Наконец пламя в жаровне погасло, но дым продолжал кольцами вращаться вокруг Гаррика. Во всяком случае, так ему казалось. Возможно, то была такая же иллюзия, как слова, прочитанные им в воздухе… Ноннус поднялся с пола возле каменного очага, где он стоял, коленопреклоненный, и присоединился к Теноктрис. Теперь они вместе стояли у постели Гаррика.
   —  С ним все будет в порядке?— спросила Илна, стоявшая в дверях.
   Гаррик уловил запах пахучей подливки, готовящейся на кухне. Аромат казался приятным, но абсолютно не будил аппетита. Похоже, чувство голода было столь же чуждо ему, как и трупу.
   —  Его жизненные соки очень быстро возвращаются в равновесие,— ответила Теноктрис. — Он сильный юноша. К тому же раны обработаны очень профессионально.
   Она кивнула в сторону Ноннуса; ее седые волосы облепляли голову на манер скуфейки.
   —  Думаю, все пройдет, останется лишь несколько шрамов.
   —  Если будет на то воля Госпожи,— согласился (или предупредил) Ноннус.
   —  Вы молились,— произнесла Теноктрис. Голос ее звучал так, будто слоги в словах заржавели и вылетали с трудом. Гаррик затруднялся определить ее акцент, даже сейчас, когда его ум, похоже, пришел в целостность и воспринимал вселенную в ее единстве. — Еще когда занимались мною…
   Ноннус пожал плечами.
   —  Я надеюсь, что великие боги существуют,— сказал он. — Уверен, то же самое можно сказать в отношении малых духов каждого места. Я молюсь, потому что надеюсь на помощь богов и потому что мне нужна вера.
   —  Я, пожалуй, пойду,— неуклюже поднялся Кашел. При взгляде на него почему-то вспоминалась артель работников, которая тянет тяжелый плуг через заболоченное поле. — Нужно принести вещи с пастбища: книжку Гаррика, его сумку… ну и все остальное. Бейпин собрал отару или, во всяком случае, пообещал собрать.
   Он шагнул к постели и, опустившись на колени, сжал правую руку друга в своей.
   —  Мы сегодня поедим здесь, Кашел,— окликнула его Илна из кухни.
   —  Если б я мог есть!— проворчал ее брат. Он поднялся и ушел.
   —  Я могу видеть только планы силы,— произнесла Теноктрис, обращаясь к отшельнику примерно так, как мастер говорил бы с ремесленником другой специальности. — Все остальное, о чем толкуют: боги и судьба, добро и зловсе это мне ни разу не довелось видеть.
   —  О, я-то видел зло,— тихо откликнулся Ноннус с улыбкой, бледной, как зимнее небо. — Я сам был злом, госпожа моя.
   Два независимых мира медленно покачивались перед глазами Гаррика, оба очень явственные. В одном находилась его семья и многочисленные друзья. В другом — водоворот под углубляющимся корнем скалы. Его течение было столь же медленным, как движение звезд на небе. И он крепко держал Гаррика и чудовищ, застрявших в его тенетах.
   А на сухом дне моря стояла фигура в капюшоне и бросала в душу Гаррика сноп фиолетового огня.

8

   — Ты присматривала за братом ночью, — говорила Илна, переворачивая камешек носком туфли. Крошечный черный краб выскочил из-под него и бросился со всех ног разыскивать себе новое убежище среди обкатанных волнами камней, выброшенных на берег подобно Теноктрис. — Как он, на твой взгляд?
   Девушки отправились на берег, сказав всем, что идут порыскать в поисках чего-нибудь ценного после шторма. Случалось, что волны выбрасывали сундучок с серебряной посудой или отличный кусок янтаря, отломавшийся от окаменелого дерева, сотни лет назад похороненного на дне Внутреннего Моря. На самом деле Илна хотела побеседовать с подругой о том, что происходит. Несомненно, аналогичное желание было и у Шарины.
   — Никогда не видела, чтобы люди так шумели во сне, — вздохнула та. Как и Илна, она шла, глядя себе под ноги. — Это меня напугало, хотя дыхание у него ровное. Конечно, была небольшая лихорадка, но, по словам Ноннуса, беспокоиться не о чем. Он ожидал гораздо худшего.
   Илна взглянула на подругу.
   — Ты доверяешь отшельнику? — спросила она. Шарина посмотрела ей в глаза.
   — Да, — ответила она ровным голосом. — Доверяю. Илна кивнула и продолжала исследовать мусор под ногами.
   На темном камне лежала перевернутая раковина, мерцающая, как снежинка. Илна аккуратно взяла ее в руки, удивляясь, как это пять ее хрупких верхушек остались целыми.
   На оборотной стороне раковины зияла неровная дыра. Кто-то прогрыз ее, чтобы добраться до нежного моллюска. Девушка поморщилась и швырнула находку в море.
   — Она ведь была красивая, — с мягким укором сказала Шарина.
   — Пока не рассмотришь изнанку, — возразила Илна. Она подавила вздох. — Вот так и в жизни все.
   Подруги пошли дальше.
   — Женщина, которую спас Гаррик, колдунья, — молвила Шарина себе под ноги. — Она произносила заклинания над ним. Прямо в открытую.
   — Я видела, — сказала Илна.
   Вспомнилось, как захолонуло сердце, когда она выглянула из кухни и увидела Теноктрис, читающую нараспев заклинания над дымящейся жаровней. В первый момент она хотела что-то возразить, но семья Гаррика молчала, будто происходящее столь же естественно, как дневной свет. И отшельник невозмутимо продолжал свое лечение. Некоторые из посетителей испуганно обсуждали увиденное, но никто не сделал попытки вмешаться.
   Ну и Илна промолчала.
   — Раньше я думала, что колдуньи творят свою магию тайно, — рассуждала Шарина. — Мне казалось, они приносят в жертву младенцев и вызывают ужасные сущности из преисподней. Она же просто сожгла щепку и произнесла несколько слов. Я не знала, что делать, поэтому не сделала ничего. Все выглядело так безобидно… Но она действительно колдунья.
   — Да, — согласилась Илна. Ей в голову приходили те же мысли. В глубине души она решила, что не станет мешать никому, кто пытается помочь Гаррику. Пусть он и впрямьтворит хоть самую кровавую магию в самую темную полночь. — Я знала, что она… кто-то. Как только прикоснулась к ее платью. Знаешь, оно странное. Не похоже ни на что в нашем мире.
   Шарина кивнула с отсутствующим видом. Основываясь на словах подруги, она отнесла странность скорее к материи платья, нежели к месту, откуда оно прибыло. Во всем, что касается тканей, она привыкла доверять Илне не меньше, чем мнению Кашела о поведении овец.
   — У Ноннуса нет никаких возражений против этой женщины, — продолжила Шарина через минуту. — Я спрашивала его позднее. Он ответил, что не берется судить, что правильно для других людей. И в любом случае, сказал Ноннус, Теноктрис не пошла бы в те места, куда он и сам не пошел бы. Мне кажется, я понимаю, что он хотел сказать.
   Ей не хотелось заострять внимания на своем последнем замечании — так же, как Илна не стала объяснять, почему платье показалось ей необычным.
   — Меня пугает все, что происходит, — призналась Илна. Она не была уверена, стоит ли об этом говорить. Полуденное солнце заливало пляж, волны весело набегали на берег, но девушка изо всех сил обхватила себя руками, пытаясь согреться. Казалось, ее тело превратилось в лед. — Это давит на меня, и я не знаю, что делать.
   Шарина молча бросила на нее взгляд. Лицо у нее при этом было пустое и невыразительное — так мы встречаем неуместные откровения друзей.
   Что-то блеснуло далеко на востоке. Илна выпрямилась.
   — Это корабль, — сказала она, вглядываясь. — Слишком уж он большой для рыбачьей лодки.
   Шарина поднесла ладони к глазам, пытаясь загородиться таким образом и от блеска волн, и от солнечного света. Затем повернулась к подруге.
   — Нам надо возвращаться, — напряженным голосом произнесла она. — Побежали.
   Девушки ускорили шаг, юбки полоскались у них между ног. Оказывается, они зашли на север почти на полмили 12— гораздо дальше, чем собирались. И гораздо дальше, чем хотелось бы сейчас, на обратном пути.
   — Должно быть, это какой-нибудь крупный торговец, застигнутый штормом, — говорила Илна, расшвыривая на ходу мелкие камешки. — Не думаю, что они завернут в Барку. По крайней мере, если им не требуется ремонт…
   — Это не торговый корабль, — ответила Шарина. Она оглядывалась, прикидывая возможности крошки Илны и решая, стоит ли идти дальше.
   Илна прибавила шагу, зная, что Шарина легко может обогнать любого в деревне на такой дистанции.
   — Он слишком большой, чтобы быть рыбачьей лодкой, — еле выдохнула она.
   — Там сотни весел! — крикнула Шарина. — Это не торговое судно с несколькими гребцами. Торговцы никогда не пожертвуют прибылью, оплачивая такую кучу народу. Это военный корабль — как в старинных рассказах!

9

   Резкий металлический звук разбудил Гаррика, как он подумал сначала — ярким солнечным утром. Мгновением позже он понял, что находится не на своем чердаке, а в общей комнате постоялого двора. За окном же, выходящим на южную сторону, стоит не утро, а жаркий полдень.
   Он попытался оторвать голову от подушки, набитой конским волосом, и обнаружил, что его разум и чувства до сих пор прикованы к серому чистилищу, где они пребывали во время забытья. Он не был даже уверен, какойименно сегодня день.
   Гаррик хотел спросить об этом, но голос подвел его.
   — Ах! — лишь прохрипел он.
   Рука отшельника, подобно мощному корню дуба, проскользнула ему под спину и помогла принять полусидячее положение.
   Другой рукой он поднес к губам Гаррика деревянную бутылочку, которой обычно пользуются пастухи.
   — Вот, — сказал он, — смочи губы. Это эль.
   После этого отшельник обернулся и крикнул на кухню:
   — Принесите миску бульона и маленькую ложечку. Быстро!
   Лора мгновенно выглянула из дверей кухни, как белка из гнезда.
   — Это еще что такое? — возмутилась она. — Никто не смеет командовать мною в моем собственном доме! И уж никак не грязный отверженный, живущий в пещере!
   — Я принесу, — пробурчал Райз, входя в дом со двора. Скрип ржавых петель как раз и разбудил Гаррика.
   Не глядя, Лора посторонилась ровно настолько, чтобы дать мужу пройти. Эти двое не смотрели друг другу в глаза, даже когда оказывались рядом.
   Бутылочка оказалась намного удобнее кружки — эля Гаррику удалось отпить, не пролив на себя ни капли. Правда, первый глоток пришлось сплюнуть на пол, поскольку весь рот у него был обложен какой-то гадостью. Зато все остальное пошло хорошо.
   А пол, ну что ж… Тростник, устилавший деревянный пол, все равно пора было менять. Он как раз собирался в то утро нарезать свежего тростника, но в последний момент изменил свои намерения, решив провести время за чтением и беседой с Кашелом.
   — Я была приближенной самой графини Теры, — сообщила Лора, обращаясь к несуществующей аудитории. — Мужчины признавали, что я красивее многих благородных дам!
   Гаррик нисколько в этом не сомневался. Его мать была невысокой женщиной изящного телосложения. Даже сейчас ее кожа сохраняла гладкость и нежный, глянцевый оттенок слоновой кости.
   — Прошу прощения, — извинился отшельник. Слова вылетали сами по себе — взгляд он не отводил от больного. — Я оговорился.
   — С моря что-то приближается, — подала голос Теноктрис, до того молча стоявшая у окна. Гаррик даже не заметил ее вначале. Теперь он огляделся — но больше в комнате никого не было.
   — Что именно? — спросила Лора. Ее раздражение прорывалось в голосе — он становился все громче и тверже с каждым словом. — Хочешь сказать: снова эти проклятые твари?
   Теноктрис откинула щеколду — крепкий брусок, призванный противостоять сильным восточным ветрам, таким, как недавний шторм, — и открыла дверь. Соленый бриз принес легкий запах дыма и напомнил, как недавно она жгла деревяшку, читая свои заклинания. Теноктрис направилась к берегу и скоро скрылась из поля зрения Гаррика.
   Появился Райз с деревянной миской дымящегося бульона и маленькой роговой ложечкой, которой обычно отмеряли специи. Ноннус боялся, что в своем нынешнем состоянии Гаррик не справится с обычной ложкой.
   — Думаю, со мной все в порядке, мама, — сказал юноша. Сейчас, когда первый шок пробуждения прошел, он действительночувствовал себя на удивление здоровым. Тут было чему удивляться, ибо он помнил, как выглядела его нога, когда он при помощи лука разжал вонючие челюсти рептилии. Тогда каким-то внутренним взором он заглянул внутрь и даже сквозьрану. И теперь знал: что бы Теноктрис не подразумевала под «равновесием жизненных соков», именно это равновесие служило причиной быстрого выздоровления.
   Опираясь на отшельника и помогая себе руками, Гаррик встал в постели на колени. Его перебинтованная правая нога была напряжена и горела так, будто тушилась на тихом огне в духовке, но, тем не менее колено сгибалось нормально, а боль локализовалась лишь в районе раны.
   — Гаррик, что ты делаешь? — завопила Лора. — Тебе не следует еще вставать, у тебя нога, как кусок сырого мяса!
   Она попыталась привлечь на свою сторону мужа:
   — Райз! Заставь своего сына лечь обратно!
   —  Я в порядке,— повторил Гаррик. Он склонился вперед и перенес вес на ноги, чтобы встать — или попытаться… Голова моментально закружилась, но в глазах при этом не темнело, и дыхание оставалось ровным.
   — Ты, может быть, и крепкий парень, — спокойно сказал Ноннус, — но морские демоны были покрепче тебя, и где они сейчас? Не переусердствуй…
   Но Гаррик уже стоял, стараясь больше опираться на левую ногу. Отшельник слегка касался его, даже не помогая, а скорее страхуя от падения назад.
   Юноша осторожно ступил на больную ногу. Боли по-прежнему не было, хотя давлениеотозвалось пульсацией, серией толчков из пораненной икры, как будто ставни бьются на ветру.
   — Конечно же, ему нельзя это делать! — настаивала Лора. — Он собирается лишиться ноги! Вот что он делает! А вы ему в этом помогаете!
   — Если он в состоянии ходить, — произнес Ноннус, предпочитая игнорировать ее крики, — это будет только полезно и для раны, и для него самого. В собственной постели умерло гораздо больше людей, чем на поле боя. И я никак не ожидал, что здесьувижу человека, способного ходить с такими травмами.
   — На Хафте еще остались мужчины, отшельник, — вмешался Райз. — Да и на Орнифале, если уж на то пошло.
   — Твоя правда, — кивнул Ноннус. Тяжелый нож в ножнах, подвешенный к его поясу, покачивался при малейшем движении отшельника. — Вот только, боюсь, гордыня — худший грех, чем гнев, потому что она закрадывается в душу незаметно.
   — Если что-то действительно надвигается с моря, — сказал Гаррик, — я хочу это увидеть.
   Он переступил через валик кровати — кажется, правая нога вполне выдерживала его вес. Сделал еще один шаг. Ноннус шел с ним рядом.
   — Я помогу ему, — с готовностью вызвался Райз.
   Он поставил еду на край стола и направился к сыну. Лора развернулась и пошла по лестнице наверх. Ее прямая напряженная спина выдавала кипевший внутри гнев.
   Переставляя одну ногу за другой, Гаррик продолжал свой путь к двери. Ему было немного страшно, но он чувствовал: сделать это необходимо.
   Юношу мучило подозрение, что нечто, по словам колдуньи, надвигающееся с моря, имеет отношение к таинственной фигуре из его ночного кошмара.

10

   Шарина стояла у кромки прибоя, глядя во все глаза на громаду, которая выполняла маневры на мелководье. Это мало напоминало корабль, легче было предположить, что огромное здание каким-то чудом сползло с берега. Почти вся община собралась поглазеть на диковинку, и все чувствовали себя маленькими и подавленными в присутствии этого гиганта.
   Борта корабля были ярко-малинового цвета — в точности такого, в какой Катчин выкрасил ставни своего дома. Однако одно дело — ставни… Никому в деревне не приходилось видеть такого обилия малинового цвета. С обеих сторон корабля работало, подгребая к берегу, по пятьдесят длинных весел. Их лопасти бились, как плавники раненой рыбы. Судя по количеству пустых отверстий, количество весел на корабле должно было быть по крайней мере вдвое больше.
   Это были не единственные метки, оставленные штормом — даже для такого неопытного глаза, как у Шарины. Команда умудрилась снять и сохранить главную мачту и рею 13, привязав их к палубе, но обрывки того, что когда-то было парусом, беспорядочно трепыхалось на такелаже. 14В нескольких местах на фоне выкрашенной в коричневый цвет палубы и поручней выделялись ярко-желтые пятна — волны выломали и унесли доски. Если глядеть на судно в лоб, то можно было заметить изрядный крен вправо, что позволяло предположить пробоины ниже ватерлинии. 15
   Гребцы слаженно работали, подавая корабль к берегу. С весел тонкими струйками, похожими на драгоценные нити, стекала вода. Жители Барки, затаив дыхание, следили за необычным зрелищем.
   Шарина одиноко стояла на пляже, если только можно сохранять одиночество в толпе, где все друг друга знают. Даже Гаррик выполз из дома: сейчас он стоял, прислонившись к стене, стараясь выглядеть молодцом. Справа от него застыл Райз, с другой стороны виднелась тщедушная фигурка Теноктрис. Тут же стояли Илна и Лора, скрестившая на груди руки — верный признак, что она все еще гневается. Илна зашла на постоялый двор, чтобы справиться о состоянии здоровья Гаррика, сразу же, как только они с Шариной вернулись с побережья.
   Шарина стояла поодаль от семейства. Вид военного корабля породил в ее душе трепет ужаса и невнятного предвкушения, причем чувства эти гнездились не на уровне эмоций, а куда глубже. Вряд ли она сумела бы объяснить, почему встала отдельно от родственников — просто знала, что так надо.
   Девушка огляделась. Ноннус остановился далеко впереди, так, что самые крупные волны докатывались и разбивались о его щиколотки. Поймав взгляд девушки, он кивнул ей в ответ. Она начала потихоньку пробираться к отшельнику; к ее удивлению, тот тоже стал двигаться в ее сторону.
   Корабельный барабан отбивал ритм для гребцов. Человек шестьдесят или восемьдесят стояло на палубе, еще больше должно было сидеть на веслах, однако Шарина не заметила ни малейшего признака суматохи и неразберихи. Костюм простых матросов состоял из набедренных повязок и головных платков (в том случае, если на голове присутствовала более или менее густая растительность). Часть моряков сидела на узкой платформе, служившей для размещения верхнего из трех рядов весел.
   Офицеры, одетые в туники с широкими кожаными поясами, выкрикивали приказы, но злости в их хриплых голосах не слышалось.
   Корабль наконец зацепил землю — с таким звуком, который производит длинная, в сотню футов, волна, добравшись до берега. Моряки начали спрыгивать в воду. Офицеры предварительно сбросили смотанные канаты, затем и сами попрыгали вниз.
   Весла скользнули в свои амбразуры и спрятались. Из трюма высыпала еще толпа полуобнаженных мужчин и тоже поспешила за борт, чтобы помочь закрепить концы.
   — Это гребцы, — Ноннус возвысил голос, дабы перекрыть ритмичные команды офицеров и ответные выкрики работающих моряков. — В команде всего двадцать человек или около того. Так что пришвартовать судно на ночь — это обязанность гребцов.
   Прилив почти достиг своей дальней точки, каждая набегающая волна приближала корабль к берегу. Теперь, когда большинство моряков покинуло палубу, Шарина смогла как следует рассмотреть немногих оставшихся. Один из офицеров, стоявший в воде на изогнутом ахтерштевне 16, коренастый, седобородый, выкрикивал приказы команде — почти наверняка это был капитан.
   На носу корабля расположилась небольшая — не более двадцати человек — группа одетых в черные доспехи мужчин, один из них держал знамя. Ткань обвисла — легкого ветерка было недостаточно, чтобы ее расправить. Так что Шарине удалось разглядеть лишь какие-то красные отметины на черном поле.
   Девушка обернулась, собираясь расспросить отшельника, и буквально подавилась своим вопросом… Ноннус, не отрываясь, смотрел на солдат. Хотя он не двигался, его лицо было столь же ужасно, как надвигающийся шторм, и не выражало никаких эмоций. В лице отшельника вообще не было ничего человеческого.
   — Ноннус? — тихо окликнула она его и даже прикоснулась к руке.
   Несколько мгновений она ощущала одеревенелую неподатливость его мускулов. Потом рука, а вслед за ней и лицо, расслабились и Ноннус заметил почти игривым тоном:
   — Посмотри, дитя мое. Женщина, вон там, в красном плаще — не иначе как из разряда самой высокой знати. Уверен, сейчас нам начнут говорить о высокой чести, которой удостоилась наша Барка.
   Затем все тем же почти шутливым тоном — но это «почти» таило разницу между жизнью и смертью — добавил:
   — Воистину, у Госпожи очень странное чувство юмора. Во всяком случае, направить их к нашим берегам — довольно жестокая шутка.
   Тем временем корабль проделал остаток пути, теперь сотни рук помогали ему, подтягивая с берега. Эта тяга с избытком компенсировала неизбежную потерю плавучести при выходе судна из воды.
   Когда команда наконец завершила свой нелегкий труд, ахтерштевень оказался как раз напротив волнолома, устроенного у самого входа в постоялый двор. Волны разбивались о хищный, заостренный нос корабля, наполовину вытянутого на сушу. Четверо моряков на палубе сбросили сходни двум своим товарищам, стоявшим на волноломе, после чего швартовы 17были самым надежным образом закреплены.
   — Чтобы ее высочество никоим образом не упало, — с мрачной насмешкой прокомментировал Ноннус. — Вряд ли ее порадовало плавание, даже если не брать в расчет случившийся шторм. Все же трирема мало похожа на дворец, комфорта там вы не получите, несмотря на все свое богатство и знатность…
   Шарина снова прикоснулась к его руке. В ней почему-то проснулись детские воспоминания: вот отшельник поднимает ее — упавшую и плачущую девчонку; вот он обмывает ее коленку и накладывает мазь на ссадину; вот он прогоняет прочь ее боль, и она ощущает внезапное облегчение, как мокрая трава поднимается на лугу после бури.
   Шарина, так же как и все остальные в деревне, привыкла к сдержанной доброте отшельника. Наблюдать его нынешнюю игривость, таящую в себе непонятную жестокость, — это было даже хуже мрачной суровости, поразившей ее минуту назад.
   Один из солдат поднес к губам трубу — конусообразное приспособление из блестящего серебра, — и раздался пронзительный сигнал из двух нот. Другой солдат, с белым нашлемником, в отличие от остальных, красных, стал громко зачитывать приказ.
   После этого все маленькое войско выстроилось по двое и, четко печатая шаг, промаршировало по сходням на берег. Их подбитые гвоздями башмаки прогромыхали по дощатому настилу. Каждый раз, когда солдаты топали левой ногой, они ударяли древками копий о щиты и что-то гаркали, чем создавали неимоверный шум. Шарина невольно напряглась.
   — Типичный прием, чтобы напугать врагов во время атаки, — пояснил Ноннус все тем же новым тоном. — Говорят, в некоторых случаях срабатывает.
   Тем временем часть моряков, оставшаяся на борту, почтительно придерживала поручни, пока женщина спускалась по трапу вслед за войском. Серебряная лента с бриллиантами в ее седых волосах отсвечивала и блестела на солнце. Породистое лицо дамы выражало скуку и смирение.
   Отставая на полшага (так, что ее великолепный головной убор чуть не касался его собственного), за женщиной следовал молодой человек в роскошном черном одеянии: блестящие сапоги до колена, шелковая туника, атласный плащ. Его треуголку со скругленными полями украшало черное лебединое перо, которое изысканно колыхалось при ходьбе. Тщательно причесанные усы и эспаньолка 18, несомненно, были призваны придать степенность его нежным чертам. Эффект получился обратный: они казались пририсованными к детскому лицу.
   — Еще один орнифальский красавчик, — ледяным тоном произнес отшельник. — Посмотри на них хорошенько, дитя мое. Потом сможешь рассказывать своим внукам об этом знаменательном дне.
   — Ноннус! — взмолилась Шарина. — Прошу тебя, не говори таким тоном! Ты…
   Он вздрогнул, как если бы девушка ударила его. Опустился на колени в молитвенной позе, потупившись и скрестив руки.
   — Прости меня, дитя, — произнес он прежде, чем снова подняться. — Я помню, что было, и забываю то, чему надлежит произойти. С помощью Госпожи я больше не допущу подобного.
   Чтобы как-то сгладить неловкость, Шарина сконцентрировала свое внимание на молодом человеке. Он как раз приостановился на корме, пропуская даму вперед.
   — Да он совсем мальчишка, — пробормотала Шарина.
   — Думаю, ему около двадцати, — заметил отшельник, на сей раз подчеркнуто нейтральным тоном. — Благородные не так быстро старятся, как простой люд.
   Юноша спускался по сходням, морской бриз развевал его черный плащ.
   Ноннус задумчиво добавил:
   — Двадцать лет — плохой возраст для мужчины. Возраст, когда хватает сил сделать почти все, что хочется, но не хватает ума оценить, какую цену придется заплатить за эти поступки.
   — Давай подойдем поближе, — предложила Шарина. Ей не очень хотелось обдумывать последнее высказывание и смысл, который отшельник вложил в свои слова.
   Они с привычной ловкостью стали взбираться на волнолом. Мастера времен Старого Королевства выстроили его столь искусно, что даже тысячелетие штормов и катаклизмов не испортило каменных ступеней.
   Солдаты выстроились двойной шеренгой между мельницей и постоялым двором. В начале этой шеренги стояли знатные гости вместе со своим трубачом, знаменосцем и глашатаем. И женщина, и ее сопровождающий озадаченно хмурились.