— Приблизительно так… Здравствуйте, дорогие мои! — обратился он ко всем нам. — Я так понимаю, вы наблюдали моё торжественное отбытие с этого океанского лайнера?.. Кто-то скажет, что я позорно бежал от своего долга, но, на самом деле, мной двигала одна мысль — побыстрее увидеть вас. Как представил, что мы ещё минут сорок будем добираться до городской пристани и кантоваться к ней, а потом мне ехать по городу в обратном направлении и искать лодку… Ну уж нет, думаю, и говорю капитану: «Послушай, любезнейший, нельзя ли вызвать лодку вон с того причала, где вывеска спасательной станции, чтобы меня подобрали и подвезли прямо вон к тому дому…» Что этот дом — ваш, я догадался сразу, слишком яркие и подробные имелись у меня описания!
   — И что капитан? — спросил Ванька.
   — Капитан сперва засомневался, но я развеял его сомнения силой своего авторитета. И наш грубый морской волк, загипнотизированный взглядом моих ясных проницательных глаз, взял свой громкоговоритель, словно покорный ягнёнок, и запросил катерок со спасательной станции. Дальнейшее было, как говорится, делом техники. Я имею в виду, исполнить этот акробатический номер со спуском по верёвочной лестнице. Меня провожала безутешная толпа обожателей, которых я заклинал сохранять стойкость на время моего отсутствия и не поддаваться дурным влияниям.
   — Каким дурным влияниям? — встряла Фантик.
   Тётя Катя нахмурилась — ей не нравилось, когда её дочка вклинивалась в разговоры взрослых. Но Фантика слишком интересовал необычный гость, чтобы она обращала внимание на родителей.
   — От самых разных, — с серьёзнейшим видом сообщил отец Валентин. — Вдруг в моё отсутствие им взбредёт в голову захватить теплоход, поднять «Весёлого Роджера» и отправиться пиратствовать в южные моря? Когда голова пухнет от двух недель высоких разговоров и утончённых дискуссий, то мозги могут задымиться в любую сторону. Единственно, о чём я их просил — если им такая блажь всё-таки взбредёт в голову, то пусть не забудут подобрать и меня. Даже на пиратском корабле нужен священник, который напутствует отправляемых по доске, время от времени увещеваниями смягчает каменное сердце капитана, когда тот собирается вынести особенно зверский приговор, а главное — следит, чтобы пятая часть награбленного аккуратно перечислялась в церковную казну, как положено делать верующим христианам.
   Отец рассмеялся.
   — А если серьёзно, чем вы занимаетесь в этом круизе?
   — На теплоходе, — ответил отец Валентин, — организована трёхнедельная водоплавающая конференция по проблемам духовного наследия Даниила Андреева. Как вы знаете, я вхожу в комиссию по его литературному наследству, вот и плыву… Беда в том, что теплоход арендован нами не полностью. Часть теплохода арендовали представители какой-то восточной секты, для проведения своего слёта, или семинара или называйте как хотите. И эти буддисты-синтоисты, а может зороастрийцы-конфуционисты, постоянно пытаются втянуть нас в богословские споры. Вот и пришлось мне воздвигнуться против них мощным оплотом нашей веры, запретив всем остальным разбазаривать время на все эти словесные выкрутасы. Классический пример переливания из пустого в порожнее, который мне пришлось терпеть часами, живым примером доказывая бесплодность препирательств с упёртыми и зашоренными, глаза которых не видят, а уши не слышат. Или наоборот, глаза не слышат, а уши не видят — суть дела от этого не меняется. В общем, пожертвовал собой за други своя. И кончилось тем, что я сказал: баста, дети мои! Вижу остров дивный, и отправляюсь к нему коротать дни свои в одиночестве, как Робинзон Крузо… Приплываю, а тут — ба! — гостеприимные туземцы. Надеюсь, эти туземцы накормят и напоят потерпевшего кораблекрушение и выброшенного на их берег?
   — Разумеется! — сказал отец, продолжая смеяться. — На сколько времени вы к нам выброшены?
   — Как получится. Эту ночь мы должны провести не на теплоходе, а в гостинице — заказаны номера. Раз уплачено, то надо пользоваться, так что к ночи мне бы отправиться в мой «люкс». Но если я вам не надоем и если посиделка затянется, то можно и плюнуть на гостиницу. Переночую у вас, а потом потихоньку доберусь в город. Пароход отходит в четыре часа, до того отведено время на осмотр здешних достопримечательностей. Но я-то здешние достопримечательности видел не раз, так что переживу. Лучше остров осмотреть… Впрочем, говорю, поживём — увидим.
   Пока отец Валентин говорил все это, мы добрались до дома. Остановившись во дворе, отец Валентин задрал голову и осмотрел наше жильё.
   — Да, знатный особняк! А резьба какая прекрасная!
   — Старинная резьба сохранилась, — сообщил отец. — Только кое-где пришлось восстановить и подреставрировать. Тут Гришка помог.
   — Какой Гришка? — живо повернулся к нему отец Валентин. — Тот прохвост, который мне ворованные иконы впарить пытался — хорошо, я его вовремя раскусил? Хочешь сказать, он теперь за ум взялся?
   — Давно уже, — ответил отец. — После последней отсидки, года три назад. Мастер по дереву стал, каких поискать. Да вы его увидите сегодня вечером — он заедет ребятню взять на ночную рыбалку.
   — На ночную рыбалку? — переспросил отец Валентин. — Это хорошо. Сам бы отправился! Что ж, приятно будет встретиться.
   — Вы пока в гостиную проходите, — сказала мама. — А я стол накрою, пока вы посидите.
   — Да и я тебе помогу! — тут же присоединилась к ней тётя Катя.
   Взрослые стали подниматься в дом. Я остановился, пропуская вперёд отца Валентина, но он остановился возле меня и положил руку мне на плечо.
   — А ты, значит, Борис? Тебя я ещё помню — а вот Ваньку ещё не видал. У меня к тебе разговор будет, чуть попозже. Серьёзный разговор. Через полчасика где-то, ладно?
   — Ладно, — удивлённо ответил я.
   И мы прошли в дом.

Глава ЧЕТВЁРТАЯ. СЕРЬЁЗНЫЙ РАЗГОВОР

   Заканчивая сборы на рыбалку, я ломал голову над тем, что за «серьёзный разговор» хочет провести со мной отец Валентин. Скорей всего, это было связано с прочитанными им историями наших приключений. А выражение «серьёзный разговор» взрослые обычно употребляют, когда им что-то не нравится. Что могло не понравиться отцу Валентину? Может, то, как я описал отца Василия — «с мягким юмором», как это называет отец? Хотя я, честно говоря, не имел в виду никого смешить, а просто рассказывал. Возможно, отец Валентин считает, что священников вообще надо изображать как можно почтительней и, как это называется, деликатней, и кое-где в описании размашистой энергии отца Василия я переборщил? Ну, тут я был спокоен. Когда я советовался с отцом, стоит ли мне кое-где рассказывать правду или что-нибудь придумать вместо неё, он мне сказал: «Да ты пиши все как есть, и это будет самое правильное. В конце концов, если кому-то что-то не понравится, то виновата будет жизнь, которую ты описываешь, а не ты.»
   Поэтому в глубине души я был уверен в своей правоте. Но не мог же я, если отец Валентин начнёт к чему-нибудь придираться (вроде, он выглядел совершенно нормальным весёлым мужиком, но ведь у взрослых бывают всякие заезды!), взять и сказать ему: «А папа считает, что я пишу все правильно!» Тоже мне, папенькин сынок получился бы! Нет, мне надо было придумать, как самому, не ссылаясь на отца, защищать то, что я считаю правильным. И при этом не должно было выглядеть, будто я упираюсь как баран и не желаю слушать советов взрослых. Обижать отца Валентина мне тоже не хотелось. Вот над тем, как мне с ним разговаривать, я и размышлял, начиная понимать, насколько трудна писательская доля. Просто ужас!
   Отец Валентин заглянул около семи. Ванька в это время с большим энтузиазмом помогал Фантику собираться на рыбалку, отбирал ей удочки, отделял лишнее от ненужного, иногда ехидно высмеивая её идею взять то-то и то-то («Какой там светлый свитер! Ты в нём через две минуты будешь зелёно-чёрная! Бери тёмный, если есть!») — он всегда с огромной охотой брался помогать в тех случаях, когда можно было покуражиться при этом, показывая, насколько больше он знает и смыслит, и объясняя нуждающемуся в помощи, что тот — полный профан, которому до Ваньки тянуть и тянуть. Мы с отцом высмеяли его идею с донными удочками, и теперь Ваньке тем более надо было самоутвердиться. Мне тоже хотелось помочь Фантику, но я знал, что, увидев, как Ванька ехидничает и намекает Фантику что она — полная дура, ничего не смыслящая в рыбалке, я в конце концов не выдержу и взорвусь, и дело кончится большой ссорой между нами. Чтобы избежать этого, я и отделился от них и аккуратно занимался собственными сборами. Так сказать, малодушно оставив Фантика Ваньке на съедение. Но, честное слово, если бы я вмешался, то было бы ещё хуже.
   — Можно к тебе? — осведомился отец Валентин, заглядывая в комнату.
   — Конечно, можно, — ответил я.
   Он вошёл, опустился на стул и тяжело вздохнул.
   — Уф, устал я от этих переездов!… Там, внизу, вам готовят ужин, чтобы как следует накормить, и ещё бутерброды в дорогу пакуют. Я в этой суматохе лишним получаюсь, вот и решил поговорить с тобой.
   — О чём? — с замиранием сердца спросить я. Все заготовленные фразы, как я буду защищать свои вещи, вылетели у меня из головы.
   — О твоих произведениях. Я, понимаешь, прочёл обе книжки. Увидел в Москве на прилавке и думаю: ба, что это за Борис Болдин — не тот ли Боря Болдин, которого я помню в пелёнках и с соской во рту? Нет, прикидываю, вроде, мал ещё, чтобы писателем становиться. А перелистал твои повести — и понял, что это всё-таки ты! И так приятно было про твоих папу и маму прочесть, узнать, что у них все хорошо, ведь мы несколько лет не виделись. А ведь когда-то мы с твоим отцом работали вместе, и очень дружили.
   — Вы работали вместе с отцом? — изумился я.
   — Ну да. Ведь перед тем, как уйти в священники, я заведовал рыбным хозяйством. Назаведовался, надо сказать, на славу — небось, в министерстве меня до сих пор лихом поминают! — отец Валентин довольно усмехнулся. — Но суть в том, что мне часто доводилось бывать здесь, в числе других мест промысла ценной речной рыбы и заповедников, охватывающих водные пространства — «различные водные акватории» — с ценными рыбами. Ведь одно время здесь, при научно-исследовательской биологической станции заповедника, был садок, в котором не только изучали повадки самых ценных рыб, но и изучали, как здесь смогут прижиться новые для этих мест породы. В общем, мы с твоим отцом совершили немало славных дел. А теперь — вот! — он развёл руками. — Читаю твои повести, и обидно становится.
   — Почему? — спросил я. — Вам что-то в них не нравится?
   — Мне все нравится… кроме одной вещи, — очень серьёзно сообщил отец Валентин. — В обоих твоих вещах есть крупнейший недостаток, который их сильно портит. Недостаток, в котором ты, по большому счёту, не виноват, так как откуда тебе это было знать… Но, как говорится, незнание не освобождает от ответственности! — и он, приосанившись, поглядел на меня с укором.
   — Какой недостаток? — пролепетал я.
   — То, что в этих повестях нет меня! Разумеется, мы ещё не были с тобой знакомы… то есть, наше знакомство было односторонним, потому что я тебя помню, а ты меня — нет… Но ты мог бы узнать у отца, что есть такой замечательный человек, и сделать меня одним из персонажей. Ты знаешь, очень хочется стать персонажем приключенческой книги! С детства об этом мечтаю. И вообще, показывать всем книжку и говорить: «А вот здесь про меня написано, это я!» — сам понимаешь, как это здорово! Вот я и решил, что обязательно навещу вас во время этого круиза. Согласись, своё появление я обставил, как надо! И очень надеюсь на то, что после такой роскошной высадки на остров у вас найдётся очередное приключение, в котором я смогу быстренько принять участие. Ну, как, идёт?
   — Ну, вообще-то… — я жутко растерялся. Я был готов к чему угодно, но только не к этому! — Я ведь ничего не умею придумывать…
   — А зачем придумывать? — живо возразил отец Валентин. — Явление героя уже состоялось, по водам, под звук фанфар и прощальные взмахи заплаканных разноцветных платочков. Все это не просто так, согласен?
   Я не мог понять, смеётся он надо мной или нет. Может быть, он относится к моим письмам о наших прошлых приключениях — которые взяли и опубликовали, даже для меня самого неожиданно — как к наивной детской писанине, и теперь то ли подтрунивает, то ли считает, что вежливость его обязывает поучаствовать в мальчишеской игре. Взрослых, бывает, совсем не туда заносит, когда они решают, что им надо обратить внимание на детей и поучаствовать в детских играх. Но, мне казалось, отец Валентин говорит вполне серьёзно — как это ни странно.
   И мне пришла в голову одна мысль.
   — Я думаю, вы могли бы нам «быстренько» помочь, — сказал я. — Вы упомянули, что для вас заказан номер «люкс», а «люксы» есть только в «Княжеской». Ведь это фирменная гостиница, в отличие от «Туристской». Так вот, сейчас в этой гостинице находятся люди, которые нас очень интересуют.
   — Что за люди? — живо спросил отец Валентин.
   — Мы не знаем, как их зовут. Знаем их внешность, и знаем, что они — скупщики икон…
   — Хм!.. Скупщики икон — это уже интересно!
   — Да. И у нас есть сильные подозрения, что они замышляют что-то нехорошее. Фантик подслушала обрывок их разговора, когда обедала с родителями в гостинице, что они хотят свести с кем-то счёты и кого-то убрать. То есть, может мы ошибаемся, но…
   — Но во всём этом есть что-то тёмное, так? — осведомился отец Валентин. — Что ж, вы правы, лучше предотвратить преступление, чем потом его раскрывать. Тут я вам — первый помощник. Как они выглядят?
   — Я их не видел, — ответил я. — Но, по описанию Фантика, их трое. Двое помоложе и один постарше. Помоложе — обычные парни в джинсах. А тот, что постарше — он высокий, худой, и с очень запоминающимся лицом. Как сказала Фантик, не смуглым, а каким-то жёлтым.
   — Что ж! — отец Валентин выпрямился. — Этих скудных примет вполне достаточно для такого замечательного детектива, как я. Покажите мне обгорелую спичку — и я восстановлю всю картину преступления. А тут мы имеем даже поболе, чем сгоревшая спичка. Есть ли ещё какие-нибудь данные, многоуважаемый инспектор Скотланд Ярда, которые не в силах истолковать полиция, но, которые, возможно, скромному частному сыщику, вроде меня, удастся сложить в цельную картину, заполнив белые пятна?
   — Есть, — ответил я, начиная сомневаться, правильно ли я сделал, что доверился отцу Валентину. Слишком много он балагурил. А взрослые, которые воображают, будто с детьми надо придуриваться, подыгрывая им, и не способны понять, как серьёзны порой дела, которыми мы занимаемся, могут запороть любое дело. И если отец Валентин все запорет, то ему-то что, он завтра уедет, а нам тогда все это расхлёбывать… Но отступать было некуда. — Незадолго до их появления местный пьянчуга, которого знает Гришка, хотел продать какую-то очень ценную семейную икону. Он на эту икону давно покушался пропить её, но не мог этого сделать, пока его мать была жива. Вот и кинулся продавать её сразу после смерти матери. И у него уже пошло все на лад с одним покупателем, как примчались его сестра с мужем, живущие в Твери, и запретили ему что-либо продавать, пока они официально не поделят все наследство. Это все по Гришкиным рассказам, понимаете? Гришка считает, что там ещё такая грызня идёт, вокруг пожитков, оставшихся от старухи.
   — Понимаю… — отец Валентин задумался. — И у вас возникли подозрения, что эти скупщики икон хотят устранить сестру, чтобы ничто не мешало выгодной сделке?
   — Мало ли что может быть! — я пожал плечами. — Но что-то там затевается, очень нехорошее. Мы думали завтра отправиться в гостиницу, поразведать на месте, но, если бы вы могли…
   — Я уезжаю завтра утром, — стал прикидывать отец Валентин. — Что ж, времени у меня должно быть вполне достаточно. Давай сделаем так. Если вы не успеете в гостиницу до моего отъезда, я оставлю вам письмо у дежурного, с подробным отчётом обо всём, что мне удалось выяснить. Хотя нет, это будет ненадёжно… Письмо будет ждать вас на пристани, у спасателей. Ведь на них можно положиться?
   — Вполне! — ответил я.
   — На том и порешим. Что ж, выходит, мне надо возвращаться на берег. Как ты думаешь, Гришка перевезёт меня, прежде чем уйти с вами в далёкое плавание?
   — Разумеется! Это ж дело двух минут, а лодка у него большая, места должно на всех хватить.
   — Отлично. Тогда пошли… По-моему, вас зовут ужинать.
   И точно, мама и тётя Катя уже звали нас. Мы поспешили на кухню, и отец Валентин присоединился к нам. Ужин нам и впрямь сварганили такой, что можно было полк накормить. И макароны с тушёнкой, и большой салат, и, к чаю, варенье и мёд… Плетёная корзинка с бутербродами и термосом была уже собрана и ждала нас в углу кухни.
   Я обратил внимание, что за ужином Фантик посматривала на Ваньку с лёгкой обидой и разговаривала с ним не очень охотно. Видно, он достал её своим выпендриванием. Ничего, подумал я, на реке все быстро развеется и пройдёт.
   — Так вот, братья и сёстры мои! — провозгласил отец Валентин, отхлёбывая чаю. — Решил я всё-таки вернуться на берег, чтобы не оставлять без присмотра своих духовных чад…
   — Как же так, отец Валентин? — воспротивилась мама. — Мы вам уже и комнату готовим…
   — Ничего не поделаешь! — вздохнул отец Валентин. — Я понимаю, что без меня жизнь сразу покажется вам тусклее и скучнее, но… — он приосанился и поднял руку, как оперный певец. — «Как некий херувим, Он несколько занёс к нам песен райских, Чтоб, возмутив бескрылое желанье В нас, чадах праха, снова улететь…» — и он широко взмахнул руками. — «Так улетай же! Чем скорей, тем лучше!» Но не надейтесь, я ещё не раз и не два порхну мимо вас дивной райской птицей, чтобы вы время от времени с завистливой тоской следили за моим полётом, запрокинув головы и разинув рты…
   Отец смеялся от души. Видно, он давно привык к манере общения отца Валентина — ещё с той поры, надо понимать, когда отец Валентин не был священником, а заведовал рыбным хозяйством.
   — Я перевезу тебя на тот берег, — предложил он. — Ведь, боюсь, через озеро ты на крыльях не перелетишь, хоть ты и райская птица.
   — Не стоит беспокоиться, — ответил отец Валентин. — Насколько понимаю, Гришка-вор может сделать двухминутный крюк к пристани, чтобы меня высадить.
   — Вот ещё! — возмутился отец. — Так я и сброшу старого друга на Гришку! Да у него и лодка может быть перегружена. И потом, Гришка причалит через пятнадцать минут, а я надеялся, мы посидим ещё хотя бы часок-другой.
   — Уговорил! — отец Валентин поднял руки ладонями кверху. — Ты же знаешь, какой я податливый. Для друзей на всё готов!..
   Отец опять рассмеялся — и поглядел на часы.
   — Что ж, пойдём, проводим наших доблестных рыбаков. Я думаю, Гришкина лодка уже на подходе.
   И мы все, включая Топу, отправились на берег. Когда мы выходили из дому, нагруженные рыболовными принадлежностями, снедью и запасными свитерами, отец Валентин незаметно подмигнул мне.
   — Да, чуть не забыл! — вдруг спохватился он. — Я ж специально для этого плавания приготовил… — и он извлёк откуда-то из-под рясы фуражку типа капитанской, с золочёным гербом, и торжественно водрузил её себе на голову.
   — Ну, как я вам? — осведомился он. — По-моему, в этой фуражке я полностью соответствую местности!
   Тут послышалось тарахтение мотора — шла Гришкина лодка. Через минуту она причалила, мы быстро загрузились в неё и поплыли, махая всем руками. Отец Валентин сделал благословляющий жест, заметный только нам — аккуратный такой, ну, как в конце французского фильма «Три мушкетёра» кардинал Ришелье незаметно благословляет Атоса, Портоса, Д'Артаньяна и Арамиса, когда они проезжают прочь и уже этого не видят…
   Вот так отец Валентин и провожал нас — в рясе и капитанской фуражке, кисть правой руки приподнята в благословляющем жесте.

Глава ПЯТАЯ. ТАИНСТВЕННАЯ НАХОДКА

   Прямо не знаю, как мне рассказывать о рыбалке! Если шаг за шагом — вот отплыли, вот приплыли, вот на берегу разложились и так далее — то улетучивается что-то самое главное. А если описывать это главное, то вообще завязнешь, потому что главного получается слишком много. И как мотор ровно бурчит, а над водой уже туманом тянет, лёгким и слабым, рваненьким таким, и ощущение от этого тумана, будто сумерки наступают быстрее, чем на самом деле; и как берега мимо проходят, ближний и дальний, деревья будто застыли, и лишь доносятся сквозь них загадочные шорохи и звуки; и как мотор смолкает, когда подходим поближе, и теперь слышен ровный скрип уключин и такой же ровный плеск весел, а комары, все больше наглея, начинают звенеть вокруг просто ужас, выискивая любое незащищённое место, чтобы накинуться и укусить — хорошо, мама дала нам с собой лосьон от комаров; и как сначала забрасываются сети, а потом мы причаливаем, и расчехляем удочки, и я показываю Фантику, где лучше всего будет ночной клёв — это надо пройти по валунам, торчащим из воды, и забрасывать удочку с последнего из них, где уже глубина — а Ванька всё-таки ставит свои донные удочки, а потом направляется чуть вверх по Удолице, до ручейка, который является её притоком: ручеёк уже не входит в территорию заповедника, а Ванька почему-то уверен, что если где и клюнет щука, то только там, и мы видим, как мелькает в темноте между деревьев Ванькин фонарик, и слышим, как Ванька чертыхается, споткнувшись об очередную корягу; и как Гришка с напарником — Петром Антонычем, который говорит, что его можно называть просто «Петя», даже не «дядя Петя» — раскладывают костерок на берегу и травят всякие интересные истории, выжидая, когда можно будет пойти выбирать сети; и как продрогшая Фантик возвращается к костру, и мы её отпариваем горячим чаем, и все впятером уничтожаем запакованные нам бутерброды, а Фантик забирается в спальный мешок и, услышав, что с рассветом, после того, как выберут сети, Гришка попытается прогуляться в одно местечко, где иногда ходит форель, и закинуть удочки, просит обязательно её разбудить, потому что она тоже хочет наловить форелей; и как мы прислушиваемся и приглядываемся к лесу, и в какой-то момент принимаем Ванькин фонарик за блуждающий огонёк; и как глаза слипаются — и вдруг пробуждаешься, вздрогнув, когда небо начинает сереть, и быстренько подбрасываешь несколько крупных сучьев в догорающий костёр, сухие сучья сразу занимаются, и тебя обдаёт волной жара, а воздух над разгоревшимся костром такой зыбкий и дрожащий, такие отсветы и переливы бывают в стекле, когда его быстро наклоняешь то туда, то сюда… — словом, это все важно, и ещё тысяча других вещей, перечислять которые было бы слишком долго. Это целая повесть получится из такого перечисления.
   Поэтому начну лучше с самого утра, с того момента, когда нам крупно повезло: с первым рассветом нам удалось выловить четыре небольших форели, причём одна клюнула у Фантика, и Фантик пришла в абсолютный восторг.
   Гришка и Петя взялись быстро их засолить. Выпотрошив серебристых рыбин и сделав надрезы у них на коже, они натёрли форелей крупной солью и, переложив крапивой, пристроили между плоских камней, сверху положив не очень тяжёлые, поровней и потоньше по форме, чтобы гнёт был «деликатным», как выразился Гришка.
   — Часа через два будет готово! — оповестил он. — Малосольная форель — это такое лакомство, какого ни в одном ресторане не отведаешь, потому что настоящий вкус у неё лишь тогда, когда её засолишь совсем свежей, только выловленной! И это, считайте, вам повезло! Сами знаете, форель обычно ходит севернее, и в наши места забредает нечасто! Наверно, она ради вас расстаралась — в честь твоего приезда, Фантик, прежде всего!
   Фантик закраснелась от смущения и удовольствия. Ну да, всегда приятно, когда ради тебя происходит что-то необычайное, да ещё другие с этим соглашаются и говорят вслух.
   — А пока она засолится, не мешало бы сети проведать, — сказал Петя. — Самое время…
   Мы проверили сети и выбрали довольно неплохой улов: штук по пятнадцать леща и чухоня, несколько щучонков и даже небольшого сома. Приблизительно через час мы вернулись на прежнее место, и Гришка с Петей взялись сразу закоптить часть рыбы — соорудили над костром коптильную решётку, приволокли молодых веточек и листьев ольхи и принялись разбирать улов. Скоро запахло ольховым дымком, и Гришка повернулся к нам:
   — Тут часа на полтора возни. Сома мы сразу зажарим — отличный горячий завтрак получится! А вы можете позакидывать удочки вдоль берега, если хотите.
   — Я, пожалуй, пойду проверю наконец свои донные удочки, — сказал Ванька.
   Фантик потянула меня за рукав.
   — Ты ещё обещал показать мне то место, где археологи находили всякие древние предметы!
   — Это совсем неподалёку! — откликнулся услышавший Петя. — Поднимешься по реке буквально метров сто, увидишь спускающийся к Удолице овражек — её старое русло. Вот по этому овражку и надо идти. Может, и сама что-нибудь найдёшь — я гляжу, ты везучая.
   — Да я тебя провожу! — сказал я. — Только надо поглядеть, не понадобится ли Ваньке помощь. Эти донные удочки жутко коварные. Чуть не так начнёшь их выбирать — обязательно цепляются за какую-нибудь пакость на дне.
   И точно. Ванька выбрал уже две донные удочки — одна оказалась пустой, на вторую попался сомёнок сантиметров в сорок длиной (с головой и хвостом считая), и Ваньку так раздуло от гордости, что я испугался, как бы он не лопнул — а третья прочно зацепилась за что-то, и, как Ванька ни водил её туда и сюда, ни пробовал теребить и подсекать, чтобы не порвать леску, ничего у него не получалось.