А девушка, между прочим, была удивительно хороша. И на колючке, говорят, цветок растет. Кто бы подумал, что у такого отца такая дочь. Белолицая, полненькая, румянощекая, Зейнаб была что персик в зелени листьев: возьми кончиками пальцев, надкуси – и не только губы, вся душа нальется шербетом. Но берегись, не приведи аллах с косточкой проглотить, застрянет в горле.
   Зейнаб смущенно прикрыла лицо краем легкой накидки и убежала. Потом пошли разговоры о делах, о будущем Дагестана под протекторатом султанской Турции. Исмаил все молил аллаха, чтобы поскорее это произошло.
   – Большевики с их Советами и ревкомами свергнуты. Им уже не поднять головы! – утверждал он. – Но мне непонятно одно, уважаемый Ибрахим-бей, неужели вы позволите этим бичераховцам хозяйничать здесь? У вас что, союз с ними?
   – Ты же хитер, Исмаил? Неужто до сих пор не разгадал? Эти люди в английском обличье были нужны нам в борьбе с самым страшным нашим врагом, с большевиками.
   – А теперь?
   – Теперь наш славный генерал Нури-паша предложит им убраться восвояси.
   – Добровольно они не уйдут!
   – Тогда мы объявим им войну и посмотрим, устоят ли они перед нашей силой! – важно заявил турок.
   – Я с вами, Ибрахим-бей. Во всем с вами. Мои люди жаждут участвовать в боях рука об руку со своими братьями по вере.
   – Вот за это, пожалуй, и я выпью немного огненной воды, – сказал Ибрахим-бей, чем несказанно обрадовал хозяина, кинувшегося наполнить ему чарку кубачинской работы…
   Саид Хелли-Пенжи вышел проветриться. Неподалеку от лагеря аскеры просеивали ячмень, а затем насыпали его в мешки – припасали корм для коней, готовые в любую минуту пуститься в поход. Саид прошел в сторону водопада, куда по склону спускался тенистый буковый лес, разделся и уже хотел подставить свое разгоряченное от хмеля тело под холодную струю, как вдруг увидел, что к его одежде подошли двое каких-то подозрительных людей.
   – Кто вы и что вам нужно? – спросил он, машинально отвернувшись от них и прикрывая ладонями укромное место: спина боится, лицо не видит.
   – Мы тебя не тронем. Нам бы только спросить надо: не знаешь ли ты некоего Саида Хелли-Пенжи?
   – А зачем он вам нужен?
   – Нам сказали, что он вместе с турками прибыл к Исмаилу. Ты не видел его?
   – Видел… – Мысли завертелись в голове у Саида, а на лице отразилось беспокойство.
   – Где он сейчас?
   – В доме у Исмаила! Где же ему быть? А кто вы все же будете?
   – Мы сыновья Абу-Супьяна, человека, которого он убил. Могила отца ждет его крови, вот за этим он нам и нужен.
   – Ну, а я-то здесь при чем. Ловите того, кто вам нужен, и не мешайте мне, я хочу искупаться! – сказал Саид Хелли-Пенжи, внутренне сжавшись от страха за свою шкуру.
   – Не будем тебе мешать. Но мы недалеко уйдем, и, если увидишь его, передай, что и под землей ему от нас не спрятаться.
   – Передам.
   Высказав свой приговор, пришельцы удалились. Саид для виду на минуту встал под струю, быстро оделся и бежать.
   А сыновья Абу-Супьяна между тем встретились с Мустафой, сыном Али-Шейха.
   – Что же вы отпустили его? – вскричал он.
   – Кого?
   – Саида Хелли-Пенжи.
   – Да разве это он?
   – Я, правда, издалека его видел, но, по-моему, он.
   – Ох, подлец! Ну, тем лучше! Пусть подготовится к смерти. Мы, по крайней мере, теперь знаем, каков он из себя, и второй раз живьем из рук не выпустим.
   – А сейчас пока идемте отсюда! Если это он, может учинить погоню.
   – Мы пойдем к тебе, Мустафа. От тебя до него ближе.
   – Буду рад. Я затем и ехал, чтобы пригласить вас к себе.
   Отъявленный головорез Саид Хелли-Пенжи еще ни разу не испытывал такого страха. Выходит, звезда его пока не закатилась. Ведь сегодня он избежал верной смерти. Саид проклинал того, кто в злосчастную ночь был его спутником. «Говорил же я ему, – твердил про себя Саид, – чтобы не убивал старика. А теперь вот мне расплачиваться!..» Правда, старик оказался уж очень несговорчивым, стал размахивать кинжалом и кричать: «Убейте, но книги этой я вам не отдам!» Ну, нервы, конечно, не выдержали, и тот вонзил кинжал прямо в самую грудь старика, точнее, не вонзил, а бросил издалека, как в ствол дерева. А старик и мертвый цепко держал в левой руке эту злополучную книгу с медной застежкой, так что еле ее вырвали. Но убийце тоже не повезло. В следующую же ночь и его прикончили у Куймурской башни. А Саид теперь за все в ответе.
Ночной разговор
   Ночь была облачной и беззвездной, когда Хасан из Амузги подъезжал на своем белом коне к стану Исмаила в Талгинском ущелье. Ехал он вдоль речки и только хотел свернуть в сторону, чтобы не нехоженой траве, неслышно подъехать прямо к дому, как из кустов, словно бы давно его поджидавшие, выскочили несколько человек, и не успел Хасан взяться за оружие, его стащили с лошади, попробовали поймать и коня, но Хасан свистнул, конь вырвался и ускакал прочь. Присмотревшись, Хасан понял, что его связали не люди Исмаила, а турки.
   – Ведите меня к Исмаилу, – сказал он. – У меня к нему срочное дело.
   – Ты не первый, – ответили ему, – кто рвется к Исмаилу. Тут недавно двое тоже к нему просились. Не торопись. Завтра вы все увидите своего Исмаила.
   С этими словами один остался на посту, а двое повели Хасана и втолкнули в хлев крайнего дома, где уже сидели и те двое, о ком говорили стражники. Заперев хлев, турки ушли. Двое пленных до Хасана были не кто иные, как те, от кого Хасан из Амузги спас прелестную Муумину.
   – Вшивые турки еще кого-то поймали, – проговорил один из них. – Эй, кто ты?
   – Я? Сын своего отца, – проговорил Хасан.
   – А кто твой отец?
   – Время.
   – Смотри какой загадочный, а? Ну и шайтан с тобой!
   – И верно! Не связывайся с ним, – поддержал его дружок.
   – Ну и задаст же завтра наш Исмаил этим туркам за то, что упрятали нас сюда! – тешил себя надеждой Аждар.
   – Вряд ли. Боюсь, что Исмаил и сам у них в руках.
   – Да что ты говоришь, он их очень ждал, они его кунаки.
   – Сейчас, брат ты мой, такие пошли кунаки, явятся к хозяину и говорят: «Ну-ка, вытряхивайся и живи на нижнем этаже вместе со скотом, а нам здесь нравится». Боюсь, как бы завтра Исмаил при всем честном народе не огрел нас плетью.
   – За что?
   – А коран? Разве этого мало?
   – Так что мы могли сделать, если его там нет? Подобрал, наверное, какой-нибудь куймурец…
   Услыхав последние слова, Хасан насторожился: значит, коран где-то, но не у Исмаила.
   – У меня мыслишка одна есть, – проговорил Аждар. – Пусть хозяин даст нам десятка два овец, пригоним их в Куймур и попросим, чтобы глашатай объявил; мол, кто принесет коран с медной застежкой, тот получит в обмен десять – пятнадцать барашков. Какой куймурец устоит перед такой платой!..
   – Верно ведь говоришь! Ну и голова у тебя, как у мудреца.
   – Не велик мудрец. Из медресе меня выгнали за то, что я не мог вызубрить молитвы. Казалось, уж запомнил, а стоило мулле назвать меня, все вылетало из головы.
   – Да, не повезло нам.
   – Повезет еще, Исмаил поможет. Он с турками такое затеял! Похоже, хочет, чтобы Дагестан впал в зависимость от Турции.
   – И что это будет значить?
   – А то, что будем входить не в состав России, как раньше, а примкнем к Турции.
   – И турки ощиплют вас, как зарезанных кур, да бросят в кипящий котел султана! – не выдержал Хасан.
   – Заговорил все ж! Да как зло заговорил.
   – Белого царя с трудом скинули, а вы теперь хотите перед султаном спину гнуть, перед теми, кто вас в этот хлев загнал? Безмозглые ослы!..
   – Эй ты, человек со змеиным шипением! Жаль, руки наши не свободны, мы бы тебе показали, кто ослы…
   – Знаю я ваши повадки… И вас, кажется, знаю… Может, скажете, куда вы дели шкатулку, что вырыли у Куймурской башни? – наугад спросил Хасан из Амузги, желая убедиться, те ли это люди, которых послал следом за Саидом хитрый Исмаил. – Что же вы умолкли? Оглохли! Я ведь вас спрашиваю?
   – Не много ли ты хочешь знать? Это опасно для тебя.
   – Я спрашиваю, где шкатулка?
   – Дерзкий человек. Кто ты?
   – Я Хасан сын Ибадага из Амузги.
   Аждар и Мирза от удивления даже присвистнули и… оба расхохотались.
   – Чего смеетесь?
   – Во-первых, недостойно человеку называть себя именем того, с кем он схож не больше, чем кошка с тигром. Во-вторых, мы знаем, что Хасан из Амузги не мог попасть в такие дырявые сети… А потому ты уж лучше не пляши под чужой ветер, ногу сломаешь!
   – Ну, а представьте, что он вдруг взял да и сам пошел в эти сети?
   – Этого не может быть. Хасан из Амузги не такой простак, не может он не знать, что за его голову Исмаил обещал три сотни овец, а что значит три сотни овец для человека, который ни за что другое и одной овцы не даст, это уж я знаю…
   Судя по выражению лица Аждара, кто-кто, а он-то хорошо знал своего хозяина.
   – Так что, милый человек, не храбрись, будто ты тигр, когда всего-навсего – полосатый кот… Назовись-ка своим именем. Да скажи, кстати, откуда ты знаешь о шкатулке?
   – Знаю, и все!
   – И о коране с медной застежкой тоже знаешь?
   – Тоже знаю.
   – Тем лучше. В шкатулке был ключ, он сейчас у Исмаила. Только никто не знает, от какого замка этот ключ. Вот завтра ты ему и расскажешь. Васалам-вакалам, и нам незачем будет еще раз ехать в Куймур. Ты ведь, наверно, тамошний?
   – Я Хасан из Амузги!
   – Ну пой свою песню! Посмотрим, как ты ее завтра пропоешь! Руки у тебя связаны?
   – Да. И вы их развяжете!
   – Смотри какой самоуверенный! Не можем мы развязать тебя, потому что и нам эти турки скрутили руки, но если бы они у нас даже и не были связаны, мы бы тебе свободы не дали. Сказочку, видно, ты не знаешь про то, как хвост змеи камнем прижало к земле и не могла она высвободиться, а мимо в это время шел горец. Змея взмолилась: «Смилуйся, добрый человек, освободи меня, я, может, тебя отблагодарю». Он возьми да и освободи ее. А змея и говорит: «Я ужалю тебя своим ядовитым жалом!» – «Зачем же? – спрашивает горец. – Я ведь тебе добро сделал, от смерти спас!» – «Не могу я иначе, – зашипела змея, – норов у меня такой».

Глава пятая

На острие кинжала
   Наутро Исмаил решил показать чужестранцу своих людей и потому вызвал к себе племянника, того самого бывшего царского офицера Сулеймана, который теперь стал у него командиром отряда.
   Сулейман вошел злой как черт. Всю ночь он мучился зубной болью и досадовал на то, что дядюшка с эдакой радостью встретил турок, с которыми он, Сулейман, воевал под Эрзерумом, где был ранен, и которых ненавидел поэтому, как своих кровных врагов.
   – Пока гости будут завтракать, – сказал Исмаил, – вели построить на площади весь отряд.
   Сулейман, ничего не ответив, молча вышел из сакли…
   Ел Исмаил всегда с удовольствием. Он предпочитал сушеное мясо и считал глупцами тех, кто употребляет в пищу свежее мясо. С осени в его доме всегда резали двух-трех бычков и заготавливали сушеного мяса.
   Турки тоже не отставали от хозяина в чревоугодии. Но трапезу вдруг прервал турецкий солдат. Он вошел и что-то зашептал на ухо Ибрахим-бею.
   Юзбаши выслушал его и сказал, обращаясь к хозяину:
   – Он говорит, что часовые задержали трех подозрительных людей. Вчера, в твоих владениях.
   – Пусть приведут их во двор, посмотрим, кто это попался в наш капкан, безобидные зайцы или матерые волки! – потирая лоснящиеся жиром ладони, проговорил Исмаил.
   Всех троих, в том числе и Хасана из Амузги, вывели из хлева на свет божий и доставили во двор к Исмаилу.
   Изрядно набив желудки, Исмаил и его кунак вышли на балкон и спустились по лестнице. Ковыряя в зубах, Исмаил еще издали воззрился на пленников. Подойдя поближе, он сказал солдатам, показывая на Аждара и Мирзу, которые подобострастно улыбались ему, взглядом моля о снисхождении и прощении:
   – Этого и этого развяжите! Они мои люди. Ну что, нашли, мерзавцы? А ты кто? – не дождавшись ответа, обратился он к третьему.
   Хасан из Амузги глянул на него, Исмаил прищурился, немного отступил, посмотрел, еще приблизился.
   – Ну что так вылупился? – спросил Хасан из Амузги.
   – Постой, постой… Ты?
   – Да, я самый.
   – Хасан из Амузги?
   – Как видишь, нам пришлось еще раз встретиться.
   Хасан из Амузги имел в виду случай, что свел их некогда на ближних пастбищах. Он тогда угнал у Исмаила целую отару овец и поделил ее между бедняками.
   – Вот так встреча! Матерый волк попался в капкан! – довольно потирая руки, сказал Исмаил. – Эй, Саид Хелли-Пенжи! – позвал он. С верхнего этажа, еще сонный, спустился Саид. – Узнаешь?
   – Еще бы!
   – Кто бы подумал, почтенный Ибрахим-бей, что нам так крупно повезет. Теперь-то уж я верю, что удачи будут сопутствовать нам всюду!
   – Развяжите мне руки и дайте поесть, как полагается в гостеприимном доме, – повелительно бросил Хасан. – И если ты думаешь, что так просто было взять Хасана и скрутить ему руки, то ошибаешься, Исмаил.
   – Я удивляюсь…
   – Прикажи развязать мне руки. Я к тебе и ехал. Есть дело!
   – Развяжите! – приказал Исмаил и добавил, обращаясь к Саиду Хелли-Пенжи: – Отведи его, там в кунацкой много еды. Я для тебя курицу приготовил, на которую еще и петух не прыгал, кунак ты мой дорогой, ха-ха-ха, – злорадно осклабился Исмаил. – Да смотри, Саид, если упустишь такую добычу – шкуру с тебя сдеру!
   – Понятно, – буркнул Саид и повернулся к Хасану: – Поднимайся давай. Отсюда-то уж ты никуда не убежишь. У ворот часовые и вокруг дома тоже.
   Исмаил тем временем поманил к себе Мирзу и Аждара, ошарашенных тем, что всю ночь с ними и в самом деле просидел Хасан из Амузги собственной персоной. Сейчас они простить себе не могли, что так опростоволосились: шутка ли, за эдакую добычу можно было отхватить целых три сотни овец!..
   Высказав все, что он думал о своих нукерах, Исмаил несколько поостыл и даже снизошел до того, что прислушался к совету Аждара и согласился дать ему два десятка овец, с тем что Аждар пойдет с ними в Куймур и попытается во что бы то ни стало раздобыть злополучный коран.
   Мирза с Аждаром ушли. Исмаил с Ибрахим-беем отправились на площадь, где, как доложил офицер-племянник, их уже ждал построенный для смотра отряд. Уходя, Исмаил строго предупредил часовых, чтобы глаз не спускали с пленника.
   – А кто он такой? – заинтересовался Ибрахим-бей.
   – Дьявол, причинивший мне немало бед. И всем шамхалам да и князьям тоже.
   – Большевик?
   – До мозга костей!
   – А почему же ты обошелся с ним, как добрый хозяин, даже к завтраку пригласил!
   – Хороший кот, поймав мышь, съедает ее не раньше, чем вдоволь наиграется с ней! Хи-хи-хи…
   – А ты, кунак, молодец! – Ибрахим-бей похлопал его по плечу.
   На площади выстроилось около полутора сотен голытьбы – кто на конях, кто пеший… И вооружены они были по-разному: у одних в руках обрезы боевой винтовки с приделанными пистолетными ручками, у иных кремневые ружья времен Шамиля, берданки, сабли, кинжалы… Посмотрел Ибрахим-бей на этот сброд, покачал головой и улыбнулся, ударив плетью о голенище сапога со шпорами.
   – Гм, да!
   – На вид их не смотри, кунак, – довольно причмокнул Исмаил, поправляя на животе ремень с медной пряжкой и любуясь отчеканенным на ней царским орлом. – Драться будут до последнего зуба.
   – Большинство же из них без коней.
   – Кони будут… я уже отослал своих людей, пригнали табун с дальних пастбищ.
   – А стрелять-то они умеют?
   – Эй ты, гидатлинец Мухамед, – подозвал Исмаил одного из всадников. Это был горец с бородой, похожей на железный наконечник сохи, на голове у него красовалась папаха – так называемая сах-капа, похожая на стог сена. – Наш уважаемый гость сомневается, умеете ли вы стрелять. Что ты скажешь, умеете?
   Гидатлинец вскинул голову…
   – Чей ты боец? – спросил его Ибрахим-бей.
   – Исмаила.
   – Чей у тебя конь?
   – Исмаила.
   – Чье оружие?
   – Нашего уважаемого Исмаила…
   Гидатлинцы умеют шутить, умеют они быть серьезными, умеют и рассеивать сомнения. Мухамед – человек особенный даже среди гидатлинцев. Случилось как-то с ним происшествие, после которого его прозвали «Ни вот столечко». А было это вот как: сидел он с одним сирагинцем у костра и смеялся чему-то своему. Сирагинцу это не понравилось, показалось, что гидатлинец смеется над ним.
   – Чего ты надо мной смеешься?
   – Да разве я над тобой? – и гидатлинец закатился еще пуще.
   – Надо мной ты смеешься! – настаивал сирагинец.
   – Да нет же, что ты!..
   – Неправду ты говоришь, надо мной смеешься!..
   – Говорю тебе, нет!
   – А я говорю, да!
   – Ну нет же, поверь.
   – Да!..
   – Ах, не веришь? Так знай! – И Мухамед выхватил из ножен кинжал, отрубил себе кончик мизинца и сказал твердо: – Ни вот столечко я над тобой не смеюсь! Просто мне вспомнился случай один, с соседом моим он как-то приключился…
   Вот какой этот Мухамед…
   Гидатлинец повернул коня, припустил его, отъехал на порядочное расстояние, положил на выступ скалы грецкий орех, вернулся назад, спрыгнул с коня, зарядил ружье, лег на землю и, прицелившись, выстрелил… Орех на камне разлетелся на кусочки.
   – Вот как мы колем орехи! – сказал Мухамед, вскочил на коня и встал в строй.
   – Это неплохо! – одобрительно воскликнул Ибрахим-бей. – Совсем не плохо!..
   Затем конники начали джигитовать. Мухамед отличился и в этом. Чего только он не вытворял на своем очень чутком и послушном скакуне. Движения их были согласованы. Казалось, все фигуры высшей джигитовки они творили одним дыханием, во всем понимая друг друга.
   Но конечно же не все были такими мастерами. Однако необходимыми в бою навыками верховой езды обладал каждый, кто сидел в седле…
   Хасан из Амузги с аппетитом поглощал остатки наготовленных для турок яств, нисколько не тяготясь присутствием Саида Хелли-Пенжи. Они долго молчали. Первым заговорил Саид.
   – Удивляюсь, – сказал он, – как ты-то сюда попал? Мне, скажем, деваться было некуда, и к тому же турок в пути встретил, будь они неладны. А ты!.. Такой человек, о каких говорят «черту чувяки наденет», – и вдруг прямо в логово зверя!.. Неспроста, наверно? – И Саид, словно хлебосольный хозяин, начал услужливо потчевать нежданного гостя мясом ягненка, свежим пчелиным медом и бузой.[12]
 
   – Неспроста, говоришь, я здесь? Верно. Захотелось проверить, как ты ненавидишь Исмаила, – с усмешкой проговорил Хасан из Амузги, глядя Саиду прямо в глаза. – Помнится, ты готов был жизни не пожалеть, только бы отомстить ему…
   – Я сказал тебе истинную правду, шкатулка у него.
   – Очень уж ты легко позабыл своих спутников, убитых у Куймурской башни. Похоже, тебе все равно, чью кровь на себя принять, – только бы самому любой ценой выжить?..
   – Но без книги с медной застежкой от этой шкатулки никакого толку! – словно бы оправдываясь, взмолился Саид Хелли-Пенжи.
   – Быстро же ты меняешь шкуру. Хотел оседлать негодяя и сам оказался им стреноженным. Если бык запоздает накинуться, на него накидывается корова, так, что ли?
   – Понимай как хочешь… – Досадно было Саиду Хелли-Пенжи слышать такие слова, но что поделаешь. Он помолчал, потом добавил почти шепотом: – Хочешь, помогу тебе бежать?
   – Чем я обязан за такую твою заботу?
   – Они идут. Подумай, я к твоим услугам… Берущий щедрее дающего – он возвращает…
   Хасан из Амузги понял намек. Саида он знает. Этот человек без выгоды для себя на такое не пойдет. Предлагает помощь, – значит, и самому здесь не сладко, что-то и его тревожит. А может, совесть заговорила?..
   В комнату вошли Исмаил и Ибрахим-бей. Удобно уселись на подушках, скрестив ноги, он стали молча наблюдать за Хасаном, который чувствовал себя так свободно, словно был дома.
   – Вот какой у меня характер, – заговорил наконец Исмаил, причмокивая губами и разведя руки, – ничего не могу с собой поделать! Казалось бы, передо мной злейший и непримиримый мой враг, по которому давно плачет моя виселица… А я не могу быть яростным в своем гневе, потому что вижу перед собой человека. Даже предложил ему хлеб-соль…
   – Хвала тебе, Исмаил, ты истинный горец. Хранишь обычай гостеприимства и великодушен по отношению к побежденному. Вообще-то одна ладонь не сделает хлопка! – сказал Хасан из Амузги.
   – Вот, вот! Видишь, уважаемый Ибрахим-бей, он уже другую песню поет. Признает мои достоинства. Уж и не знаю, хорошо это или плохо, когда тебя хвалит недруг!..
   – Ну как же не признать твоих достоинств, если ты один на всем свете можешь гордиться, что изловил меня. Ловкий ты, Исмаил. И коварный.
   – Что верно, то верно, поймать его пытались многие! – закивал Исмаил.
   – Что делать, бывает, крючок за дверью сам накидывается.
   – Хасан из Амузги, ты, наверное, догадываешься, кто со мной и чьи это аскеры несли ночью караул?
   – Единоверцы, суконные фески, которых ты ждал.
   – Ты ведь тоже сын правоверного. Они пришли к нам издалека, чтобы помочь братьям по вере…
   – Добра от них ждешь? Напрасно. Не ради тебя они здесь. Край наш с потрохами засунуть в свой хурджин – давняя их мечта.
   – И она сбудется. Не пристало сыну правоверного обращать взор свой на север.
   – Мало, очень мало у меня веры к туркам, Исмаил. Они обманут и меня, и тебя, и всех.
   – А гяуры тебя не обманут?
   – Нет.
   – Откуда в тебе такая вера?
   – У русских теперь новая власть, они сбросили царя, у них свобода, земля роздана крестьянам. А в Турции все еще сидит жестокий султан…
   – Но в Дагестане большевики уничтожены. Они бежали, опережая следы своих коней.
   – Смешно, если вы в это поверили. Убаюкиваете себя. Вот он я, большевик, перед тобой! И всюду большевики. Скоро вы в этом убедитесь. Разве солнце виновато в том, что филин не видит?
   – Хвалю твою откровенность, хотя у тебя в общем-то нет другого выхода: перед смертью каждый исповедуется. Ты что же хочешь сказать, что у меня опять отнимут мои пастбища, мои отары, мой дом?
   – Непременно, и на сей раз уж навсегда.
   – Но разве это справедливо? Давай рассудим по совести: я ведь тоже был бедняком. И только умом своим нажил все это.
   – Обирать людей можно и без большого ума. Нужна только сила и власть, защищающая эту силу. Вот ты и ищешь такую власть…
   – Каждый ищет то, что нужно ему…
   – …И я знаю, почтенный Исмаил, если турки не дадут тебе этой власти, ты поклонишься хоть самому дьяволу.
   – Твоя правда. Я готов и с дьяволом союз заключить, лишь бы не потерять своего.
   – В том-то и беда, что тебе есть что терять. А у меня вот нет ничего. И таких, как я, большинство в народе. Мы теперь тоже хотим иметь. Не так много, как ты, но…
   – Не все мечты сбываются! – не без ехидства бросил Исмаил. – А уж ты-то и вовсе ничего не заимеешь. Даже трех аршин земли, положенных каждому правоверному. Я брошу тебя на растерзание зверью… Э-эх, жаль, не хватает мне на него злости, – это Исмаил сказал уже Ибрахим-бею, молча слушавшему их перебранку. – Иного, кто нанес бы мне личное оскорбление, я бы забил плетьми до крови, ногами бы истоптал, с грязью смешал бы. А с ним так не могу. Он сын кунака Ибадага из Амузги и враг мне… Так какое у тебя дело ко мне? – обернулся он к Хасану.
   – Говорят, ты обещал три согни овец тому, кто поймает меня?..
   – Обещал. Но, слава аллаху, теперь они останутся в моем хозяйстве!
   – Это еще почему? Разве ты не обязан отдать их мне?
   – О чем ты? – опешил Исмаил.
   – Чего ж тут непонятного? Может, это не о тебе такое говорят: идет в сапогах, а оставляет след босых ног? Разве не ясно, что овец ты должен отдать мне, я же самолично явился к тебе?
   – Шутить вздумал, Хасан из Амузги? Благодари аллаха, что наградил тебя смелостью, граничащей с дерзостью. Только потому я не повешу тебя – легкой смертью отделаешься…
   – И на том спасибо!
   – В лечебной грязи утоплю, – кровожадно ухмыльнулся Исмаил.
   – Славную казнь придумал! – всплеснул руками турок.
   – Всех бунтовщиков утоплю! – разошелся Исмаил.
   – Не слыхал ты, видать, про то, как зайцы каждую ночь совет держат, – проговорил Хасан из Амузги. – Гадают, как бы им орлов извести. Всю ночь думают, а под утро разбегаются, так и не решив дела…
   – Ненавижу я тебя и дружков твоих, да сразят вас горячие пули!..
   – Нас-то ты ненавидишь, а змею ядовитую на сердце пригрел и ни о чем не ведаешь!..
   – Какую еще змею?
   – А ту, что ненавидит тебя лютой ненавистью. Саидом Хелли-Пенжи зовется.
   – Ненависть его в прошлом. Саид Хелли-Пенжи теперь служит мне верой и правдой!.. Ха-ха-ха, есть во мне такая слабость, люблю ставить людей на колени, особенно нравится мне делать из своих врагов покорных рабов! Вот так-то, Хасан из Амузги!
   – Но знаешь ли, что этот твой раб предложил устроить мне побег.
   – Что?! – сверкнул глазами Исмаил. – Ты, однако же, откровенен! Но так и знай, воспользоваться его услугами тебе не удастся!
   – Почему же?..
   – Смотрите-ка, он не теряет надежды! – возмутился Исмаил.
   – Да если бы не надежда, я бы сам давно влез в петлю или утопился бы в твоей, как ты ее называешь, лечебной грязи!
   – Не находишь ли ты, уважаемый Исмаил, – оторвавшись от курения кальяна, заговорил Ибрахим-бей, – что твой непрошеный гость час от часу наглеет? У нас с таких разом снимают спесь…
   – Молоко матери да обернется мне позором, если я не сделаю того, что угодно тебе! – с жаром воскликнул Исмаил, с готовностью обернувшись к турку.
   – Убить его всегда не поздно, для этого великой мудрости не требуется. Тут другое. Слушая вашу перебранку, и я убедился, что этот, недостойный звания правоверного, человек пользуется тем не менее, как мне кажется, доверием и признанием в народе…