Она сочувственно улыбнулась Гаррику и продолжала:
   — Я никогда не могла вызывать силы, которые невольно привлекла сюда. Да и само понятие «здесь» — не более чем жребий, выпавший на мою долю. Место, куда принесли меня волны — я не могла ни изменить его, ни даже предсказать. Случайный выбор.
   — А может, предначертание судьбы, — улыбнулся отшельник. Было ясно, что сам-то он придерживается именно этой точки зрения. — Или желание Госпожи.
   Лампа, в которой догорало последнее масло, замигала — надо было идти на кухню пополнять запасы.
   — Ну, мне, пожалуй, пора, — поднялся Ноннус. — Я только хотел убедиться, что вы выздоравливаете.
   — Вы уверены, что не хотите остаться ночевать у нас? — еще раз спросил Гаррик. — Или, по крайней мере, возьмите с собой факел.
   — Ценю вашу заботу, — покачал головой отшельник. Свет совсем потускнел, но затем снова на мгновение вспыхнул.
   — Гаррик, глядя на тебя сейчас, я вижу двух людей. — Теноктрис повысила голос, чтобы ее слышал уходящий Ноннус. — Вчера такого не было.
   Не понимаю, что вы имеете вы в виду, — пожал плечами юноша. — Это всего-навсего я.
   Оба собеседника внимательно смотрели на него: Теноктрис — задумчиво, Ноннус — с обычной спокойной отрешенностью.
   — Ты чувствуешь какие-нибудь изменения? — спросил он.
   — Не знаю, — ответил Гаррик. — Я… Все изменилось с появлением корабля и морских демонов. И вас, госпожа.
   Он бросил взгляд в сторону Теноктрис, чей внешний вид по-прежнему ставил его в тупик — аристократическая изысканность и при этом старое, поношенное платье. А что делать? Ее шелковые одеяния были и вовсе неуместны в Барке — тем более на безвестной бродяжке, ночующей в конюшне.
   — Право, не знаю, как я себя чувствую, — вздохнул юноша. Это была почти правда. Если не считать тревоги из-за того, что где-тостоит мускулистый человек, презрительно глядя на него, Гаррика, и весело смеясь.
   — Похоже, это справедливо для нас всех, — заметила Теноктрис.
   Она, однако, не выглядела встревоженной, скорее — удивленной.
   Лампа почти догорела. Отшельник вышел в ночь и бесшумно удалился. В углу зашуршала солома — это Теноктрис устраивалась на ночлег. Гаррик остался наедине со своими мыслями.
   Хотя одиночество его было весьма относительным.

15

   — Нам, наверное, понадобится больше света? — дрожащим голосом спросила Лора, устанавливая свечу в канделябр на стене комнаты, которая обычно служила ей спальней. — Я принесу…
   — Помолчи, женщина, — бросила Азера. — А лучше — выйди и подожди снаружи, пока тебя не позовут.
   Против ожидания, Лора не повиновалась, а отступила к окну и осталась стоять там с непреклонным выражением лица. Это удивило Шарину: ей казалось, если прокуратор велит выпрыгнуть в окно, мать не замедлит выполнить ее требование. Девушка поставила свой подсвечник на трехногий столик и огляделась. Прочая обстановка комнаты включала в себя кровать, два сундука и круглый стул, выдолбленный из ствола сосны.
   — Нет, нет, уберите это отсюда, — раздраженно произнес Медер, поднимая и устанавливая на стуле плоский металлический ящик примерно в фут длиной. — Стол мне понадобится, чтобы писать заклинания.
   Он присел и стал возиться с замком ящика. Вставил в него ключ с четырьмя выступами различной длины. Затем повернул его на четверть оборота, что-то бормоча себе под нос.
   Шарина сняла свечу со стола, попутно отметив, что ящичек слабо светится, как будто отражая свет очага.
   — Поднесите свет поближе, — скомандовал Медер, поднимая крышку. Внутри ящик оказался разгорожен на маленькие отделения, в каждом из которых что-то лежало. Изнутри к крышке был приделан нож из красноватой меди с рукояткой, украшенной затейливыми завитушками, — девушка узнала буквы Старого Письма.
   Юный колдун вынул нож, обернулся и увидел Шарину, подошедшую со свечой.
   — Нет, не вы! — воскликнул он — Вас я должен призывать! Отдайте свечу кому-нибудь другому… вот хоть Азере.
   Прокуратор собиралась возмутиться тем, что ее смешивают с какой-то деревенщиной, но так ничего и не произнесла. Было совершенно очевидно: за работой Медер забывал обо всех сословных предрассудках.
   Шарина передала свечу матери и отступила в сторону, когда Лора заняла ее место.
   Колдун достал кусок того, что выглядело как обычный мел, положил его на столик и снова закрыл свой ящик. Он выпрямился и внимательно посмотрел на девушку. Сейчас юноша казался выше ростом, чем за обедом.
   — Я собираюсь уколоть ваш палец своим атамом и поместить капельку крови на мел, — все так же угрюмо пояснил он, жестом иллюстрируя собственные намерения. — На самом деле вовсе необязательно писать все заклинание кровью; достаточно и небольшой приманки. Затем мне понадобится прядка ваших волос.
   Девушка бросила вопросительный взгляд на мать, но та стояла с совершенно непроницаемым лицом — с таким же успехом можно было советоваться со столешницей.
   — Ну хорошо, — решилась Шарина и протянула левую руку. Между делом она прикинула, а что бы сделал Медер, если б она отказалась. Судя по его тону, подобная возможность даже не приходила ему в голову.
   Прикосновение его руки было неожиданно теплым. Он поднял взгляд на девушку, и ей показалось, что впервые за весь вечер он увидел в ней живого человека, а не подручный материал для магического эксперимента.
   Но тут Медер нахмурился и рявкнул в своей прежней манере:
   — Стойте спокойно!
   Он кольнул медным ножом подушечку ее пальца, и девушка невольно вздрогнула. Жгучее ощущение совершенно отличалось от того, что Шарина чувствовала, когда случайно промахивалась иголкой во время шитья.
   Капелька крови медленно показалась из крошечной ранки, как гриб появляется из-под земли после дождя. Медер поднес атам к мелу и испачкал его в крови. Затем он отвернулся к столу и быстро, решительно стал писать мелом на столешнице. Это была фраза на Старом Языке, без всяких знаков препинания и промежутков между словами.
   Внизу, в общем зале, люди что-то громко говорили, ссорились, веселились… Несмотря на толстый дубовый пол, Шарина улавливала отдельные слова. Она чувствовала, как холодная стена вырастала между ней и ее прошлым, таким родным и знакомым.
   Колдун при помощи своего кинжала очистил от крови поверхность мела и убрал его в сторону.
   — Так, — сказал он и снова приблизился к Шарине. — Теперь я возьму ваши волосы.
   Однако отделить прядку ему удалось только после нескольких попыток, надо сказать, довольно болезненных. То ли нож был недостаточно острый, то ли быстро тупился о жесткие волосы девушки.
   В конце концов Медер положил золотую прядку посреди столешницы, исписанной по кругу магической вязью.
   — Все молчат, — приказал он. Прикасаясь атамом к дереву, он забормотал:
   —  Хъюссемигадон яо ао баубо и-и-еао…
   Шарине показалось, что зазвучали сами строчки, подобно лягушкам в летнем пруду или овцам в загоне.
   —  Сопесан кантара эресщитигал санкисте…
   Медер двигался по кругу, прикасаясь ножом к каждому из вырезанных символов. При этом он обходил стол по часовой стрелке, чтобы не протягивать руку над поверхностью столешницы.
   —  Акоурборе кодере дропиде…
   Стена, отделявшая Шарину от остального мира, становилась все толще. Над поверхностью стола сгустился красный туман, хотя стоило девушке моргнуть, и видение на мгновение померкло, чтобы затем снова проникнуть в ее сознание.
   —  Тартароуче аноч аноч!— выкрикнул колдун и воткнул кинжал в заготовленный локон Шарины.
   Темно-красное пламя беззвучно взметнулось с кончика атама до самого потолка. Затем опало и превратилось в мужскую голову: лицо с аристократическими чертами, аккуратной бородкой и волосами до плеч. Изображение двигалось, но не как живой человек, а как бюст на вращающейся подставке.
   Лора задохнулась и закусила костяшки левой руки, стараясь удержаться от крика. Свеча в другой руке трепетала, как лист на ветру.
   Магический образ исчез мгновенно, с быстротой молнии. Свечи, померкшие было в свете факела, снова ровно горели, освещая комнату. Медер с побледневшим лицом рухнул на стул, поверх своего ящичка.
   — Вот этобыл твой отец, девочка, — победно провозгласила Азера. — А вовсе не хозяин постоялого двора.
   Шарина бросилась к сундуку в углу комнаты и, откинув крышку, стала перерывать кипы платьев и юбок. В конце концов она добралась до бронзовой овальной банки, которую обнаружила еще в детстве, играя здесь в отсутствие матери. Сейчас Лора взвизгнула, но не сделала попытки ей помешать.
   Баночка была обернута в лоскут лилового атласа. Внутри находился позолоченный медальон. Щелкнув створками из слоновой кости, девушка достала миниатюрный портрет молодой пары и протянула его на ладони матери.
   — Это он, не правда ли? — спросила она. — Я их ребенок, а не твой с Райзом!
   И впрямь, черты лица изображенного мужчины совпадали с вызванным Медером образом. Над мужской головой шла надпись: «Ниард, милостью Госпожи граф». Лицо женщины, более смуглое и волевое, венчали слова «Тера, милостью Пастыря графиня».
   Азера вздохнула с облегчением.
   — Итак, мы нашли наследницу, которую искали, — подвела она итог. — Вы поедете с нами в Валлес, дитя мое!
   Медер поднял на девушку утомленный взгляд.
   — Это ваша судьба, Шарина, — подтвердил он.

16

   Гаррик видел сон.
   В этом сне к нему приближался мужчина. Все происходило на фоне пейзажа, который, казалось, менялся с каждым шагом незнакомца. Вначале это был луг, мгновение спустя он превратился в лес из коралловых деревьев, ветви которых лениво шевелились. Живые краски рифа померкли, как будто видимые сквозь толщу прозрачной воды. Тем не менее мужчина шагал без видимого усилия.
   — Кто вы? — спросил Гаррик во сне, хотя какой-то частью своего сознания предугадывал ответ. Собственный голос казался ему глухим и отдаленным.
   Он бы дал незнакомцу лет сорок, несмотря на моложавый вид и крепкие мускулы. Одет он был в высокие сапоги и богатую голубую тунику. Кожа на открытых участках казалась смуглой, как у местных пастухов.
   Мужчина помахал Гаррику. Его губы шевелились, но ничего не было слышно. Теперь он шел по лесу, пересекая солнечные пятна, которые заставляли играть на свету его богатое одеяние и металлические украшения.
   Он широко улыбался. Лицо его выглядело так, будто он смеялся часто и охотно, тем раскатистым смехом, который весь вечер и ночь звучал в ушах Гаррика.
   Во сне юноша сжал в кулаке золотую монету, висевшую на шелковом шнурке у него на груди. И мог присягнуть, что гладкая теплая поверхность металла в его руке была вполне реальна.
   В одежде попроще мужчина вполне сошел бы за жителя Барки, хотя, пожалуй, ростом и шириной плеч он выгодно отличался от большинства здешних мужчин. Он выглядел повзрослевшим Гарриком ор-Райзом, нарядившимся в сверкающий наряд. Простая диадема из золота стягивала его темные локоны.
   —  Ктовы? — повторил свой вопрос юноша, но возглас утонул в бездонном пространстве. Его двойник во сне стоял в небытии, вечностью отделенный от всех и всего.
   — Ну что же ты, парень! Я — Карус, Повелитель Островов! — раздался его приглушенный расстоянием голос. Он шагал через болото в своих прекрасных кожаных сапогах того же небесно-голубого цвета, что и туника. — Ведь тызнаешь меня.
   Гаррик не отрываясь смотрел на мужчину. У него возникло впечатление, будто он глядится в зеркало, искажавшее не изображение, но само время.
   — Но вы мертвы! — крикнул он.
   — Неужели, парень? — рассмеялся незнакомец. Его смех был похож на отдаленные раскаты грома. Песок вздымался из-под его ног, закручивался в маленькие смерчи и оседал на потной коже мужчины, подобно бриллиантовой пыли. — Неужто мертв?
   Фигура древнего короля оставалась прежней, но голос становился все громче с каждым шагом. Лицо выражало усталую решимость человека, который проделал дальний путь и позволит себе отдохнуть не раньше, чем достигнет конца дороги.
   — Я помогу тебе стать Повелителем Островов, парень, — сказал Карус. — А ты приведешь меня к Тедри, герцогу Йоля, с которым у меня незавершенные дела.
   Гаррик наблюдал за фигурой, которая теперь двигалась под дождем по каменистому склону. Сильные порывы ветра гнули сосны и заставляли сутулиться короля Каруса, но его ноги нарезали пространство с неотвратимостью работающего маятника.
   — Ноль затонул тысячу лет назад! — выкрикнул Гаррик. — Король Карус умер!
   Карус откинул голову назад и расхохотался во все горло — так смеется человек, привыкший находить веселье во всем: и в солнечном рассвете, и в пенящейся атмосфере схватки.
   Гаррик перенесся в пространстве: его двойник во сне воссоединился с юношей, лежащим на соломе в конюшне своего отца, накрытым тонкой попоной и сжимающим в руке древнюю монету.

17

   На ветке кизила заливался пересмешник. Громкие трели не смолкли, даже когда Шарина погремела трещоткой всего в десяти футов от куста. Стояло яркое, солнечное утро, на кизиле распустились почки, и белые цветы составляли роскошное обрамление лесному певцу.
   Чудесная погода не могла не улучшить настроения девушки, хотя в душе ее по-прежнему царило смятение. Она начала вприпрыжку спускаться по склону, выкрикивая на ходу:
   — Ноннус, это я! Мне нужна твоя помощь!
   Отшельник стоял на берегу ручья и обстругивал ветку ясеня уложенную на самодельные козлы. Видно, занимался он этик давно: стружка покрывала землю, колечками свисала с тростника в изобилии росшего вокруг. Ручей был небольшой — не более шести дюймов в глубину, за исключением запруды, которую устроил Ноннус. Берега водоемчика отшельник выложил разно цветными камнями, что было красиво и облегчало купание и походы с котелком за водой.
   — Надеюсь, ты не заболела, дитя мое? — спросил отшельник, вытирая нож о край туники. Он одарил девушку сдержанной улыбкой, которую остальным жителям деревни доводилось видеть, прямо скажем, нечасто. — Да нет, по твоему виду не скажешь.
   Ноннус критически осмотрел лезвие ножа, повертев его так и эдак на свету. Удовлетворенный результатами, засунул свое оружие обратно в ножны.
   Каждый мужчина на Хафте носил с собой нож — необходимую вещь, если надо перерезать веревку, выковырять камешек из овечьего копыта или пометить нужную палочку. Да мало ли ситуаций, когда сельскому жителю не обойтись без ножа.
   Инструмент изготавливался местным кузнецом из полосок кованого железа. Накладки — из кости, рога или дерева — обычно делались плоскими, чтобы удобно было держать в руке. Закругленное на конце лезвие, как правило, не превышало шести-восьми дюймов и в случае нужды затачивалось о ближайший камень.
   Нож отшельника был в этом отношении уникальным. Он выглядел не рабочим инструментом, а произведением оружейного искусства. Его лезвие, длиной в фут и толщиной в женский мизинец, было изготовлено из полированной стали. Его режущая кромка ближе к острию имела изящный изгиб, позволявший перераспределять вес ножа при броске.
   Ноннус использовал свой нож повсюду — от мелочей до серьезных дел, где его односельчане предпочли бы более грозны? инструмент, как-то лук, тесак или криволинейный струг. Лезвие ножа было достаточно твердым для грубых работ и достаточно острым, чтобы подровнять бороду или волосы. Шарине не раз приходилось наблюдать, как отшельник без всяких усилий, простыми механическими движениями рубил дерево так, что щепы: летели аж до самого ручья.
   — Нет, здоровье мое в порядке, — успокоила его девушка. Она спрыгнула в овраг, схватилась за ветку и ловко вскарабкалась на противоположный склон.
   — Ноннус, — сразу перешла к делу Шарина. — От меня требуют, чтобы я поехала на Орнифал — Азера и Медер, я имею в виду… Мне хотелось бы, чтобы ты поехал со мной, поскольку я тебе доверяю. И к тому же ты прежде жил в больших городах.
   — Скорее посещал их, — слабо улыбнулся отшельник. — Но я не горожанин, как твой отец, Шарина. Правильнее будет, если он или твоя мать поедут с тобой.
   Ноннус потянулся и достал из ручья берестяное ведро с березовым соком, закупоренное смолой. В проточной воде напиток сохранял свою прохладу даже в самые жаркие летние дни. К ведру на крючках были привешены две кружки — одна из них, белая, специально держалась для Шарины. Отшельник зачерпнул соку и подал девушке.
   — Если Райз или Лора поедут туда, то сделают это по собственным мотивам, — мрачно пробормотала девушка, уткнувшись в кружку. — А мне нужен человек, который прежде всего заботился бы обо мне.
   Ноннус окинул взглядом свою хижину и сад.
   — Хафт — благодатное место для меня, — сказал он. — Я осел здесь, потому что это самая крайняя точка, куда я смог удалиться, не рискуя свалиться за край мира… — Он снова посмотрел на девушку, и его улыбка блеснула, как солнечный луч сквозь ледяную глыбу. — …к чему я пока не готов. На самом деле я уже очень давно не был на Орнифале.
   Шарина, в свою очередь, посмотрела на собеседника. Губы у нее нервно подрагивали.
   — Ноннус… — с видимым усилием произнесла она. — Дело в том, что Райз и Лора не настоящие мои родители. Я — дочь графа Ниарда и графини Теры.
   Отшельник только хмыкнул с легким недоверием.
   — Ты слишком умна, чтобы безоговорочно верить чужим рассказам о твоем происхождении, — мягко укорил он ее. — Мне этот вопрос никогда не казался таким уж простым. Да и, если на то пошло, столь уж важным для обсуждения.
   Тут нет никаких сомнений, — возразила Шарина. В глубине души она чувствовала себя немного уязвленной тем, что отшельник так мало значения придал ее признанию. — Медер провел обряд призвания. Он ведь колдун, ты знаешь.
   — И очень могущественный, если верить Теноктрис, — добавил Ноннус. — Но я бы не рискнул строить свою жизнь на словах или поступках колдунов.
   Если в начале разговора отшельник был задумчив, то теперь голос его дрогнул, лицо застыло в напряженной гримасе.
   — Ноннус? — жалобно пролепетала девушка. — Я ведь ничего не знаю о колдунах. Но он показался мне настоящим…
   Ноннус нарочито спокойно повесил свою кружку обратно на ведро и отвернулся от Шарины.
   — Я нимало в этом не сомневаюсь, — сказал он. — Люди такого сорта считают, что изменяют мир своими заклинаниями. Но они ошибаются!
   Шарина продолжала держать кружку обеими руками, но не решалась отпить из нее.
   Она боялась, что любое ее движение только усугубит непонятное настроение отшельника. Посему она стояла неподвижно, не хуже образа Госпожи, вырезанной на стволе растущего тут же дерева.
   — Граф Сандраккана поставил колдунов на страже своего лагеря, когда противостоял королю Валенсу у Высокой Стены, — заговорил Ноннус. Теперь его голос больше напоминал рычание дикого зверя или завывания вьюги. — Пока армии сближались, колдуны приносили в жертву цыплят и овец, перерезая им глотки. Кровь стекала по стенам, они читали свои заклинания, а затем земля начала сотрясаться.
   Он бросил взгляд на изображение Госпожи, и на губах его промелькнула улыбка. Обернувшись снова к девушке, отшельник закончил свой рассказ:
   — Они заставили землю трепетать, как одежду на ветру. Ну и что из того? Во время любого шторма волны в сотню футов вздымаются и разбиваются об остров Пьюл! Обычное дело… Но орнифальское ополчение на правом фланге запаниковало, и кавалерия Сандраккана прорвалась через них и окружила короля Валенса!
   Хотя он старался говорить спокойно, видно было, что эмоции переполняли его и делали речь невнятной. Отшельник посмотрел на Шарину, и она сказала то, что должна была сказать:
   — Но ведь Кровавые Орлы выстояли, Ноннус?
   — О да! — произнес он тонким отчаянным голосом. Шарина содрогнулась — она даже не представляла себе, что такой звук может вырываться из человеческого горла. — Они выстояли.
   Девушка потянулась к отшельнику с такой осторожностью, будто перед ней была невообразимо тонкая ткань, которая может рассыпаться от одного прикосновения. Он не ответил на ее движение, только улыбнулся. Его посох стоял, прислоненный к дереву, где Ноннус работал. Он взял его в руки.
   — Эти аристократы хотят отвезти тебя в Валлес, — уже обычным голосом сказал отшельник. — А ты сама хочешь ехать?
   Оба конца деревянного посоха были снабжены металлическими наконечниками. Какое-то время Ноннус критически изучал их, затем положил палку обратно — одним концом на плоский камень.
   — Медер говорит, что это моя судьба, — смущаясь, пояснила девушка. Ни один житель Барки не имел судьбы — только жизнь. — Кроме того, не думаю, чтобы они стерпели отказ. Ты же знаешь, у них солдаты…
   — Да уж, пожалуй, — произнес отшельник тоном, который Шарина никак не могла понять. — Но я спрашиваю: чего ты сама хочешь?
   Он приставил конец колышка из твердой древесины к заклепке, которая держала металлический набалдашник на посохе, и резко ударил рукояткой своего большого ножа. Заклепка вышла с другой стороны на четверть дюйма, Ноннус ухватил ее и вытащил прочь. Силы в его пальцах хватало, чтобы разогнуть крючок для трески.
   — Думаю, я хочу поехать, — наконец решилась Шарина. — Мне страшно, потому что я никогда не уезжала от родных мест, но все же я хочу поехать.
   Вместо ответа отшельник снял наконечник посоха и ушел с ним в хижину. Он вернулся с какой-то штукой, завернутой в промасленный холст. Шарина раньше никогда не видела ничего подобного у своего друга.
   — Они… — проговорила Шарина. — Сегодня они готовят корабль, а завтра утром отплывают.
   Ноннус присел на корточки и развернул пакет так, чтобы девушка могла видеть его содержимое. Там, как в гнезде, лежал обоюдоострый, с широкими краями наконечник копья. Жало его было острым, как иголка.
   Отшельник на мгновение склонил голову на посох, затем поднял взгляд на Шарину и мягко улыбнулся. Он всегда был добр и к ней, и к другим жителям деревни. Однако Шарине и в голову не пришло бы путать его доброту со слабостью.
   — Возвращайся, дитя мое, — сказал Ноннус. — Я буду там, когда корабль соберется выходить в плавание.

18

   — Доброе утро, госпожа Теноктрис, — поздоровалась Илна, подходя к Гаррику и колдунье, стоявшим у загона для стрижки овец — Ваше платье все еще у меня. Солнце и соленая вода совсем не повредили краски.
   Теноктрис взглянула на девушку. Перед этим она читала резную надпись, водя по ней пальцем, и разговаривала с юношей. Он тоже обернулся и поприветствовал Илну.
   Загон, расположенный на северной окраине деревни, был огорожен неровной стеной, сложенной частично из валунов, частично из обломков старинных построек. Обломок, который изучала Теноктрис, представлял собой сланцевую плиту всего в дюйм толщиной. Ее срез прямоугольной формы был покрыт резьбой, в которой Илна разглядела буквы Старого Письма.
   Прочесть надпись девушка не могла. Честно говоря, она не могла бы прочесть и более массивные современные буквы, в которые выродилось Старое Письмо. Детство Илны было таково, что для учения просто не оставалось времени.
   — Похоже, здесь мне не очень-то пригодится шелковое платье, не правда ли? — снова улыбнулась Теноктрис. Ее взгляд переместился с Илны на Гаррика. — Как ты полагаешь, хафтскому графу понадобится придворная волшебница? К тому же, боюсь, не слишком могущественная.
   Гаррик чувствовал себя не в своей тарелке: с таким же успехом колдунья могла бы спросить его, что находится на другом конце мира.
   — Понятия не имею, госпожа, — пробормотал он. — Может, спросить отца? Он был знаком с Ласкаргом еще до того, как тот стал графом.
   На самом деле Илну не слишком волновало платье волшебницы. Это, конечно, удивительная вещь, и наверняка очень ценная в глазах знающих людей, но для девушки по-прежнему важнее всего были волнующие ощущения, исходившие от ткани платья.
   Сейчас она использовала одежду Теноктрис просто как предлог, чтобы подойти к Гаррику, которого почти не видела со времени прибытия корабля. Все ее время занимал пусть прибыльный, но очень утомительный уход за пятью постояльцами.
   Теноктрис, должно быть, заметила, что ее вопрос поверг юношу в смущение, поэтому сменила тему.
   — Гаррик показывал мне надписанные камни, использованные в нынешних постройках. Вот этот, например, с надгробной доски. — Палец колдуньи снова вернулся на полоску надписи, опоясывающей камень.
   — Он из вашего времени? — спросила девушка. До нее, конечно, доходили слухи, что Теноктрис прибыла из далекого прошлого, но ей хотелось получить подтверждение от самой волшебницы.
   — Нет, гораздо более поздний, — ответила та. — Пожалуй, он ровесник местного постоялого двора. В то время Старое Письмо, очевидно, сохранялось еще для официальных событий вроде похорон. Хотя в быту им уже давно перестали пользоваться и перешли к современному шрифту.
   — А откуда вы знаете? — подозрительно прищурилась Илна, почувствовав изъян в логике. — Ведь если вы из другого времени, то события, которые упоминаются здесь, вряд ли знакомы вам.
   В общем-то, она получила подтверждение невообразимой отдаленности во времени колдуньи, прикасаясь к ее платью, но разум девушки попросту отказывался верить в это. Подобные знания не принадлежали привычному ей миру.
   — Вот эта надпись на краю камня является просьбой к Пастырю охранить душу усопшего, — пояснила Теноктрис с легкой одобрительной улыбкой. — Там, наверное, что-то еще было написано на лицевой части камня, но она не сохранилась. О возрасте камня я сужу по тем силам, которые он вобрал в себя, будучи положенным на могилу.