно, я слишком стар, чтоб понимать-то, – он пожал плечами и дернул головой. Лупину казалось, что он медленно замерзает этим теплым июньским вечером. – И что только с нами станется?!
   – Поезжай домой, папенька. Я вернусь.
   – Когда, доченька?
   – Года через два-три точно вернусь. Я не знаю, сколько ждать придется, пока Машков не переменится. Но я вернусь лишь с ним. Я заберу его с собой из ватаги.
   Александр Григорьевич все кивал головой, как китайский болванчик. «Ну, и кому жалобы нести? – мелькнуло в голове. – Богу? Судьбе? Царю? Почему, мол, всех казаков не перевешает? Я, конечно, тоже хорош гусь – решил тогда с казаками побороться… Сидел бы тихо, глядишь, и была бы Марьянка дома. Что ж теперь-то делать? Может, утопиться?»
   – Ладно, дочушка, – устало проговорил Лупин. – Я не понимаю тебя, но все равно, ступай с Богом.
   – Спасибо, папенька, – ее голос дрожал. – Нельзя мне тебя ни обнять, ни поцеловать… Не сейчас.
   – Конечно. Ты ж казак, чай…
   Она кивнула, отвернулась и, взяв в руки поводья, двинулась к «своим». Лупин долго смотрел вслед дочери. Маленький, тощенький казачок в нелепой шапке на белокурой головенке. Марьяшка…
   – Я с тобой останусь! – выкрикнул Лупин вслед. – Что мне в Новом Опочкове без тебя делать? Ты от меня бежишь, я – за тобой. Твой старый отец останется с тобой, дочушка. Что он без тебя в этом мире? Я тебе еще пригожусь, точно знаю.
   Она промчалась мимо в лагерь. Сидела в седле, как влитая. Лупин гордо подумал: «Моя наука!». А потом поплелся к удмуртам, послушать, о чем те судачат.
   Оказывается, Ермак с ватагой направлялись к Строгановым по наказу государеву.
   Казаки – и по наказу государеву? Чудны дела твои, о, Господи!
   Лупин больше не понимал этого мира. Что-то он упустил, время мимо зазря прокатилось. «А вот дочь поняла: нет больше вросших в свою землю людей. Эх и тяжко привыкать к такому…»
   Он сидел на берегу реки, с горькой на вкус радостью осознавая, что дочь его все вытерпела.
   Из лагеря доносилось заунывное пение ватажных…
 
   Машков сидел у костра рядом с Марьянкой.
   – Сколько тебе годов-то? – внезапно спросила она.
   – Думаю, лет эдак двадцать восемь будет.
   – Экий же ты старый!
   Машков искоса поглядел на нее. «Что-то задумала, – догадался он. – Коли так спрашивает, значит, берегись, Иван».
   – Почему ж это старый? – ворчливо спросил он. Девушка рассмеялась и устроилась у костра поудобнее.
   – Потому, что старый… – хмыкнула она. – Впрочем, чего уж тут волноваться…
   Всю ночь проворочался Машков без сна, думая о том, что Марьяшка выговорила столь легкомысленно и с такой проклятой веселостью. Старый… как заноза в заднице ее слова. Да и эти бессонные ночи… Их было слишком уж много, чтобы порядком вымучить Ивана.
   Даже Ермак заметил неладное. Машков в седле иногда носом клевал, потом вскидывал на атамана одурманенные сном глаза, не понимая, что ему говорят. Загадки, да и только…
   – Ты заболел, – сказал ему как-то раз Ермак, поглядывая на кулем сидевшего в седле товарища. – Животом, что ль, мучаешься, а, братец? Пережрал намедни, да? Или тебе просто бабенки веселой да ладной не хватает? – и Ермак загоготал весело, громко, провоцирующе.
   Машков грустно ухмыльнулся.
   – Баба! – устало пробормотал он. – Эх, Ермак Тимофеевич, Ермак Тимофеевич, и не напоминай ты мне о белом, горячем теле! А то и так плакать хочется!
   – Вот значит как! Ну, так возьми себе какую-нибудь… Деревень по дороге много. Убивать никого не надо, так я приказал! Иначе вздерну! Но с бабенкой в траве поваляться, чего ж нет, дело нормальное. Супротив природы не попрешь…
   – Ладно, лучше не думать! – Иван выпрямился в седле, быстро покосился через плечо, отыскал глазами Марьянку. Ее красная шапчонка словно горела на солнце. У Машкова больно сжалось сердце. «Если до кого-нибудь из этих висельников дойдет, что она – девка…»
   – Борька у меня уже в печенках сидит, – пожаловался Машков. – Зря мы его с собой взяли…
   – Твоя ж идея, Ваня! – Ермак небрежно пожал широкими плечами. – А теперь ты сыт по горло. Бей почаще, такой язык огольцы лучше всего понимают! Думаю, из него выйдет добрый казак!
   – Если б дело было только в битье… – Машков подъехал к Марьянке, вымученно глянул на нее. Она была исполнена радости, глаза блестели задорно.
   – Почему ты так сказала? – спросил он.
   – Как, медведушко?
   Сердце Ивана забилось как сумасшедшее. Впервые она его назвала вот так, и казак не знал, было ли это нежностью или издевкой. Черт бы побрал всех этих баб! Они точно с раздвоенным языком на свет появились!
   – Ну… Что я – старик! В двадцать восемь-то! Да тебя бы за такое в реке утопить мало!
   Она пронзительно рассмеялась, шлепнула конька по бокам и поскакала вперед. Машков поехал следом с самым мрачным видом и расплавляющимся от боли сердцем. «Ну, как же ударить ее, если погладить хочется? Вот ведь беда! Она явно не из тех баб, что позволят избить себя. Да ударь ее, она и прирежет, окажись у нее нож под рукой…»
   Настроение у Ермака было превосходное. Они приближались к строгановским вотчинам. Повсюду виднелись следы твердой да хозяйственной купеческой руки: чистые деревеньки с крепкими палисадами на случай нападения все еще неспокойных вогулов и остяков, возделанные нивы, несколько серебряных рудников, охраняемых строгановскими оружными людьми, нападать на которых не хотелось даже казакам.
   По реке плоские и широкие суденышки везли товар, а шедшие по берегу бурлаки тянули их за прочнейшие канаты.
   – И чего на тебя Иван Матвеевич бранился, а? – спросил Ермак, когда Марьянка подскакала к нему поближе. – Что-то ноет Иван, словно луна с небес рухнуть грозится.
   – Да не знаю я, Ермак Тимофеевич, – смущенно отозвался «Борька», подъезжая поближе. – Странный он вообще…
   – Машков? Это отчего же?
   – А он требует, чтобы я и по ночам никуда от него не отлучался…
   Машков, подъехавший к атаману и все прекрасно слышавший, громко чертыхнулся, сам удивляясь, как это он от ужаса с коня не свалился. «Дьявол, а не баба», – только и подумал он. Ермак обернулся к нему и смерил друга укоризненным взглядом.
   – И впрямь ошалел! – зло произнес атаман. – В ближайшей же деревне возьмешь себе бабу. Я сам прослежу! И Борька пусть посмотрит!
   Машков закатил глаза.
   – Так я и сделаю, – сквозь зубы процедил он Марьянке. – На твоих глазах с самой красивой бабенкой поразвлекаюсь. Как с кобылой обойдусь, а ты смотри! Сказать Ермаку, что я с огольцом переспать собираюсь! Да это унизительнее, чем в штаны от страха наделать. Все, я тебе клянусь, что в ближайшей же деревне…
   – Не клянись, медведушко, – нежно отозвалась Марьянка. – Если ты возьмешь другую, я тут же вернусь в Новое Опочково.
   – Но Ермак приказал! – вне себя от возмущения выкрикнул Машков. Она еще и «медведушком» его окрестила… Да как же тут не отчаяться! – Ермаковы приказы выполнять следует…
   – Вот и думай, как выкручиваться будешь, Иван Матвеевич. Ты у нас старик опытный!
   Марьянка звонко рассмеялась, тряхнула головой и ускакала на лошади. Машков сжал кулаки, сплюнул в сердцах и негромко застонал. «Она меня точно в гроб вгонит, – подумал Иван. – Если так и дальше пойдет, совсем идиотом стану. И это я, правая рук; Ермака! Пресвятые угодники, спасите и сохраните меня от этой бабы!»
 
   Наконец 24 июня 1579 года ватага Ермака добралась до Орельца на Каме, городка, отстроенного Строгановыми. Городка, расположенного в далеких Пермских землях, ставшего к тому времени почти легендой хранилищем неисчислимых богатств.
   О прибытии казачьей ватаги стало известно заранее. Симеон Строганов послал им навстречу посыльных, наряженных в великолепные одежды, дабы – как заявил купец – поприветствовать «будущего освободи теля земель от засилья басурманского».
   Земля, представшая перед ватагой «лыцарей», совершенно не походила на те, что до сих пор встречались диким ермаковым казакам. Строгановский кремль здоровенная каменная крепость, выстроенная на высоком речном берегу, казалась мрачной и неприступной. Кресты на куполах церквей казались из чистого золота. Так сияли, что дух захватывало.
   Город Орелец, выстроенный частью из дерева, частью из камня, с широкими улицами и площадью, мог похвастаться к тому времени двумя церквушками с обилием садов. Сегодня жители высыпали на улицы глядя на ватагу с любопытством и испугом – казачы лихая «слава» долетела уже и до Пермских земель.
   На улицах топталось только мужское население Орельца. Женщины глазели на казаков из окон. Мелькали в щелках закрытых ставен цветастые платочки а то и непокрытые головы.
   – Баб попрятали! – Ермак недобро рассмеялся оборачиваясь к разнаряженным посыльным. Они оглядывали с небольшого холма Орелец, и глухой голос Ермака показался громом среди ясного неба. – Мы вам что, воинство святых скопцов, а? Да у меня под началом пять сотен здоровых мужиков! Мужиков, говорю я вам, а не каких-то там сивых меринов! Каждому из нас баба нужна, должна быть нужна, иначе…
   – Наш господин обо всем уже позаботился. Вам обязательно понравится в Орельце, – успокаивающе произнес один из посыльных. Господином он называл Симеона Строганова. Господином над всеми тамошними жизнями.
   Ермак привстал в стременах, оглядывая кремль и реку, город и затаивших дыхание жителей. Рядом с ним были Машков и Марьянка, за спиной жила, дышала, ворочалась беспокойная, темная сила зверья и людей, казачье «лыцарство». А где-то совсем далеко, ничтожная пылинка на теле земли, пробирался той же дорогой одинокий всадник с всклокоченными седыми волосами, развевавшимися на летнем ветерке, как колосья в поле. Это Александр Григорьевич Лупин скакал вслед за смыслом всей своей жизни…
   – Бабы, жратва, хорошее жилье для моих товарищей и лошадей, кошели с деньгой… я хочу получить все это, иначе мы не въедем в город, а возьмем его штурмом! – закричал Ермак. Казаки восторженно заулюлюкали… крик дикий и древний, и всем показалось, что над городом сгустились тучи. Люди на улицах втягивали головы в плечи и испуганно переглядывались меж собой. Крик сказал более чем достаточно. Разве ж не доносила молва, что казаки делают с людьми?
   – Господин даст вам все, – посыльный тронул коня, но Ермак так и не последовал за ним. Атаман покосился на Машкова.
   С Иваном в последние недели две творилось совсем уж неладное. Конечно же, в присутствии Марьянки он не завалил первую встречную молодку, как приказывал Ермак. На следующий день он обмотал голову каким-то тряпьем и заявил, что конь понес, и он здорово расшибся.
   – Вот ведь какая скотина! – бушевал Машков. – По воздуху, как птица, пролетел! Я и не знал, что меня коняги с себя скинуть…
   Даже Ермак поверил, что раненый казак не заинтересуется разбитными бабенками.
   – Я ничего не забыл, Ваня? У нас еще есть время потребовать чего-то эдакого! Подумай, как следует, братец! Это не нам всемогущий Строганов нужен, а мы ему!
   – Лучше дождаться этой сказочной Мангазеи, – устало отозвался Машков. – Если там золотишко чуть ли не на деревьях растет, то гнать туда лошадей стоило.
   Он старался даже не глядеть в Марьянкину сторону. И чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. У его товарищей седельные сумки битком были набиты деньжищами и награбленными безделицами… Отличная добыча за два месяца пути. У Ермака две сменные лошади шли в обозе с добычей, а уж у попа, божьего вроде человека, вообще разбою поучиться стоило бы! Он раздобыл и иконы, и золотые кресты, и вышитые золотом ризы, и серебряные паникадила, все в «дар» от дорогих товарищей по божьему цеху, к которым он наведался по дороге в Пермь.
   И только у Машкова ветер гулял в карманах, позорище для казака, да и только.
   – Ты больше не разбойничаешь! – заявила ему Марьяна, как только на горизонте появлялась какая-либо беззащитная деревня. – Иначе я вернусь домой.
   – Да валяй! – не выдержал как-то раз Иван. – К черту, исчезни! Да жить-то тогда зачем, если не почистить закрома ротозеям?
   Но когда она среди ночи отправилась за лошадью, он бросился вслед за ней и еле слышно взмолился:
   – Марьянушка, Марьянушка, голубка моя, не губи меня! – и она осталась, а Машков и думать боялся про разбой. Он только смотрел, как лихоимничают другие «лыцари», скрипел зубами с досады, связанный любовью, как цепной пес, который лаять-то лает, а вот укусить никак не может.
   Они пронеслись по Орельцу, мрачно ухмыляясь в ответ на высокомерно-пугливые взгляды горожан да подмигивая подглядывающим в окна бабам. А затем запели, чтобы показать, кто тут настоящая вольница.
   У кремля к ним навстречу выехали два племянника Симеона Строганова, Никита и Максим, на холеных, играющих конях. Не спешиваясь, Ермак обнялся со Строгановыми, троекратно облобызался, сразу поняв, что предстоит им долгие годы дурить друг другу головы.
   – Богатый, мирный край, – весело произнес Ермак. – Такого в Московии и не встретишь.
   – Мы поддерживаем здесь порядок, вот и все, – Максим Строганов пристально поглядывал на ватагу. – Царь дозволил нам вершить здесь суд да дело.
   Ермак Тимофеевич все понял. Это была первая затаенная угроза, первый удар по заду украдкой. Он широко улыбнулся, но темные глаза опасно блеснули. Глаза волка, которому неизвестно сострадание.
   – Мы последовали призыву, выступили за веру христианскую, – заметил атаман. – Господь на небесах наградит нас… и Симеон Строганов.

Глава пятая
У СТРОГАНОВЫХ

   Хозяин пермских земель уже дожидался Ермака и Машкова. В огромных палатах, ни в чем не уступавших по роскоши царевым палатам в Московском Кремле. Стены были обтянуты шелковыми шпалерами, кругом стояли красивые резные лавки, поверх которых были брошены меха чернобурой лисы и связки беличьих шкурок. На каменных полах лежали монгольские ковры, канделябры были из чистого золота, усыпанные драгоценными каменьями.
   Несмотря на летнюю жару, Симеон Строганов кутался в плащ, подбитый куньим мехом. Ему было и слишком жарко, и неудобно, но купец должен же был показать такому дикарю, как Ермак, что не царь в далекой Москве, а Строганов в Орельце на Каме как раз и есть самый могущественный человек на Руси.
   Ермак все прекрасно понимал и, кажется, впервые в своей жизни отвесил кому-то поклон. Просто склонил голову, но и то Машков сдавленно ахнул от изумления.
   – Добро пожаловать, Ермак Тимофеевич, – произнес Симеон Строганов радушно и троекратно облобызал известного висельника и душегуба. Слова елеем текли с языка купца. Кто хочет заполучить Мангазею, не должен обращать внимания на такие мелочи, как понятия чести и совести. – О тебе и братьях твоих позаботятся. Мы тут для вас городок отдельный выстроили, на Каме-реке. Нам ведь вместе по призыву Божьему Мангазею завоевывать предстоит.
   Ермак был доволен. Собственный казачий городок… Сегодня бы сказали, что Строганов построил огромный комплекс казарм, отделенный высоким тыном от Орельца и всего мира. Своего рода гетто.
   – А как там с бабами, купец? – спросил Машков. Марьянки рядом не было, и он чувствовал своей святой обязанностью задать этот вопрос. Ермак благосклонно покосился на него.
   – Будут вам бабы, – усмехнулся Симеон Строганов. – Знаю я, братушки, что воину надобно. Вырос я среди воинов.
   Тем временем казачий духовидец Вакула Васильевич Кулаков навестил своего товарища по цеху и вере в строгановской часовенке. Казаки уже спешились и теперь топтались на огромном дворе кремлевском. Пара дворовых холопок хихикала в отдалении.
   – Мир тебе, – произнес казачий поп, входя в часовню. И замер, восхищенный великолепным иконостасом, золоченым алтарем и камилавком священника. Отец Вакула чуть не плакал от жалости, что здесь дело с «дарами собратьев во Христе» никак не пройдет.
   – Бог с тобой! – отозвался строгановский священник и осенил Вакулу крестным знамением. – Мы для тебя в казачьем городке часовенку-то срубили.
   – Такую же красивую, как эта?
   – Ну, не совсем такую, брат мой.
   – Восплачет Господь наш на небесах от явной несправедливости людской. А ты еще говоришь, что все люди – братья, – казачий поп подошел поближе, примерился и ухватил своего «коллегу» за длинную бороду. – Нельзя попускать подобную несправедливость в мире веры христианской. Пообещай мне иконок парочку, брат мой. Казачьи рыла тоже радуются, на лики святые глядючи…
   Через полчаса сторговались на том, что казачьей часовенке перепадет немножко строгановского блеска.
   В то же самое время Александр Григорьевич Лупин подъезжал к купеческому кремлю, без жалости погоняя свою взмыленную коняжку. Марьянка увидела отца, и ее сердце болезненно сжалось. Она ткнулась лицом в гриву ермаковой лошади, чувствуя, как наворачиваются на глаза слезы. «Бедный милый папенька! Как же хорошо, что ты здесь…»
   С главным конюшенным Лупин сумел договориться. Хотя здесь и не требовалось слуг, в Орельце полно своих мужиков, и чужаков с юга никто не ждет и не жалует.
   – А я коновал знатный, – смело заявил Лупин. – Это у нас от отца к сыну даром великим переходит. Есть у вас тут толковый коновал, а? Как узнать, что у лошадушки с брюхом не так?
   – Так ведь зеленым сгадит! – проворчал конюшенный.
   – Так ведь и клевера пожрамши, отец родной, зеленым сгадит. Нет, в глаза кобыле посмотреть надобно! Я всегда конику в глаза смотрю и тогда уж точно знаю, где болячка засела. Кто так здесь может, а? Такие знания тайные только унаследовать можно!
   – А ну, пошли, балабол! – решился конюшенный. Он подвел Лупина к лошади, понуро стоявшей в стойле и вяло жевавшей клок сена. – Ну, и что с ней? Посмотри-посмотри! Если ответа не дашь, взашей выгоню!
   – А что, коник зеленым гадит? – осторожно уточнил Лупин.
   – Нет! – выкрикнул конюшенный. – Ты в глаза-то ему посмотри-посмотри.
   Лупин подошел поближе. Но вместо того, чтобы заглянуть лошади в глаза, поднял ей хвост повыше и глянул, куда следует.
   – С каких пор там глаза расположены? – ахнул конюшенный и пошел красными пятнами.
   – Так ведь оно всяко бывает, отец ты мой, – Лупин отошел от коня. – Каждое существо живое, что труба с дырьем различным. Это тоже знать надобно! – он обошел вокруг лошади, похлопал по шее. Животина жалобно покосилась на него. – Больна лошадушка-то. У нас болячку эту «большим треском» называют! Сильные ветры коняга пускает?
   – Да, – ответил пораженный конюшенный. – Да еще какие! И тощать вот начала!
   – Эх вы, варвары! – Лупин поцеловал лошадь в лоб. – Если здесь останусь, вылечу.
   Это был просто-таки исторический момент в его жизни. Александра Григорьевича, «знатного коновала», доставили пред светлые очи Никиты Строганова. Лупину отвели каморку рядом с конюшней, дали еду и жалованье – рубль по воскресным дням. А еще он пообещался петь в хоре церковном, голос у Лупина от роду славный был.
   Довольный подвалившим счастьем, Лупин вышел из конюшен. Широкая площадь перед купеческими хоромами уже была пуста, казаки отправились в свой городок. Дворня счищала конские лепешки со двора. В теплом летнем воздухе все еще висела вонь от взмыленных коней и немытых людских тел.
   Юный дворовый мальчишка робко подошел к Лупину и вопросительно уставился на него.
   – Ты, что ль, Александром Григорьевичем будешь? – спросил он наконец.
   – Да, – подивился Лупин. – А откуда меня знаешь?
   – Я и не знаю, мне передать просто велели. От казака, черт бы их всех побрал, лиходеев! – мальчишка разжал кулачок. На грязной ладошке поблескивал золотистый локон.
   Лупин чуть не задохнулся от волнения.
   – Спасибо тебе, – пылко пробормотал он, хватая локон и отворачиваясь. А потом бросился в конюшню, съежился в укромном уголке, где никто не смог бы увидеть его, и прижал золотистую прядку к губам.
   – Марьянушка, – прошептал он. – Ангел мой! Душенька моя!
   Старик плакал, вновь и вновь целуя срезанный локон дочери.
 
   «Казачий городок» оказался селением из деревянных изб, окруженных высоким деревянным частоколом. В нем была пара-другая улиц, широкая площадь, конюшни, часовня – голые деревянные стены, больно ранившие своим неприкаянным видом сердце отца Вакулы. А еще был кабак, в котором с самыми разнесчастными лицами сидели кабатчик со товарищи. Типично строгановская политика: рубли, которые купцы отвешивали наемной ватаге, здесь же и должны остаться.
   Да, а еще был так называемый «веселый дом», большая добротная изба на высоком каменном фундаменте. Жительницы «веселого дома» высыпали сейчас на улицу и приветливо махали платочками. Девки всех мастей, среди которых были и вогулки, и удмуртки.
   – У меня сердце сейчас лопнет, как свиной пузырь! – поэтично воскликнул Машков, только чтоб позлить Марьянку. – Да! Вон какие тут красавицы! Мои бабы!
   – Их слишком мало, – зло пробормотал Ермак. – Сколько их, как думаешь? Ну, сорок пять от силы, не больше же. И что делать пяти сотням казаков с сорока пятью девками? Да парни глотки друг другу перережут, только чтоб разок поразвлечься.
   Он вздернул лошадь на дыбки.