Твой супруг Менахем-Мендл.
   Главное забыл! То, что ты пишешь относительно Берла, сына дяди Менаши, мне кажется вполне вероятным: при ваших касриловских заработках купцу иначе никак не обернуться. А вот у нас, в Егупце, такая история случиться не может. Во-первых, здесь всем живется, не сглазить бы, очень хорошо, а во-вторых, если и приключится пожар, то тушат его по-иному: еще до того, как начинает гореть, летит команда в медных киверах, прыгает прямо в огонь и поливает из кишки. Тебе стоило бы посмотреть на пожар в Егупце!
   Тот же.
   VI
   Шейне-Шейндл из Касриловки - своему мужу в Егупец
   Моему почтенному, дорогому, именитому, мудрому и просвещенному супругу Менахем-Мендлу, да сияет светоч его!
   Во-первых, сообщаю тебе, что мы все, слава богу, вполне здоровы. Дай бог и от тебя получать такие же вести в дальнейшем!
   А во-вторых, пишу я тебе, дорогой мой муж, что, по-моему, ты уже, упаси господи, форменный сумасшедший, можешь уже начать бегать по улицам. Мало того, что его знают в Одессе, в Егупце и в Бойберике, - ему нужно, чтоб и Варшава знала, что есть на свете Менахем-Мендл, который занимается торговлей. Раньше он торговал "Лондоном", а сейчас торгует сбитыми подковами, обтрепанными вениками, какими-то "бумажками", "портфелями", "возочками", которые надо искать аж в Варшаве, да еще драться из-за этого. Эх, нашелся бы умный человек и выбил бы дурь из твоей головы, чтоб не думал ты черт знает о чем, в то время как дома у тебя жена - до ста двадцати лет, которая возится с твоими детьми: и днем и ночью - то одно, то другое! Только вчера чуть не ошпарила ребенка кипятком из дуршлага. Хорошо еще, что не всю головку. Недаром мама говорит: "И на беду удача нужна!" А ему - ничего! Гуляет, таскается по пожарам... Обрадовался: Егупец горит; сгореть бы ему вместе с Варшавой и с Петербургом, господи милосердый! Всяк, кто в бога верует, надо мной потешается. Ведь я даже по улице пройти не могу. Все тычут пальцами: "Вон она, Менахем-Мендлова благоверная из Егупца!" Хорошо прозвище, горе мне! Жить бы долго моей маме, она твердит: "Мужа нельзя отпускать ни на минуту, потому что покуда плотник на досках сидит, доски на месте... Я, - говорит она, - наперед знала, что добром это не кончится. Денежного зятя захотелось мне... Как это говорится: "Боров, есть у тебя деньги? Давай породнимся!" "Золотое дно"... Золото вытекает, а дно остается. Письма я бы ему писала? А лихорадки он не хочет? Кто намеков не понимает, того палкой бьют... Я бы, говорит, его на метле домой привезла! На кочерге!.." Скажи сам, не права ли она? Но что делать, когда я, прости господи, такая овца... Мне что ни скажут, то и ладно, и чего только от меня не добиваются? Другая на моем месте, например Блюма-Злата, давно бы уже побывала в Егупце у всех раввинов, на улице бы поймала и задала бы тебе такую взбучку, что ты забыл бы, как тебя звать и чем торгуешь... О твоих золотых делах и удачах можно судить по подаркам, которые ты присылаешь мне из Егупца - по брильянтам и алмазам, по вышитым сорочкам и стеганым одеялам... Шутка ли? Добром говорю тебе, дорогой мой супруг, больше я этого вынести не могу! Одно из двух: либо приезжай как можно скорее домой и будь человеком, как все люди, либо пускай погибель свалится на голову моих врагов, и пусть будет этому конец, как желает тебе и сейчас и всегда
   твоя истинно преданная супруга Шейне-Шейндл.
   VII
   Менахем-Мендл из Егупца - своей жене Шейне-Шейндл в Касриловку
   Моей дорогой, благочестивой и благоразумной супруге Шейне-Шейндл, да здравствует она!
   Во-первых, уведомляю тебя, что я, благодарение богу, пребываю в полном здравии и благополучии. Дай бог и в дальнейшем иметь друг о друге только радостные и утешительные вести. Аминь!
   А во-вторых, да будет тебе известно, что я шумлю, лечу, горю, в огонь прыгаю и расту, расту! Многие мне завидуют: что бы я ни купил, на другой день дорожает. "Возочки" поднялись еще на двести рублей, а мои "лилипуты" уже перевалили за две с половиной тысячи. Но мне сейчас невыгодно их продавать, потому что говорят, что они еще поднимутся... Возможно даже, что заграница набросилась на наши "бумажки". Устроили "сендекат", то есть такую шайку, хотят раскупить все, до последней бумажки и не оставить нам ни одной! Ты спросишь, в чем дело? Очень просто! Денег, понимаешь ли, теперь во всем свете - хоть пруд пруди! Процент - дешевле пареной репы: четыре-пять годовых для нас предостаточно. А если дело приносит десять - пятнадцать, так ведь это же счастье! А насчет "лилипутов" я тебе уже писал, что это бумажка такой фабрики, на которой делают железные дороги и выплачивают девендент. Дороги находятся в "Симбири", "бумажки" - в Варшаве, а покупатели - в Егупце. Представляешь себе? То же самое и с "возочками", и с "Путивлем", и с "Транспортом". Но ты можешь подумать, что, покупая "бумажки", кто-нибудь видит их в глаза? Ошибаешься! Надо тебе объяснить, чтобы ты поняла все в точности. Захотелось тебе, например, купить "Транспорт". Приходишь в контору, вносишь в кассу несколько рублей - "депо" и велишь записать для тебя немного товару. Тебе выдают письмо о том, что закуплено для тебя столько-то "Транспорта" по такой-то цене, с таким-то "депо". Если, упаси бог, это падает в цене, то ты должен доплатить. Но - глупости! - не так-то скоро падают цены, и доплачивать не приходится. Наоборот, цены растут! Вот так я работаю все время, и дела мои идут хорошо, дай бог дальше не хуже. Помог бы мне бог, вырваться в Васильков, - я бы тогда уплатил гильдию и перестал бы скитаться - днем в Егупце, ночью - в Бойберике. Все маклеры нынче заделались купцами. Посмотрела бы ты, как живут, что едят! А их дамы - в брильянтах и алмазах!.. Я расспросил, где здесь покупают брильянты и присмотрел для тебя парочку вещиц таких, скажу я тебе, что не только у вас в Касриловке, но даже у нас в Егупце они могли бы наделать шуму! Но так как мне сейчас некогда, то пишу тебе вкратце. Даст бог, в следующем письме напишу обо всем подробно. Пока дай бог здоровья и удачи. Кланяйся сердечно каждому в отдельности.
   Твой супруг Менахем-Мендл.
   Главное забыл! Ты, наверное, думаешь, дорогая моя, что один я торгую "бумажками"! Бродский* тоже торгует ими. Разница только в том, что я, когда иду покупать бумаги, должен рассчитать, сколько мой желудок переварить может, а Бродский покупает сразу тысячу штук, пять тысяч, десять тысяч. Шутишь с Бродским? Тот, как выедет в своей карете, - Крещатик дрожит! Все шапки снимают, в том числе и я. Вот ловко было бы, если бы я вдруг выскочил в Бродские!.. Глупенькая, если бог захочет...
   Тот же.
   VIII
   Шейне-Шейндл из Касриловки - своему мужу в Егупец
   Моему почтенному, дорогому, именитому, мудрому и просвещенному супругу Менахем-Мендлу, да сияет светоч eго!
   Во-первых, сообщаю тебе, что мы все, слава богу, вполне здоровы. Дай бог и от тебя получать такие же вести в дальнейшем!
   А во-вторых, пишу я тебе, дорогой мой супруг, что "из поросячьего хвоста, - как говорит моя мама, - бобровой шапки не сошьешь..." Это я относительно твоей замечательной невестки Ентл, чтоб она сгорела! На прошлой неделе она надумала распустить по городу слух, будто ты уехал в Америку, а меня - не дождаться ей этого - оставил вдовой при живом муже. Откуда, говорит, она это взяла? Сора-Нехама слыхала от Лейзер-Гершке Аврома, будто Борух, сын Бенциона, сам видел у Мойше-Шмуеля письмо, полученное от Меер-Мотла из Америки. Я, конечно, побежала к Мойше-Шмуелю: "Где письмо?" А он спрашивает: "Какое письмо?" - "Которое Меер-Мотл пишет вам из Америки". А он мне: "Кто вам сказал?" - "Борух, Бенционов сын!" - отвечаю я. А Мойше-Шмуель: "Как он мог сказать вам, этот лгун, этот враль, что-нибудь подобное, когда я с ним вот уже больше года не разговариваю?" Бегу оттуда к Боруху, сама не своя. Оказывается, что его уже третья неделя, как в Касриловке нет. Полетела к Лейзер-Гершке и задала ему порцию как следует, - зачем он наболтал Сора-Нехаме такую чепуху насчет письма, которого и на свете не было? А он смотрит на меня, как на помешанную: о чем речь? Оказывается, это она сама, твоя Ентл то есть, пропади она пропадом, выдумала все! На что способна, подлая! Но тебе, наверное, все, что я пишу, и в голову не лезет, тебя больше интересуют твои егупецкие дамы, чтоб их дьявол побрал с их брильянтами вместе! Слышишь, Мендл! Я даже имени их слышать не желаю, - до того а их ненавижу! Мне уже опротивели подарки, которые ты собираешься купить для меня! Наперёд тебе говорю, дорогой мой супруг: если хочешь купить мне что-нибудь, покупай то, чего там не носят. Не хочу, чтобы ты сравнивал меня с кем-либо, - пусть они провалятся сквозь землю! Но дожить бы уже и увидеть от тебя хоть что-нибудь на самом деле, а не на бумаге. Как моя мама говорит: "Словом меньше, да куском больше..." Зачем тебе откладывать на другой день? При таких делах, если не оторвешь насильно, так и иметь не будешь! Но можешь говорить что угодно: покуда не увижу своими глазами - не поверю. Не потому, что считаю тeбя лгуном, а потому, что тебе егупецкие жулики наврут с три короба, а ты и уши развесишь. Что ты равняешься к Бродскому? Вы с ним вместе свиней пасли? Дают тебе за твои бумажки какие-нибудь деньги - бери! Что ты из себя корчишь? Одесские шарлатаны и в Бойберике нашли тебя и пытались выманить твои драгоценности? Пожалуйста! Пусть носятся с этим барахлом! Как моя мама говорит: "Хватай шапку с орехами и беги!.." Но что говорить с сумасшедшим! Вдруг ему вздумалось сделаться купцом, да еще васильковским к тому же! С жиру бесится человек! Не знает, что бы ему еще придумать! Что это тебе так понравился Васильков? Впрочем, чему тут удивляться? Когда днем торчат в Егупце, ночью - в Бойберике, а торгуют с Петербургом и Варшавой, - почему не быть прописанным в Василькове? Хоть у черта на куличках! Смотри, Мендл, как бы все твои счастливые дела не кончились тем, что мне опять придется высылать тебе на расходы, как желает тебе и сейчас и всегда
   твоя истинно преданная супруга Шейне-Шейндл.
   Должна тебе, дорогой мой муж, сообщить невеселую весть: твой брат Берл-Биньомин остался вдовцом... Уж когда письмо было запечатано, пришли и сказали, что Ентл умерла. Умерла от родов, родила двойню. Двоешки живы, а она умерла. Казалось бы, могло быть наоборот? Как моя мама говорит: "Любит бог наперекор делать..." ...Пусть ей земля будет пухом! Твоя золовка, да простит мне, со мною хоть и не ладила, но по моей земле она не ходила. Я бы ничего не имела против того, чтобы она жила еще сто лет и не оставляла бы семерых сирот, мал мала меньше! На похоронах я была и так наплакалась, что еле живая домой пришла. "Как вспомнишь про смерть, так и за жизнь не поручишься..." - говорит моя мама.
   IX
   Менахем-Мендл из Егупца - своей жене Шейне-Шейндл в Касриловку
   Моей дорогой, благочестивой и благоразумной супруге Шейне-Шейндл, да здравствует она!
   Во-первых, уведомляю тебя, что я, благодарение богу, пребываю в полном здравии и благополучии. Дай бог и в дальнейшем иметь друг о друге только радостные и утешительные вести. Аминь!
   А во-вторых, да будет тебе известно, что я целую неделю пролежал в Бойберике. Болезнь была не то, чтобы опасная, но противная: разболелась поясница, повернуться не мог. Теперь немного полегчало. Всю неделю думал, что с ума сойду, - шутка ли, восемь дней кряду быть оторванным от биржи, не знать курсов! Мне казалось, что там весь свет перевернулся! Бог даст, завтра-послезавтра уже, наверное, поеду в город. А пока пишу тебе письмо, хочется поговорить и, кстати, дать тебе полный отчет о моих делах, чтоб ты не думала, что я плутую, что я заморочен или обманываю себя. "Портфель" мой сейчас состоит из полутораста штук "Путивля", ста штук "Транспорта", пяти "Мальцевских", пяти "лилипутов" и пяти "возочков", не считая "премий". Что касается "Путивля" и "Транспорта", то они у меня проданы вперед (получил трешницу в задаток). Как только их у меня выкупят в срок, - а выкупят ведь обязательно! - мне останется чистого заработка, за вычетом всех расходов, тысячи четыре-пять. Кроме того, у меня имеется десятка два "госов" на "Путивль" и на "Мальцевские", так что я и на них надеюсь заработать сотен семнадцать - восемнадцать. Вот тебе уже без малого семь тысяч. За пять "Мальцевских" я считаю, на худой конец, четыре тысячи рублей наличными, потому что ведь это же будет позор, если они в ближайшее время не поднимутся по меньшей мере до двух тысяч рублей за штуку, хотя в последние дни они немного подались вниз. Но это всего только махинации петербургских биржевиков... Остается самое главное - то есть "лилипуты" и "возочки". Здесь расчет точный: до "ультимо" осталось ровно восемнадцать дней. А так как "лилипуты" повышаются ежедневно на сто рублей, то мы имеем таким образом восемнадцать раз по сто, помноженные на пять, итого равно девять тысяч рублей. А "возочки"? Ведь они растут на полтораста в день, - значит, восемнадцать раз по полтораста, помноженные на пять - то есть тринадцать тысяч пятьсот рублей! А где же "Волга"? "Днепр", "Дон"? А прочие? Словом, чересчур большого кошеля я себе не шью, но считаю, что за вычетом всяких расходов - "куртаж"*, "крадеж"* и тому подобное - мне останется чистых тысяч сорок - пятьдесят! Бог даст, "ультимо" пройдет благополучно, тогда я реализую все свои "бумажки" и "повернусь на другую сторону" - то есть начну работать "а-ля бес"*, стану все продавать и зарабатывать деньги. Потом я снова метнусь "а-ля гос"* и снова крупно заработаю. Так, если богу угодно, пятьдесят тысяч могут превратиться в сто и в двести, а из двухсот тысяч станет четыреста и так далее - до миллиона! А как же ты думаешь, глупенькая, становятся миллионщиками? Бродским? Да и что такое Бродский? Такой же смертный, который ест, и пьет, и спит. Я его сам видел, видеть бы мне так все самое лучшее! Словом, не огорчайся, дорогая моя, я присмотрелся к бирже и стал таким знатоком, что ко мне уж иной раз и за советом приходят. Я, с божьей помощью, понимаю всю эту игру! А то, что ты не веришь и велишь мне кончать с этим делом, меня не удивляет. Взять хотя бы Хинкиса! Есть у нас такой спекулянт по фамилии Хинкис, человек горячий и заядлый картежник. Днем играет на бирже, а ночью - в карты. И вот приключилась с ним на прошлой неделе история. Приснилась ему ночью скверная карта примета, указывающая на "бес", и он в один день распотрошил весь свой "портфель". Сейчас он, конечно, волосы на себе рвет! Пускай не верит снам! Я жду не дождусь завтрашнего дня, чтобы узнать курсы. Я решил, как только приеду в город, зайти к ювелиру за твоей брошью и брильянтовыми сережками, и если будет у меня завтра время, сходить на Подол и купить тебе немного белья, скатертей, полотенец, детям на рубашки и еще кое-чего из хозяйственных вещей, - не то, что ты говоришь, будто я тебя, упаси бог, забыл. Но так как у меня сейчас мало времени, то пишу тебе кратко. Бог даст, в следующем письме напишу обо всем подробно. Пока дай бог здоровья и удачи. Поцелуй деток и кланяйся сердечно тестю, и теще, и каждому в отдельности. А Берл-Биньомину скажи от моего имени, чтоб он не принимал слишком близко к сердцу смерть жены. Все образуется...
   Твой супруг Менахем-Мендл.
   Главное забыл! Из того, что я писал тебе о Василькове, ты, видно, ничего не поняла. Так как мне здесь жить нельзя, то я хочу сделаться местным купцом, а этого нельзя добиться сразу: надо хотя бы полгода числиться прописанным в Василькове. А как только стану здешним жителем, я сниму квартиру на Подоле и заберу сюда в добрый час тебя и детей. Ты очень зла на Егупец, но это потому, что ты не знаешь города и здешних людей. О самом городе и говорить нечего -картинка! А люди здешние - ну, прямо золото! Куда одесситам до них! Здесь мужчины и женщины такие сердечные, такие приветливые!.. Единственный недостаток, что они очень любят карты. Как только наступает ночь, все принимаются за работу, просиживают до утра и кричат: "Пас!" Крупные заняты игрой, которая называется "преферанц", а те, что помельче, играют в "стуколку", в "очко" или в "тертель-мертель".
   Тот же.
   X
   Шейне-Шейндл из Касриловки - своему мужу в Егупец
   Моему почтенному, дорогому, именитому, мудрому и просвещенному супругу Менахем-Мендлу, да сияет светоч его!
   Во-первых, сообщаю тебе, что мы все, слава богу, вполне здоровы. Дай бог и от тебя получить такие же вести в дальнейшем.
   А во-вторых, пишу я тебе, дорогой мой муж, чтоб ты не огорчался, - тебя можно поздравить: твой братец Берл-Биньомин уже женился, в добрый час! Даже полных двух месяцев не выждал - уехал в Бердичев, который поставляет мачех на весь мир, и привез оттуда мамашу своим деткам, девушку лет девятнадцати! Такую бы жизнь и долю всем мужчинам, как красиво это все выглядит! Недаром мама говорит: "Лучше уж нам вдовами оставаться, нежели вам детей наших сиротами делать!" Представляю себе, как бы ты слезы проливал, Мендл, если бы тебе, упаси бог, пришлось меня пережить, - не дожить бы до этого егупецким дамам! Они бы налетели на тебя, как пчелы на мед, и подцепили бы тебя в первый же месяц! И было бы у тебя, как моя мама говорит: "Тут тебе и плошка, тут тебе и ложка"; мог бы навсегда остаться егупецким жителем! "Шумишь", -пишешь ты? Шуми! Лети! Прыгай в огонь! Я к тебе не поеду, даже если бы знала, что ты там на смертном одре лежишь! А твои пятьдесят тысяч меня мало трогают. Во-первых, ты мой - как с пятьюдесятью тысячами, так и без них, а во-вторых, твои пятьдесят тысяч значат для меня не больше, чем понюшка табаку. Запомни мамины слова: "Покуда деньги на бумаге - это бумага, а не деньги..." Скажу тебе правду, дорогой мой, если ты имеешь сколько-нибудь наличными и намерен ждать, пока из них станет непременно пятьдесят тысяч, то ты либо сумасшедший, либо злодей и разбойник, которому не жаль ни жены, ни детей. Мне нравится, как он кормит меня "завтраками": завтра он будет у ювелира, завтра он купит мне белье - все завтра. Дурень эдакий! О завтрашнем дне пусть господь заботится. Ты купи лучше сегодня. Оторвешь и захватишь - все равно, что найдешь! Моя мать, дай ей бог здоровья и долголетья, говорит очень умно: "На что тебе, дочка, подарки; скатерти, полотенца? Деньги пусть пришлет! Смерть, - говорит она, - не спрашивает у покойника, есть ли у него саван..." Подожду еще неделю-другую, пока не буду чувствовать себя вполне здоровой, а тогда я сажусь и еду, с божьей помощью, туда, к тебе, и тогда, Мендл, я тебе не позавидую! Я буду следовать за тобой по пятам, я там везде побываю. И ручаюсь тебе, что ты удерешь из Егупца средь темной ночи, как желает тебе от всего сердца
   твоя истинно преданная супруга Шейне-Шейндл.
   XI
   Менахем-Мендл из Егупца - своей жене Шейне-Шейндл в Касриловку
   Моей дорогой, благочестивой и благоразумной супруге Шейне-Шейндл, да здравствуег она!
   Во-первых, уведомляю тебя, что я, благодарение богу, пребываю в полном здравии и благополучии. Дай бог и в дальнейшем иметь друг о друге только радостные и утешительные вести. Аминь!
   А во-вторых, да будет тебе известно, что творится нечто ужасное! Прибыли из Петербурга такие курсы, что у всех у нас в глазах потемнело. Словно громом убило, бомбой! Во всех конторах мрак, на Крещатике - землетрясение! И сразу же после Петербурга Варшава стукнула нас своими курсами. Началась суматоха, паника, столпотворение. Биржевики разбежались, будто корова их языком слизнула, а вместе с ними и я. Конец бирже! Конторы опустели, банкиры ходят без головы - все рухнуло! Представь себе, дорогая моя, что даже "Мальцевские", которые я считал, на худой конец, по две тысячи рублей, упали до девятисот пятидесяти! Или, скажем, "Путивль": скорее я мог рассчитывать на то, что они вообще провалятся, нежели на понижение со ста восьмидесяти до шестидесяти восьми! О "Транспорте" и говорить не приходится: сорвался, никто его и в руки не берет! То же самое и "Волга", и "Дон", и все прочие бумажки. Однако все это еще золото в сравнении с Варшавой. Там и вовсе беда! С тех пор как мир существует, такого несчастья не было. Варшава сшибла "лилипутов" с двух тысяч четырехсот пятидесяти на шестьсот двадцать! А "возочки", которые держались так хорошо, так чудесно: мы думали, - вот-вот они до трех тысяч дойдут! А сегодня? И не угадаешь: четыреста шмардованцев!* Как тебе нравится такой курс? Светопреставление! Ну и Варшава! Отличилась! Гнала, гнала и вдруг - на тебе! С чего все взялось, никто толком не знает. Один говорит одно, другой - другое. Дело тут, конечно, в деньгах, то есть в том, что денег нет! По-немецки это называется "тельд-мангель", а по-нашему - просто: "Ни ломаного гроша!" Ты, пожалуй, спросишь, как же так, ведь только вчера еще деньги на улицах валялись? На это никто тебе не ответит, но факт таков, что спекулянтов словно кипятком ошпарило, а заодно со всеми и меня. Скажу тебе правду: меня злость берет не столько на Петербург, сколько на Варшаву. Петербург двигался медленно: каждый день там понижались цены рублей на двадцать - тридцать, и все тут. Все-таки это более или менее прилично. А Варшава, - чтоб ей ни дна ни покрышки! - ведь это прямо-таки содом!* Упаси господи! Нет такого дня, чтобы она не рванула то полтораста, то двести, а то и триста рублей... Пощечина за пощечиной, - так что мы здесь все ходили как пришибленные, оглядываться не успевали! Миллионов стоит нам эта Варшава, миллионов! Бог ты мой, где же был наш рассудок? Ах, если бы я тебя послушался, жена моя дорогая, - ведь я бы теперь всему свету три кукиша мог показать! Бродскому было бы далеко до меня! Но, видно, так бог велит. Не пришла, значит, настоящая пора.. Хорошо еще, что мой банкир, дай ему бог долголетия, не торопит меня с уплатой нескольких рублей, которые я остался должен его конторе. Наоборот, он жалеет меня: обещает, когда положение улучшится, "подкинуть" кое-что, чтобы я при его помощи мог иной раз сколько-нибудь заработать. Но пока делать нечего. По бирже ходят не спекулянты, а мертвецы. Маклеры околачиваются без дела. Биржа, говорят, умерла и не воскреснет. Не за что браться. Были бы деньги, я мог бы кое-как перебиться, переждать это лихолетие. Небо еще, как говорят, на землю не свалилось. Глупости! Сердце мне предсказывает, что будет еще чем заниматься. Господь бог жив, а Егупец - это город... Не то, так другое... Но где взять деньги? Как твоя мама говорит: "Без пальцев и кукиша не покажешь..." Попытался было занять у кого-нибудь ненадолго, но все говорят, что в городе сейчас очень туго с деньгами, даже крупные дельцы и те нуждаются, прямо-таки до земли кланяются, ни за грош пропадают... Сотворил бы господь бог со мной чудо: пусть бы разбойники на меня напали и убили или так бы мне умереть на улице, потому что, дорогая моя, я уже не в состоянии все это переносить! Помилуй! Так хорошо, так крепко, так на месте я себя чувствовал! Держал в руках, как говорят, полную шапку, и вдруг - на тебе!
   Так как я очень пришиблен, то пишу тебе кратко. Бог даст, в следующем письме напишу обо всем подробно. Пока дай бог здоровья и удачи. Пиши мне, как поживают детки, как твое здоровье? Кланяйся сердечно тестю, и теще, и каждому в отдельности.
   Твой супруг Менахем-Мендл.
   Главное забыл! Говорят в народе, что после пожара богатеют. Я полагаю, что после такого поражения, какое мы сейчас пережили, можно делать блестящие дела. Потому что все подешевело наполовину. Теперь можно было бы почти без денег делать "госики" с "премиями" на самые лучшие "бумажки". Я предсказываю и готов поклясться, что каждый, кто сейчас приобретает что-нибудь в Петербурге или в Варшаве, - осчастливит себя! Я могу похвастать, что хорошо разбираюсь во всех тонкостях дела. Для биржевой игры требуются три вещи: сметка, удача и деньги. Сметка у меня, слава богу, ничуть не меньше, чем у всех здешних дельцов. Удача - это oт бога. А деньги? Деньги - у Бродских.
   Тот же.
   XII
   Шейне-Шейндл из Касриловки - своему мужу в Егупец
   Моему почтенному, дорогому, именитому, мудрому и просвещенному супругу Менахем-Мендлу, да сияет светоч его!
   Во-первых, сообщаю тебе, что мы все, слава богу, вполне здоровы. Дай бог и от тебя получать такие же сведения в дальнейшем.
   А во-вторых, пишу я тебе, дорогой мой муж, что, может быть, и следовало бы написать тебе очень много, но мне нечего писать, слов больше не хватает. Да и что из того, что я буду тебя проклинать, живым в могилу вгонять, - мне это разве поможет? Ведь я же не Блюма-Злата, которая мужа поедом ест. Я есть тебя не буду, я даже слова тебе не скажу, языком не шевельну. Одно только спрошу я у тебя, ломота забралась бы в кости врагов моих: скажи сам, не говорила я тебе, что так все это кончится? Не писала ли я тебе все время: Мендл, беги, беги, как от огня! На что тебе мусор, бумажки? Моя мама правильно говорит: "Сиди дома, сапоги целее будут..." Но он меня не слушает! Приковало его к Егупцу! Помереть готов за тамошних людишек, - помереть бы им за меня, за тебя, за всех нас. Стала бы я унижаться перед ними, занимать у них деньги! Дай им бог легкую хворобу и весеннюю лихорадку на целый год! Как моя мама говорит: "Лучше прибежать к самому концу молитвы, чем прибегнуть к самому лучшему человеку..." Но тебе я все-таки удивляюсь, Мендл! Ты ведь знаешь, что в священных книгах написано: "Не своей волею жив человек, не своей волею умирает", - зачем же ты говоришь глупости? Все от бога. Ведь ты же видишь: сам бог тебе указывает, чтоб не зарился ты на легкий хлеб в Егупце! Человек должен трудиться, мытариться и жену кормить! Вот Нехемия - тоже порядочный человек, в книгах знает толк, а посмотри, как он из кожи лезет вон, ездит по ярмаркам, пешком тащится, землю роет, работает как вол. Он, быть может, тоже не отказался бы разгуливать, как ты, с тросточкой по Егупцу и палец о палец не ударять, торговать прошлогодним снегом, ездить в Бойберик и смотреть, как егупецкие дамы играют в карты... Но у него есть жена, которую зовут Блюма-Злата. Ей достаточно взглянуть на Нехемию, чтоб у него язык отнялся. Он и без слов ее понимает. А пусть придет ему такая блажь, что он приехал из Ярмолинца и не привез жене мантильи, или шляпки, или зонтика, или горести, или хворобы ей в душу!.. А что же? Так, как я, от которой ты отделываешься тем, что каждый раз обещаешь купить мне и то и другое, - а чуть до дела, так и нет ничего! Но ты, наверное, думаешь, что я очень нуждаюсь в твоих подарках? Нужны они мне - твои брошки и брильянты! Только бы мне дождаться, увидеть тебя в добром здоровии! Мне даже не верится, что ты еще жив! Сегодня ночью мне снилась бабушка Цейтл, царство ей небесное. Такая же, как была, ни чуточки не изменилась. Поэтому я хотела бы уж дождаться тебя и как можно скорее, как желает тебе счастья и сейчас и всегда