Парни покорно схватили Хасана, подвели к стволу, тому самому, что служил мишенью хриплому, и привязали. Метатель отошел туда, откуда он бросал нож. «Ну, все!» – подумал Хасан из Амузги. Он поднял голову и посмотрел сквозь густую листву на небо, залюбовался пестрокрылой птичкой, сидевшей на ветке…
   – Кончайте, нам пора! – скомандовал старик и отвернулся.
   – А может, напоследок спросить его, вдруг да перед смертью заговорит? Неужели ему так уж надоело жить?.. – шепнул хриплый старику, но тот только рукой махнул.
   Хасан едва успел взглянуть на целившегося. Резким взмахом хриплый бросил нож. «Все, конец. Прощай, мать, прощай, Муумина!» – мелькнуло в голове, и веки невольно закрылись. Хасан услышал удар вонзившегося в дерево металла. «Что это?» Открыл глаза. Трое парней стояли и криво улыбались, а старик медленно шел к нему. Хасан услышал:
   – Как это Али-Шейх может передавать мне привет, если он уже давно распрощался с жизнью?
   – А я от него, оттуда… – вознес руки к небу Хасан из Амузги, и это было близко к истине. Всего минуту назад он и впрямь был «там». «Неужели это еще не конец? Тогда что это? – Хасан тяжело вздохнул: – Видно, надеются многое у меня выпытать».
   – Может, скажешь, что и ключ от рая в твоих руках?
   – Да, если имеется в виду рай на земле.
   Вот-вот прозвучат последние слова: «Тогда я рад приветствовать тебя». Хасан ждал в нетерпении, но старик не произнес их.
   – Хорошо заучил, мерзавец! И не ведает, что пароль давно заменен.
   – Ха-ха-ха! – невольно засмеялся Хасан сын Ибадага из Амузги. – Кем заменен?
   – Мной. И о том, что пароль другой, Али-Шейху известно!
   Серго сын Васила не мог понять, отчего это вдруг пришельцу стало весело.
   – Почтенный Серго сын Васила, а знаешь ли ты, что Али-Шейх и правда ушел из жизни?
   – Что?
   – Вот так-то. Уже три пятницы тому назад умер. Теперь и мне все ясно. Произошло недоразумение.
   Хасан из Амузги вспомнил, как Мустафа говорил, что отец не успел сказать ему перед смертью что-то важное.
   – Да развяжите вы меня! Хватит, и так душу замутили. Я Хасан из Амузги!
   – Развяжите! Хасан из Амузги ты или кто другой, а только несешь чепуху. В прошлую пятницу Али-Шейха видели в полном здравии.
   – Не стану я вам доказывать. С минуты на минуту его сын будет здесь…
   – Мустафа?
   – Да, он самый. А тот, кто сказал вам, что Али-Шейх жив, хотел, видимо…
   – Войти к нам в доверие?..
   – Может быть. Кто это был?
   – Саид Хелли-Пенжи.
   – Что? – удивился Хасан из Амузги.
   – Да, он так назвался.
   Странно, как мог попасть сюда Саид Хелли-Пенжи? Выходит, он следил за ними, когда они с Мууминой отрывали из тайника коран? Но…
   – Этому негодяю вы, конечно, не учинили такой пытки?
   – Нет. Но он ведь и не заикался о пароле…
   – А что ему здесь нужно было?
   – Проездом он. Ехал в Кумтор-Калу, а оттуда, кажется, собирался в Темир-Хан-Шуру.
   – Зачем?
   – Он не сказал, а мы не спрашивали.
   – Тоже, конспираторы… А мне чуть мозги не вышибли. – Он потрогал шишку на голове, рывком подставив ногу, ударом в грудь свалил одного из тех, что помоложе, второго бросил через плечо, а хриплому так вывернул руку, что тот застонал.
   Старик обомлел, не понимая, что вдруг произошло, а сыновья его (да, это были сыновья) уже изготовились броситься на Хасана из Амузги и растоптать…
   – Ну хватит! Теперь мы квиты… – сказал Хасан. Сняв папаху, он показал свою бритую голову, на ней справа красовалась огромная шишка с кровоподтеком. – Убить же могли! Только этого мне и не хватало, чтобы у самой цели умереть, да еще и от своих…
   – Ты тоже бьешь – не гладишь… – сказал хриплый.
   – Кто они? – спросил Хасан, кивнув на парней.
   – Мои сыновья. Четверо их у меня. Одного послал к Али-Шейху сообщить об изменении пароля. Он вот тоже от первой жены, – старик показал на хриплого. – А эти близнецы от второй. Вон и она возвращается. Ходила в Кумтор-Калу чуреки испечь. Идем в дом. Холодный ягурт из погреба да с теплым чуреком – это, брат, райская еда.
   – Что ж, с удовольствием, – согласился Хасан. – Я голоден, как стадо волков…
   А в это время вернулся четвертый сын, гонец к Али-Шейху, и, понятно, сообщил, что Али-Шейх умер и похоронен три пятницы назад, а сакля его на замке. Мустафы, мол, дома нет… Старик после этого и вовсе подобрел. Сыновья не без смущения подошли к Хасану из Амузги, о котором слышали так много восторженных рассказов. Вот ведь при каких странных обстоятельствах довелось встретиться. Хасан с улыбкой протянул им руку. Они поочередно почтительно пожали ее. Ничего, мол, не поделаешь, время такое, не всякому верить можно.
Драгоценный тайник
   Муртуз-Али возвращался к домику в степи с таким воинством, что, будь здесь хоть сотня вооруженных людей, и им бы не устоять. Мустафа сын Али-Шейха, сыновья Абу-Супьяна, комиссар новых талгинских красных отрядов Умар из Адага и их командир – племянник Исмаила Сулейман Талгинский, а с ними еще две сотни конных бойцов. Вот с какой силой возвращался Муртуз-Али на помощь Хасану из Амузги. При этом ему удалось вовремя подоспеть и предупредить жителей Талгинского хутора, чтобы подались в лес, а оттуда пробивались к Агач-аулу. Обманутый и в этих своих надеждах, генерал Хакки-паша отдал приказ сжечь дотла весь хутор. Аскеры «храбро» совершили сей бесжертвенный подвиг в борьбе с незащищаемыми домами и несколькими отбившимися от хозяев собаками. И довольные тем, что на этом месте теперь уже долго не жить человеку, они попробовали было податься вслед за беглецами, но надвинулись сумерки, и генерал, не решившись на ночь глядя забираться в лес, объявил, что он устал, и велел раскинуть шатер…
   Ночь уже украсили гирлянды звезд. Они нависли так низко, что на горизонте словно бы касались земли.
   Остановив на расстоянии конницу, Муртуз-Али выехал с дозорными вперед. Беспокойство в душе у него было немалое. А что, если Хасана уже нет в живых? Тогда ведь наверняка те, кто устроил им эту ловушку, давно скрылись, а может, и у них достаточно силы и они самоуверенно ждут столкновения?..
   Муртуз-Али еще издали увидел в окнах домика тусклый свет, – значит, обитатели его на месте. Подойти или подползти к домику без шума было невозможно – во дворе собака, она затявкает, как только учует чужих. Ну что ж! Тогда надо рисковать и ехать смело. Муртуз-Али подал знак, чтобы конница двинулась за ним, и сам вместе с дозорными подскакал к дому и крикнул:
   – Дом окружен, выходи, кто есть!
   Из дому вышел один Хасан из Амузги.
   – Долго же пришлось ждать от тебя помощи, брат Муртуз-Али. За это время они могли меня семь раз четвертовать.
   – И здесь тебя спасли твои мускулы и кинжал? Не думал я…
   – А что ты думал?
   – Боялся расправятся с тобой эти дьяволы. Где они, что ты с ними сделал?
   – Ничего. Сидят у себя дома.
   – Что?.. – не поверил ушам своим Муртуз-Али. – Так кто же они?
   – Свои люди.
   – Ну я рад, Хасан, рад, что ты живой! – Муртуз-Али обнял его за плечи.
   – Выходите, вы окружены! – весело крикнул Хасан. И из домика выбрались сначала старик, а затем и его сыновья.
   – Ничего не понимаю! – пожал плечами Муртуз-Али.
   – Добро пожаловать в гости, – поклонился ему Серго сын Васила. – Состарились у меня глаза в ожидании друзей.
   – А сын Али-Шейха с тобой? – оглядывая приехавших, спросил Хасан.
   – Не только он. Умар из Адага, Сулейман с отрядами, сыновья Абу-Супьяна… Слышите, кавалькада приближается?..
   – Жарко бы тебе было, Серго сын Васила, если бы ты довел свою игру до конца? – улыбнулся Хасан.
   – А где же я размещу стольких людей? – не ответив Хасану, развел руками хозяин.
   – Не беспокойся, отец, – сказал Муртуз-Али, – турецкие аскеры «поделились» с нами добротными палатками и шатрами.
   – Да и бурка у каждого есть.
   – Ну что ж, это уже лучше! Хорошо, что столько бойцов прибыло. Они здесь будут нужны не на один день… – Старик повернулся к сыновьям: – Ну, сыны мои, режьте последних барашков, попотчуем на радостях гостей добрым шашлыком.
   Скоро степь наполнилась приятным духом шашлычного дымка. И пошли разговоры вокруг десятков костров. Рассказывали о том, как Серго сын Васила принял друзей, о том, что Хасан из Амузги вовсе и не простил Исмаилу, а, напротив, обещал в скором времени прокатить его на самом паршивом ишаке.
   И никто из отрядных бойцов не ведал, что после их отъезда в лесу близ Агач-аула бывший предревкома Хажи-Ахмад, знавший, как погибла его жена, встретился наконец на тропе мести с Исмаилом. Обезумев от гнева, он оседлал Исмаила ослиным седлом, навьючил корзинами с кизяком и, погоняя палкой, водил его по Агач-аулу целый день до самого вечера, а потом их обоих больше никто не видел…
   Но о чем бы ни говорили здесь люди, а у всех на уме было одно: какой такой тайной владеет старый подпольщик, железнодорожник Серго сын Васила, и когда он откроет ее.
   Теперь этот старик, поначалу показавшийся Хасану похожим на хищную птицу, производил совсем другое впечатление. Он уже даже нравился Хасану. Зеркало гнева и ненависти, как видно, криво отражает людей.
   Разговоры у костров затянулись на всю ночь. Почти никто не спал. А на рассвете Серго сын Васила, оставив у двери на страже вооруженных ножами сыновей, подозвал Хасана из Амузги, Муртуза-Али, Умара из Адага и Сулеймана Талгинского и вошел с ними в дом. Засветив лампу, старик велел поднять в одном из углов несколько половиц, затем снять слой глиняного пола. Под глиной оказалась чугунная крышка, закрытая на замок. Серго сын Васила отомкнул замок и осторожно спустился вниз. За ним последовали остальные.
   Тут было чему удивляться. Под маленьким неказистым домишком оказалась огромная кладовая – пещера в несколько рукавов, протянувшихся очень далеко. Эти места, верно, раньше были дном морским, а потом из окаменевших ракушек образовались своды… Но удивительнее всего было то, что скрывалось под этими сводами. Целый арсенал!.. Сотни и сотни аккуратно уложенных, хорошо смазанных винтовок, пулеметы и… патроны. Бессчетное количество патронов! Чудеса!
   Революционные отряды горцев обретали с этим оружием утроенную силу.
   – Откуда все это? – удивился Хасан из Амузги. – Здесь не хватает только бронепоезда.
   – Откуда, говоришь? Нелегко оно нам досталось, – покачал головой Серго сын Васила. – В операции по захвату оружия был смертельно ранен Осман Цудахарский. Оружие мы добыли с того самого поезда. Слыхали, наверное, про двадцать три вагона, что прибыли с юга на станцию Петровск…
   – Как же вы все проделали? Ведь тогда исчез весь поезд! Ни вагонов, ни паровоза не нашли…
   – Да и не могли найти, – с гордостью сказал Сергей Васильевич. – Перебили мы в ту ночь всю охрану поезда – она из юнкеров была, – сели да поехали, а до этого предварительно отвели от Кумтор-Калы ветку за песчаный бархан Сары-Кум. Поезд и проехал по этой ветке до самого тупика. Мы затем путь этот разобрали и сровняли землю.
   – И все за одну ночь?
   – Да. С нами было две сотни бойцов Османа Цудахарского.
   – И вагоны с паровозом до сих пор там стоят?
   – Да, стоят занесенные песком. А оружие мы с Али-Шейхом перевезли на арбах вот в эти катакомбы. И с тех пор я с нетерпением ждал вас… Вот теперь наконец гора с плеч и на душе полегчало.
   – Долг свой вы исполнили честно. Спасибо вам, отец! Но как же доставить такое количество оружия в горы?
   – Собрать надо арбы, лошадей навьючить. Ни в коем случае не одним караваном. Четыре-пять рейсов надо сделать. А для охраны в пути людей у вас, слава богу, достаточно…
   – Меня сейчас тревожит одно, – сказал Хасан из Амузги, когда они выбрались из чудо-пещеры, – что искал здесь Саид Хелли-Пенжи?
   – А он разве был тут? – обернулся старший сын Абу-Супьяна.
   – Был. Только поди знай, случайно заехал или что-то вынюхивал?..
   – Этого мерзавца надо было… Ну ничего, как говорят, и в молоке волосу не укрыться.
   – Я понимаю, что ты хочешь сказать, брат мой… – перебил Хасан сына Абу-Супьяна. – Что думает Серго сын Васила?
   – По-моему, он забрел сюда случайно. Я ничего за ним не заметил. Но кто его знает…
   – Надо быть начеку. Не нравится мне то, что он нам всюду на пятки наступает…
   – Зря мы его пощадили. Чует мое сердце – добра от него не жди, – со вздохом проговорил старший сын Абу-Супьяна. – Нутром он гнилой человек…
   – Арбы и фургоны можно добыть в близлежащих селах. Кумторкалинцы пойдут нам навстречу, – сказал Сергей Васильевич.
   – В Эки-Булак и Атли-Буюн тоже надо послать верных людей…
   – Я могу поехать в Атли-Буюн, – предложил Мустафа сын Али-Шейха, – там у меня кунаки и родственники…
   – Ты, Муртуз-Али, поезжай в Кумтор-Калу, а вы, сыновья Абу-Супьяна, в Эки-Булак… – сказал Хасан из Амузги. – На вас вся надежда. В добрый вам час! И возьмите с собой по три человека.
   – Мои парни – друзья абреков из Аксая. Думаю, тоже не подведут…
   Сыновья Серго сына Васила вышли вперед.
   Остальные бойцы принялись за работу – стали выносить оружие из пещеры, готовить камыш и сено, чтобы потом это оружие замаскировать на фургонах и арбах.
   Уже на следующий день первые арбы двинулись из степи в горы, в сопровождении тридцати бойцов во главе с Хасаном из Амузги.
   На пятый день белый всадник предстал на перевале Чишиле перед комиссаром Али-Багандом. Радость морем выплеснулась на лицо комиссара. Он обнял Хасана за плечи и проговорил:
   – Я верил в тебя! Спасибо! Да что моя благодарность, народ твой скажет тебе спасибо!..
   Вслед за первой партией стали прибывать еще и еще арбы и фургоны, груженные оружием. Не считая отдельных мелких стычек, почти вся операция по вывозу арсенала прошла благополучно. Но последний караван был атакован эскадроном Горского правительства.
   В этом столкновении погиб Серго сын Васила – Сергей Васильевич Тульский. Фамилию его узнали только после смерти. Погибли также Муртуз-Али и бойцы. Из тридцати их осталось в живых всего шесть человек. Выжили все четыре сына железнодорожника. Они-то и описали, как выглядел командир эскадрона. По всем приметам и по шраму на лбу это был Саид Хелли-Пенжи. Вспомнилось, что Сергей Васильевич говорил, будто тот пришелец пробирался в Темир-Хан-Шуру. «К князьям подался, – подумал Хасан, – продался шамхалу Тарковскому. Только и этому он недолго прослужит, тоже продаст».
   Скверно было на душе у Хасана оттого, что так он обманулся… А что, если во всем случившемся есть и его вина? Может, нельзя было бросать Саида, в надежде, что сам отыщет верный путь?..
   Трудно сказать, что в этом человеке привлекло Хасана. Может, сознание того, что в нем заложены недюжинная сила, отвага, ловкость и желание изменить свою жизнь? Так или иначе, Хасан из Амузги хотел верить Саиду Хелли-Пенжи и обманулся в нем. Теперь вот так же, как и сыновья Абу-Супьяна, жаждут мести и сыновья железнодорожника. И этому блудному сыну с клейменым лбом на сей раз не уйти от расплаты. Теперь уж и Хасан не встанет на его защиту, и наоборот – он сам готов привести в исполнение самый суровый приговор…
   Весть о гибели брата глубоко потрясла Али-Баганда. Сердце кровоточило. Каково это, потерять младшего брата, на которого к тому же возлагал такие надежды! Из Муртуза-Али определенно вырос бы настоящий воин, а то и полководец. И вот его уже нет. Навсегда похоронен в Каякентском лесу. И никогда больше Али-Баганд не пожмет его руки, не обнимет. Невеста в ауле поплачет, потом выйдет замуж за другого и забудет, а брат будет горевать до конца жизни.
   К Али-Баганду стали стекаться люди с выражением соболезнования. От этого на душе чуть потеплело: значит, знают брата, помнят, а потому не забудут. Ни одного из тех, кто пал за святое дело, не забудут. На место погибших в ряды борцов встают десятки других. Растет число бойцов революционных отрядов. Под командованием Али-Баганда уже две тысячи конных отрядов, до тысячи пятисот пеших. И все они готовы в любой день и час выступить на врага, ждут только приказа Революционного комитета…
Бойцы спускаются с гор
   Суровы и живописны Сирагинские и Даргинские горы. Там и тут лепятся к скалам аулы. В хмурые, туманные дни они скрываются в дымке, и, только подъехав или подойдя совсем вплотную к сакле, различишь, что это жилище.
   На покатом Чишилийском плато горят сотни костров, вдоль всей лесной опушки разбиты палатки, натянуты тенты из бурок и особого войлока, высятся наспех сколоченные или сплетенные из жердей и крытые сеном шалаши… Рождаются и вооружаются полки Красной гвардии, отряды красных партизан, эскадроны особого назначения. Бойцов тут обучают ведению боя, обращению с пулеметами и всяким другим оружием. Ни в какие иные времена у горцев не было такого количества оружия и столь могучей силы, а главное, не было такой яростной решимости бороться, чтобы побеждать, причем решимости, до конца осознанной самими бойцами. А ведь большинство из них – это вчерашний наемный чабан, златокузнец, землепашец. Теперь они лихо джигитуют на конях, и молнией сверкают в их руках сабли, кованные амузгинскими кузнецами. Постигают бойцы и мудрость владения «максимом», учатся держать в мозолистых руках боевую винтовку… Мишенями им служат папахи, надетые на шесты, или плоды грецких орехов, еще дозревающие в своих зеленых панцирях. А иные ухитряются, бросив вверх медную монетку, на лету попасть в нее из револьвера или из однозарядного харбукского пистолета…
   Инкилаб – революция – стало понятием, близким всем. Оно объединило и вот этого сирагинца в лохматой гулатдинской папахе, и парня из Кара-Кайтага, которому еще ни разу в жизни не довелось досыта поесть, и этого кумыка из Атли-Буюна, и хунзахца в черной андийской бурке, и лезгина в чарыках из Юждага, и табасаранца в теплых цветистых шерстяных носках – журабах, подшитых кожей, и лукавого казикумухца, вчерашнего лудильщика, который сейчас наверняка думает, как бы ему перехитрить в предстоящих боях противника, сразить наповал, а самому остаться жить до лучших дней. Здесь собрались все, кем богата Страна гор и Гора народов… Коли есть в семье три сына, двое из них пришли сюда, два сына в семье – оба здесь, нет сына – отец за него. В том случае, когда в семье не оказалось носящего папахи, дочь или мать отдали последнюю горсть муки идущим в бой. Иные горянки сами пришли на Чишилийское плато, готовить пищу для бойцов…
   Музыка революции звенит в каждой душе, и вокруг костров гремит песня, рожденная в дни суровых испытаний:
 
Беда, когда град в жаркое лето
В горах валит всадника с коня.
Беда, когда в лютую стужу
Молния косит в дороге певца.
Беда, когда в двадцать лет
Прощается с жизнью человек.
Беда, когда сиротеют дети,
Когда у невест иссякают слезы.
Беда, когда скакун стреножен,
А облезлый осел пасется на воле.
Беда, когда в сакле гнездится горе,
Когда на свадьбе не гремит барабан.
Беда, когда рвутся струны,
Когда песню рубят сплеча.
Беда всем бедам на земле…
 
   Все, что извечно оставалось без ответа, вся боль людских сердец звучала в этой песне…
   Как велика должна быть у людей ненависть к человеку, именем которого они наделяют собак. Полковник Бичерахов за короткий срок удостоился среди горцев этой «чести». «Бичерах, Бичерах!» – кличут по аулам собак.
   Решив запереть на замок многокилометровые береговые полосы от Дербента до Порт-Петровска и даже дальше, Бичерахов ни перед чем не останавливался. Его наемные каратели учиняли жестокий террор, вызывая у горцев злобу, ненависть и противодействие. Понятно, что они мстили казакам, а те, забывая о причине этой мести, объявляли горцев головорезами, бандитами…
   Турецкий генерал Хакки-паша, считавший зарвавшегося полковника своим первейшим врагом, тем не менее ничего не мог пока с ним поделать. На этой почве у него даже вышли нелады с так называемым Горским правительством, и в первую очередь с такими его представителями, как Нажмутдин из Гоцо и шамхал Тарковский, которые медлили там, где требовались решительные действия, – видно, поделив между собой власть, на том и успокоились, никто, мол, теперь их не тронет, остается только сидеть в своей столице Темир-Хан-Шуре и печатать деньги. А что цены те деньги не имеют, так это не столь важно… Кроме всего, поводом для недовольства Хакки-паши послужило и то, что Горское правительство пригласило в Темир-Хан-Шуру представителя английской военной миссии полковника Ролландсона. Этим они очень напоминали кичливого хозяйчика, который, стоя на своей крыше, бахвалился: я, дескать, наверху. И не видел он при этом, что люди на другой крыше над ним посмеивались.
   Генерал назвал горе-правителей безмозглыми ослами и ушел с одним намерением – пусть в союзе с кем бы то ни было, лишь бы сразиться с полковником, победить его, а там будь что будет. И он послал своего гонца с таким предложением в штаб красных комиссаров… Прослышав об этом, самозванные правители объявили, что турки предали веру.
   А турки тем временем метались от одних к другим. Шатким и неустойчивым было их положение, ни с кем они не находили общего языка. Даже враги революции не соглашались на протекторат Турции в Стране гор. Они выдвинули свой лозунг: «Единый и неделимый Дагестан, независимый ни от Турции, ни от России». Но при этом с заискивающей улыбкой пожимали руки представителю Англии Ролландсону.
   Почему бы комиссарам и командирам красных отрядов не воспользоваться решимостью турецкого генерала и не поставить на колени наглого, самоуверенного полковника, в руках которого оказались стратегически важные пункты на побережье и железная дорога?
   Так оно и случилось. И революционно настроенные горцы вместе с турецкими аскерами, разбившись на два фронта – Дербентский и Петровский, двинулись с гор на побережье… Комиссар Али-Баганд послал пятьсот конных во главе с Умаром из Адага и столько же пеших во главе с Мустафой сыном Али-Шейха на Петровское направление. Сам же комиссар с оставшимися частями, где одним из красных кавалерийских полков командовал Сулейман Талгинский, выступил на Дербент. А под командованием Хасана из Амузги был создан эскадрон особого назначения, который двинулся с гор Каба-Дарга на захват бронепоезда, стоявшего на ремонте на полустанке Манас. В этот эскадрон влились все четыре сына Абу-Супьяна и сыновья Сергея Васильевича.
   На ключевых позициях у Дербента и Порт-Петровска разыгрались жестокие бои. Решительные бои шли и у горы Тарки-Тау. На сей раз генерал Хакки-паша, похоже, торжествовал. Английские наемники и полки Бичерахова были оттеснены к морю. Однако в ночь, когда освобождение Порт-Петровска было уже почти завершено, генерал Хакки-паша дал своим аскерам приказ отходить, сославшись на то, что он якобы получил повеление покинуть не только боевые позиции, но и Дагестан. Такие действия можно было расценить не иначе как предательство. Узнав о приказе Хакки-паши, возмущенный до глубины сердца Умар из Адага предстал перед турецким генералом:
   – Ваша честь, паша, правда ли то, что услышали мои уши?
   – Что именно?
   – Вы снимаете своих аскеров с позиций?
   – Да. Мне велено срочно вернуть их на родину.
   – А не похоже ли это, уважаемый паша, на предательство?
   – Вот гонец с приказом.
   – Гонец мог на один день опоздать или даже совсем не прибыть, паша! Всего несколько часов, и мы займем город, который раскинут перед нами.
   – В том-то и дело, что мне велено сберечь людей! – сказал генерал, на ходу отдавая один за другим приказы своим штабным офицерам, чтобы построили полки и двинули их в сторону Агач-аула.
   – Генерал, да не смолчит в тебе честь воина! Остановись, помоги нам!..
   – Не могу, не имею права…
   Хакки-паша не стал вдаваться в подробности и объяснять, что побудило его принять такое решение. Он счел, что этому далекому от премудростей века горцу не уразуметь таких событий, как аннулирование Брестского договора по части советско-турецких отношений, и того, что на самой анатолийской земле назревали такие события, которые грозили крахом двухсотлетней Оттоманской империи и жестокой тирании султана. Последний султан Турции Махмед VI, опасаясь революции, готовился подписать позорный для султаната договор о перемирии. Потому-то генерал Хакки-паша рассудил, что ему незачем спасать чужую саклю, когда его собственный дом охвачен пламенем.
   – Позволь мне, паша, обратиться к твоим аскерам, – может, среди них найдутся добровольцы, которые вызовутся помочь нам, – сказал Умар из Адага.
   – Нет, не позволю! – вскричал Хакки-паша.
   Он знал, чем это пахнет. Близкое соприкосновение с комиссарами да большевиками и без того посеяло в аскерах зерна свободолюбия, которые могут дать нежелательные всходы. И кого-кого, а его, пашу, по возвращении в Турцию по голове за это не погладят.
   – Сами затеяли свару, сами во всем и разбирайтесь! Прощайте! – сказал он.
   – Прощай, генерал! Смотри не споткнись! – Умар из Адага укоризненно глянул на него и отвернулся.
   Под гневными, сдержанно-молчаливыми взглядами горцев окруженный офицерами Хакки-паша сел на коня и уехал, но с холма два всадника повернули коней обратно и подъехали туда, где, рассматривая в бинокль Порт-Петровск, стоял Умар из Адага. Это были два турецких офицера. Может, совесть в них заговорила – они предложили комиссару свои услуги. Умар из Адага с благодарностью пожал им руки.
   Кучевые облака тут и там разрывали рассветные лучи.