С пылающими щеками и глубоко дыша, Орион осмотрелся вокруг, как будто отыскивая противника, с которым ему предстояло помериться силами. Проповедь была окончена; молящиеся жалобно пели псалом: «Господи, не погуби меня со беззакониями моими!» Эти слова напомнили юноше его грех, ужасное проклятие умирающего отца, и гордая голова склонилась на грудь. Он подумал, что его совесть удручает слишком тяжкая вина. Сын, лишенный благословения, не может надеяться на счастье в жизни… Но тут перед Орионом возник образ Искупителя, взявшего на себя грехи мира, и ему стало ясно, что Христос не отвергнет кающегося. Юноша опустился на колени и смело исповедал перед Сыном Божиим все, что тяготило и смущало его душу.
   Паула была также ревностная христианка, но их понятия о существе Иисуса Христа были неодинаковы. Воспитанный родителями-якобитами, Орион с детства привык презирать мелхитское вероучение. Но в чем же, однако, заключалось различие между одним и другим вероисповеданием? Греческая церковь признавала у Христа два естества: божеское и человеческое. И такое понятие было, конечно, ближе к истине. Сияющий любовью и правдой образ Спасителя становился как-то ближе сердцу при мысли о том, что Он, непорочный и совершенный, чувствовал как человек: радовался жизни, испытывал душевную и телесную боль, усталость и томление, которые удручают смертных, что Он жил среди людей, делил их радости, их печали и, добровольно спустившись с небесной высоты, перенес ради любви к жалкому человеческому роду несказанные унижения, муки и смерть, что Он ужасался перед чашей скорби, которую предстояло Ему испить, и все-таки пожертвовал собой. Да, Христос-Богочеловек мог быть Искупителем преступного сына! Из всемогущего грозного владыки Он обратился в любвеобильного наставника, в дорогого сочувствующего брата, которому хотелось отдать свое сердце, который все видел и был готов простить, потому что некогда страдал, как человек. Вот у кого Орион мог искать исцеления своих душевных ран и недугов.
   Сегодня юноша-якобит впервые осмелился думать таким образом, и не одна любовь к мелхитке привела его к этому… Звонкие удары в надтреснутый металлический круг вывели сына мукаукаса из задумчивости: началось таинство причащения, чем обыкновенно заканчивалась главная литургия в якобитском храме. Епископ взошел на амвон, налил вина в серебряную чашу и раскрошил туда две просфоры с отпечатанным на них коптским крестом. Сначала он причастился сам, потом стал подавать святые дары присутствующим. Орион приступил к причастию вслед за двумя церковными старостами. Наконец, священник допил остатки, влил в чашу еще вина, ополоснул сосуд и снова выпил, чтобы ни одна крошка не пропала даром. Орион вспомнил, как билось его сердце, когда он, будучи мальчиком, впервые приступал к этому великому таинству. Он понимал его глубокий смысл, испытывал благодатную силу, подходя к чаше спасения вместе с родителями и старшими братьями. Вся семья каждый раз уходила домой обновленная духом, чувствуя еще сильнее дорогие родственные узы, тесно связывавшие всех ее членов между собой.
   Причастившись сегодня тела и крови Христовой, Орион как будто запечатлел этим свой новый союз с Искупителем и ему казалось, что милосердный наставник невидимой рукой снял с него тяжесть греха и отцовское проклятие. Глубокое благоговение осенило юношу, который теперь был убежден, что жизнь на пользу человечества приблизит его к Господу, и он будет жить, совершенствуя во славу Бога дары, ниспосланные ему небом.

XXVIII

   Орион с содроганием думал о возвращении домой, однако мать только пожаловалась ему дорогой на Сусанну, которая снова оказала ей пренебрежение при встрече в церкви. Через несколько минут Нефорис склонилась головой на плечо сына и задремала. Когда экипаж подъехал к дому, больную с трудом удалось разбудить; юноша отвел ее под руку в спальню, где она заснула, как убитая.
   Орион отправился к ювелиру Гамалиилу и купил у него крупный дорогой бриллиант в простой оправе. Брат еврея взялся отвезти его в Константинополь и передать вдове Элиодоре, своей покупательнице. Войдя в кабинет купца, Орион написал письмо своей бывшей возлюбленной. В горячих, убедительных выражениях просил он ее принять бриллиант, а вместо него возвратить обратно смарагд с проворным, надежным гонцом, которого ювелир Симеон снабдит всем необходимым для поездки в Мемфис.
   Усталый и голодный вернулся Орион домой и сел за обед в обществе одной гречанки Евдоксии, воспитательницы Марии. Его племянница не выходила еще из своей комнаты, что радовало Евдоксию хоть в одном отношении: обед с глазу на глаз с красавцем Орионом доставлял большое удовольствие старой деве. Как любезно было со стороны этого знатного, богатого юноши распорядиться, чтобы невольники подавали ей каждое блюдо прежде него! Как приветливо выслушивал он ее рассказы о своей молодости, когда она воспитывала детей в домах аристократов. Гречанка готова была пойти в огонь и воду за молодого хозяина, но так как в этом не было надобности, то она ограничивалась только тем, что предлагала юноше лучшие куски и каждый день украшала свежими цветами его комнату.
   Евдоксия необыкновенно усердно ухаживала за своей воспитанницей, с тех пор как та заболела, а бабушка перестала заботиться о ней, тогда как Орион выказывал девочке отеческое участие. Сегодня он еще не успел осведомиться о здоровье племянницы, а узнав от воспитательницы, что Мария снова обнаруживает сильное нервное расстройство, серьезно встревожился и, к немалой досаде своей собеседницы, поспешил в комнату больной, не дождавшись десерта.
   Поднимаясь по лестнице, сын Георгия думал, что, несмотря на обширные знакомства и всеобщее заискивание, у него, в сущности, не было в Мемфисе ни одного человека, который бы так хорошо понимал его, как эта десятилетняя девочка. Когда юноша постучал в дверь, ему не сразу позволили войти; в комнате послышался какой-то подозрительный шорох и легкие шаги.
   Войдя, дядя нашел Марию, согласно предписанию доктора, на диване у открытого окна, защищенного от солнца. Ее постель была окружена цветущими растениями, на столике стояли два больших букета: один несколько увядший, другой свежий, необыкновенно красивый.
   Девочка сильно изменилась в последние дни; ее пухлые щечки осунулись, глаза расширились и неестественно блестели. Вчера, когда у нее не было лихорадки, она казалась очень бледной, но сегодня ее лицо пылало, а губы и правое плечо нервно подергивались; этот симптом проявился у Марии со дня смерти деда и сильно тревожил Ориона.
   – Навещала ли тебя бабушка? – был первый вопрос молодого человека. Девочка отрицательно покачала головой, посмотрев на дядю печальным взглядом.
   Свежие растения были присланы им, так же как и вянущий букет; другой, свежий, явился неизвестно откуда. Орион спросил, от кого этот подарок, и с изумлением заметил, что его любимица смутилась; он не хотел расстраивать ребенка и был готов перевести разговор на другое, как вдруг ему бросился в глаза веер из перьев.
   – Это что такое? – удивился юноша.
   Мария покраснела больше прежнего, взглянула на дядю умоляющими глазами и приложила палец к губам. Орион кивнул головой в знак согласия и тихо спросил:
   – У тебя была Катерина? Садовник Сусанны перевязывает таким образом букеты, и этот веер из перьев… Когда я постучал… Разве она еще здесь?…
   Орион угадал. Мария молча показала на дверь соседней комнаты.
   – Но скажи, ради Бога, дитя, зачем Катерина пришла сюда? – спросил Орион, понизив голос. – Что ей здесь нужно?
   – Она тайком приехала в лодке, – прошептала Мария. – Через Анубиса, который служит в казначействе, Катерина прислала спросить, можно ли повидаться со мной, так как ей очень скучно одной. Ведь она мне не сделала ничего дурного, не так ли? Я ответила «да»; когда мы услыхали, что ты стучишься в дверь, Катерина спряталась в спальне.
   – А если бабушка встретит ее там?
   – Ах, тогда будет беда. Боже мой! Если бы ты знал, Орион…
   И по щекам Марии покатились две крупные слезы. Орион понял, что она хотела сказать, погладил головку девочки и тихо заметил, оглядываясь на дверь:
   – Я хотел поговорить с тобой о Пауле; она приглашает тебя погостить, но не сообщай об этом до времени ни Евдоксии, ни Катерине, потому что я сам пока не знаю, как мне удастся убедить твою бабушку. Вообще нам необходимо действовать умно и осмотрительно. Я тебе сказал об этом заранее, чтобы порадовать тебя и чтобы тебе было о чем думать ночью, когда ты лежишь с открытыми глазами, как глупый зайчик, вместо того чтобы хорошенько поспать. Если бабушка согласится, ты, может быть, завтра увидишь Паулу. Сегодня утром я уже потерял всякую надежду упросить матушку, но вдруг у меня появилась уверенность, что все устроится прекрасно.
   Слезы посыпались градом по горячим щекам Марии; однако девочка не рыдала, и ее грудь не поднималась судорожными вздохами; даже губы ребенка не шевелились и только влажные глаза сияли таким счастьем, что Орион почувствовал и у себя на ресницах непрошеные слезы. Больная припала долгим поцелуем к его руке. Как раз в эту минуту дверь спальни с шумом отворилась.
   – Почему же вы не хотите войти? – раздался резкий голос Евдоксии. – Мария будет так вам рада! Вот, дитя мое, твоя пропавшая подруга. Какая приятная неожиданность!
   И гречанка втащила в комнату Катерину. Евдоксия так и сияла, как будто ей удалось совершить геройский подвиг, но она немного смутилась, увидев, что Орион все еще сидит у племянницы. Бывшие жених и невеста оказались лицом к лицу.
   Хозяин дома довольно холодно поклонился гостье. Молодая девушка обмахивалась веером, стараясь скрыть свое смущение, хорошенькое личико Катерины приняло даже вызывающий вид, когда Орион осведомился о ее любимой собаке.
   – Я посадила ее на птичьем дворе, – отвечала девушка, – потому что наш гость, патриарх, не терпит собак.
   – А также и некоторых людей, – добавил Орион.
   – Когда они того заслуживают, – отвечала, не задумавшись, дочь Сусанны.
   Разговор продолжался в этом тоне, однако молодому человеку не было охоты выслушивать колкости Катерины и платить ей той же монетой; он поцеловал Марию и собрался уходить. Гостья высунулась из окна и, заметив, что солнце близится к закату, встревожилась:
   – Боже мой, как поздно; мне надо домой, а то меня начнут искать к ужину. Моя лодка причалена в Рыбачьей гавани возле вашей. Только бы в казначействе не заперли двери!
   Орион также посмотрел на солнце и сказал:
   – Сегодня день святого Сануция.
   – Я знаю, – ответила Катерина, – поэтому и Анубис сегодня свободен с полудня.
   – Значит, в конторе нет ни души, – прибавил юноша.
   Дочь Сусанны не знала, что делать; она ни за что не хотела, чтобы ее видели в доме мукаукаса, и теперь придумывала, как бы ей уйти незамеченной. Играя с Марией, Катерина изучила все ходы и выходы. Орион взглянул на ее красивое личико; в настоящую минуту оно выражало столько хитрости и упрямства, что молодой человек был неприятно поражен: ведь он до сих пор считал свою бывшую невесту невинным ребенком. Нет, Катерина не могла быть верной подругой маленькой Марии. Ее общество угрожало нравственным вредом племяннице. Однако Орион поспешил вывести молоденькую гостью из затруднения.
   Ключ от конторы был у него, и он предложил проводить посетительницу через крытые ходы, соединявшие присутственные места с жилым домом. Юноша сперва убедился, что в прихожей никого не было, и повел за собой спутницу.
   В канцелярии они действительно не встретили ни души. Дойдя до двери, которая выходила на задний двор, он взялся за ключ, собираясь отворить, но вдруг остановился и в первый раз прервал молчание вопросом:
   – Что привело тебя к Марии, Катерина? Признайся откровенно.
   Ее сердце учащенно билось, когда они шли вдвоем по пустому дому; теперь же оно готово было выскочить из груди. Непонятный страх овладел Катериной. Она пришла сюда не просто так, а с готовым планом в голове. В разговоре с Марией следовало упомянуть о взаимной любви Паулы и Ориона. Внучка, разумеется, сообщит об этом Нефорис, которая не знала, что ее сын формально просил руки дамаскинки. Стоило только предупредить ее, чтобы властная женщина помешала ненавистному браку. Катерина действительно рассказала Марии, что все считают ее дядю женихом Паулы и что сама она видела, как они долго гуляли вдвоем в саду Руфинуса.
   Однако больная девочка к изумлению и досаде гостьи, равнодушно приняла неожиданное известие.
   На вопрос Ориона, что привело ее в их дом, она отвечала:
   – Страстное желание видеть Марию.
   – Ты очень любезна, но я попросил бы тебя отложить свой будущий визит на более поздний срок. Твоя мать открыто выказывает неприязнь к моей матери; она может подумать, что мы восстанавливаем тебя против нее. Пожалуй, в скором времени ты получишь возможность видеться с Марией довольно часто в другом месте, а потому, прошу тебя, не говори с ней о таких вещах, которые могут волновать ее. Сегодня ты убедилась в том, как слабы нервы ребенка. Девочке необходимо непременно успокоиться. Ее мысль работает слишком усиленно, а маленькое сердечко чересчур восприимчиво ко всему. При таких болезнях следует избегать сильных ощущений, а ты способна расстроить больную своими разговорами. Патриарх гостит у вас в доме; он мой личный враг; между тем вчера в полночь – я говорю это, вовсе не имея в виду оскорбить тебя, – ты подслушивала его разговор со священником. Конечно, тебе пришлось услышать много важного и вместе с тем некоторые вещи, касающиеся лично меня и моего дома.
   Катерина побледнела как смерть. Она чувствовала себя униженной перед бывшим женихом, однако бойкая девушка тотчас нашлась и отвечала оскорбленным тоном:
   – Не беспокойся! Я не приду к вам больше. Если бы я могла предвидеть…
   – Что встретишься со мной?
   – Может быть, но, пожалуйста, не воображай, что мне опасна эта встреча! Что касается моего подслушивания, то я не отрицаю: из комнаты мне было слышно только наполовину и я подкралась к окну со стороны веранды. Моя жизнь так монотонна, и все мы, женщины, любопытны, по примеру праматери Евы, хотя, конечно, не смеем рыться в сундуках наших гостей, отыскивая ожерелье. Но мне всегда не везет в преступных замыслах, мой милый Орион! Два раза я поддавалась соблазну… В первый раз ты ловко воспользовался моей неопытностью, и я совершила отвратительную низость, и до сих пор не могу простить себе ее. Вчера мне только хотелось послушать умные речи великого человека, что вполне извинительно; но в обоих случаях меня постыдно уличили.
   – Твои упреки справедливы, – мрачно проговорил Орион. – Однако нам с тобой надо благодарить судьбу; она вовремя остановила нас на ложной дороге. Я просил уже у тебя прощения и теперь повторяю свою просьбу, но, по-видимому, ты не можешь забыть обиду, и я не смею винить тебя за это. Повторяю опять: пожалуй, ничье преступление не было так жестоко наказано, как мое.
   – Неужели? – едко спросила Катерина и продолжала, обмахиваясь веером: – Однако ты вовсе не выглядишь несчастным человеком. Я подозреваю, что та, «другая», Паула, если не ошибаюсь, обещала тебе свою взаимность…
   – Оставим это! – решительно прервал Орион и приблизился к дверям, собираясь отпереть замок.
   Катерина с плутовскою улыбкой погрозила ему.
   – Значит, я угадала! Но ты прав, мне не следует вмешиваться в твои любовные дела; я хочу задать тебе только один вопрос, касающийся меня лично: как ты мог видеть что-нибудь через наш забор? Анубис немного ниже тебя, но он…
   – Следовательно, ты провела предварительный опыт? – перебил Орион с невольной усмешкой. – Похвальная предосторожность! Однако советую тебе помнить на будущее, что нельзя равнять всех с твоим Анубисом и что, кроме пешеходов, мимо вас ездят и всадники на рослых лошадях.
   – Так, значит, это ты проезжал верхом после полуночи?
   – Да, и не устоял против искушения заглянуть в твои окна. При этих словах Катерина нервно отшатнулась назад. Ее глаза загорелись огнем, но только на короткое мгновение. Девушка стиснула обеими руками веер и вызывающе спросила:
   – Ты, кажется, поднимаешь меня на смех?
   – Конечно, нет, – спокойно отвечал Орион. – Хотя ты имеешь основание на меня сердиться…
   – Зато у тебя до сих пор нет никакой причины быть недовольным мной, – с живостью прервала Катерина. – В нашей ссоре пострадавшим лицом являюсь только я одна; ты должен сознаться, что виноват передо мной, и что я имею право требовать некоторого удовлетворения.
   – Требуй, я к твоим услугам.
   Она посмотрела на юношу и спросила:
   – Во-первых, сказал ли ты кому-нибудь о моем…
   – О твоем подслушивании? Нет, ни одна душа не знает об этом.
   – И ты обещаешь не выдавать меня?
   – Охотно. Посмотрим, что же следует во-вторых?
   Ориону пришлось долго ждать ответа на свой вопрос. Дочери Сусанны, очевидно, было не легко высказаться, однако она начала, потупив взор:
   – Мне хотелось бы знать… ты, пожалуй, сочтешь меня глупенькой девочкой… но все-таки я тебя спрошу, хотя это будет еще одним унижением. Поклянись всем, что тебе свято, ответить мне вполне откровенно, как будто ты стоишь перед лицом Всевышнего!
   – Какое торжественное вступление! – заметил Орион. – Только я должен тебе сказать, что есть вопросы, касающиеся не только лично меня…
   – Нет, нет! – перебила Катерина. – Это касается только нас с тобой.
   – В таком случае, у меня нет причины к молчанию, – отвечал юноша. – Но ты можешь оказать мне в свою очередь одну услугу. Я желал бы узнать, о чем разговаривал вчера ночью патриарх со священником Иоанном?
   – Постой! – прервала его Катерина. – Тебе следует, кажется, первому загладить свою вину, а потом требовать услуги от других? Но я буду великодушна, тем более что ответить на мой вопрос очень легко. Обещай только, что ты скажешь истинную правду.
   – Обещаю.
   – Поклянись мне в том спасением своей души.
   – Клянусь!
   – Хорошо.
   – Что же ты хочешь узнать?
   Катерина покачала головой и воскликнула со страхом:
   – Не сейчас!… Нет, нет!… Так нельзя!… Сначала я расскажу тебе о патриархе, а потом ты отвори дверь и не удерживай меня, не произноси ни слова больше, не спрашивай ни о чем… Дай мне стул, я хочу присесть.
   И действительно, побледневшая девушка с трудом держалась на ногах, ее пальцы дрожали, пока она вытирала платком лицо. Опустившись на стул, дочь Сусанны начала свой рассказ. Она говорила торопливо и как-то безучастно, точно думая о другом; но Орион слушал ее с напряженным вниманием.
   Оказалось, во-первых, что за ним следили по распоряжению патриарха. Вениамин тогда же узнал о его поездке в Фостат, к арабскому полководцу, впрочем, о сыне мукаукаса говорилось немного. Глава церкви высказал только опасение, что он перейдет на сторону неверных и отречется от христианства. Гораздо важнее было то, что относилось к переговорам прелата с представителем халифа. Амру настаивал на уменьшении числа монастырей и монашествующей братии; эти люди, по уставу святого Пахомия, занимались разными ремеслами и, существуя на пожертвования и подарки набожных прихожан, могли поставлять различные предметы домашнего обихода, начиная с циновки и кончая обувью, гораздо дешевле, чем обыкновенные ремесленники в городе и во всей стране. Промышленность терпела от этого значительный урон; Амру решил ограничить монастырскую работу, так как арабские кожевники, ткачи и канатчики также рисковали остаться без хлеба.
   Патриарх ревностно заступался за монастыри, и ему удалось отстоять половину их числа. Вениамин хорошо знал, что он как глава церкви был опасным противником и мог причинить большие затруднения новому правительству страны. Сознавая необходимость уступки, Амру позволил ему самому указать женские и мужские киновии, подлежащие упразднению. Прелат, конечно, прежде всего указал на мелхитский монастырь святой Цецилии. Сестер обители хотели удалить оттуда в трехдневный срок, причем монастырское имущество, земля и здания переходили к якобитской церкви. Все это предполагалось исполнить тайно из опасения, что бедное население Мемфиса вступится за богатых монахинь, которые делали много добра и безвозмездно ухаживали за больными.
   Между тем возбуждать недовольство народа в такое тревожное время было бы слишком опасно. Обмеление Нила посеяло среди мемфитов уныние и панику. Городской сенат также, вероятно, не одобрит столь резких мероприятий, которые считались покойным мукаукасом несправедливыми и вредными для общества. Монахинь из упраздненного монастыря намеревались разместить по якобитским обителям в качестве сестер милосердия светского звания; этому бывали уже примеры. Что же касается игуменьи, то она, по своей знатности, выдающемуся уму и влиянию в высших сферах Византии, могла восстановить против патриарха Вениамина всех восточных христиан. Во избежание этого было решено отправить ее в отдаленную эфиопскую киновию, где нельзя было и помышлять ни о какой попытке к бегству. Катерина довольно равнодушно сообщила все эти подробности. Изгнание еретических монахинь не возмущало ее. Молодая девушка рассчитывала, что и Орион со своей стороны не придаст никакого значения предстоящему событию. Мелхиты зверски убили у него обоих братьев и он, конечно, не мог жалеть разоренные греческие монастыри. Молодой человек действительно не дал заметить, как близко принял он к сердцу рассказ своей гостьи.
   – Так это все? – спросил он притворно равнодушным тоном, когда дочь Сусанны поднялась с места и с утомленным видом указала на дверь.
   – Да, все, – в замешательстве ответила Катерина. – Пожалуй, я не буду спрашивать тебя о том, что мне хотелось давеча узнать. Может быть, так будет лучше… Выпусти меня отсюда.
   Однако юноша медлил отворять и ласково сказал:
   – Спрашивай. Я охотно отвечу тебе.
   – Охотно? – повторила она, недоверчиво пожимая плечами. – Тебе должно быть неприятно даже смотреть на меня; но теперь я убедилась, что многое у нас, в Мемфисе, да и вообще на свете, идет не так, как следовало бы… Разве мужчины беспокоятся о том, что их вероломство губит девушек? Я не хочу упрекать и даже вовсе не сержусь. Боже сохрани! Не я первая и не я последняя страдаю безвинно. Да и что мне роптать на судьбу? Я очень богата и недурна собой, за меня будут свататься сотни женихов. Я была уже помолвлена один раз и надеюсь, что второй жених не так бессердечно обманет меня, как первый. Что ты скажешь на это, Орион?
   – Я надеюсь, что ты будешь счастлива, – серьезно отвечал сын мукаукаса. – Хотя твои слова обидны для меня, но я молчу, потому что виноват перед тобой. Я готов на все, чтобы заслужить твое прощение…
   – Прошу тебя, не беспокойся! – прервала Катерина презрительным тоном. – Между нами все кончено. Теперь ты для меня решительно ничего не значишь. Судьба свела нас на очень короткое время, но, знаешь ли, это имело важные последствия для меня. Не далее как вчера ты считал меня совершенным ребенком, на самом же деле я быстро созрела в несколько дней и сделалась гораздо хуже, чем ты думаешь.
   – Это крайне огорчает меня, – поспешил заверить девушку Орион. – Мое поведение непростительно, но ведь ты знаешь сама, что я уступил желанию матери…
   – Которая настаивала на нашем браке, хочешь ты сказать?
   – Совершенно верно.
   – Однако разве только в угоду госпоже Нефорис ты обнимал меня тогда под акациями, называя своей возлюбленной, осыпая поцелуями? Неужели ты сознательно лгал, или на самом деле любил меня в эти короткие мгновения, как любишь теперь ту, «другую», которую я не смею назвать? Говори правду, Орион, чистую правду! Ведь ты поклялся мне в этом.
   Катерина замолчала, но ее блестящий влажный взор ясно говорил, что она еще любит Ориона, надеется на его благородство и ждет утвердительного ответа. Девушка скрестила полные руки на высокой груди, как будто стараясь унять ее бурное волнение. Румянец на хорошеньком личике то ярко вспыхивал, то становился бледнее; маленький ротик, только что произносивший такие жестокие слова, теперь сложился в улыбку, как будто готовый вознаградить нежным поцелуем за одно утешительное, примиряющее слово. Все существо Катерины изнемогало в истом ожидании, а ее умные глаза, в которых блестели слезы, были с мольбой устремлены на юношу. Это беззащитное, любящее создание было так прелестно в своей печали.
   «Любил ли ты меня, как ту, другую?…» «Ты поклялся мне в этом!»… – отдавалось в ушах Ориона; его сердце переполнилось жалостью, и он страстно желал примириться с оскорбленной им девушкой, но воспоминание о Пауле придало ему твердости. Юноша протянул руки к милому ребенку и воскликнул:
   – Да, Катерина! Ты была так же мила и очаровательна в ту минуту, как теперь, но я… при всем моем расположении… не мог чувствовать к тебе той всепоглощающей, неизмеримой любви, которую можно испытывать только один раз в жизни… Не будем говорить о том, что было после… Поставь твой вопрос несколько иначе, или позволь сказать тебе…
   Однако Орион не успел договорить. Катерина выпорхнула в дверь, как легкая птичка, и тотчас исчезла из виду по дороге к Рыбачьей гавани.