- Как?..
   - У него тоже есть талисман. Никса Маколей и сам - не из этого мира и попал сюда благодаря этому... забыл, как он называется. Отражатель, кажется, и еще как-то. Так что самое главное - выйти отсюда. Очень я сомневаюсь, что Басуржицкий позволит мне просто взять и уволиться...
   - А зачем он вообще нанял вас? - неожиданно спросила Фируза.
   До этого она сидела молча, и временами Овечкин вовсе забывал о ее присутствии. Пока он глядел на принцессу Май, все казалось ему возможным. Трудным, но возможным. И побег отсюда, и освобождение царственной пленницы, и возвращение ее домой... Но вопрос, который задала Фируза, разом возвратил Михаила Анатольевича к реальности. Он вспомнил все, о чем думал накануне ночью, свою детективную версию и вопрос, который так и остался без ответа. Именно этот вопрос.
   - Не знаю, - сказал он растерянно. - Все это очень странно...
   Девушки смотрели на него и ждали объяснения. Но он ничего не мог им сказать. Что за важная персона такая этот Овечкин, если Басуржицкий затевает целую интригу, дабы нанять его на работу? Может, конечно, это его обычная манера...
   - А как наняли вас, Фируза? - спросил он.
   - Я увидела объявление в газете. Позвонила, встретилась с Даниилом Федоровичем, он задал мне обычные вопросы - образование, опыт работы и тому подобное. Сказал, что я подхожу. Вот и все. Назавтра мне было объявлено, что я не имею права выходить из дома, пока не уволюсь.
   - Вас это удивило?
   - Еще бы!
   - Вы не пытались уволиться сразу?
   - Нет... Честно признаться, мне очень нужны были деньги. Басуржицкий сулил много. Я подумала, что условия бывают всякие, в том числе и странные, и согласилась, тем более, что он сказал - это ненадолго. Месяца на три... Ну, а потом мы подружились с Май.
   Овечкин задумался. Что ж, девушку наняли вполне обычным путем. Это с ним что-то не то... но стоит ли говорить об этом? Женщины и без того испуганы. И совершенно беспомощны. Пока не появился Овечкин какой-никакой, но все-таки мужчина - они и вовсе ничего не могли поделать в данной ситуации. Он хоть знает, к кому обратиться, если... Вот именно если! Сердце у него снова сжалось, но он постарался улыбнуться.
   - Не знаю, зачем я понадобился Басуржицкому. Может, он решил, что вы заскучали?! Но как бы там ни было, я думаю, это скоро разъяснится. Пока же - давайте подумаем. Если меня не уволят, каким образом можно сбежать отсюда?
   * * *
   Ни до чего они не додумались. К вечеру у Михаила Анатольевича разболелась голова, и он почти рад был уединиться у себя в комнате в ожидании ужина. Ему чертовски не хотелось выглядеть перед женщинами таким же беспомощным, как и они. Но выхода и вправду не было. Все трое не могли выйти за пределы своей половины квартиры никуда, кроме как в оранжерею. Путь из окон на крышу был совершенно заказан - отсутствовал карниз, по которому можно было бы добраться до водосточной трубы, например, да и водосточных труб на их стене не наблюдалось. (Этому в глубине души Овечкин был даже рад, ибо при одной только мысли о подобном подвиге у него кружилась голова и подгибались коленки.) Так что выйти из квартиры можно было только одним способом - через входную дверь. А стало быть, нужно добиваться разговора с Басуржицким, хотя бы для того, чтобы оказаться поблизости от этой двери. А там - что Бог даст.
   Овечкин не сомневался, что разговор об увольнении выйдет очень коротким. Басуржицкий скажет "нет" и отправит его восвояси. Подраться с ним Михаил Анатольевич был бы очень не прочь, да вот беда - он никогда в жизни не дрался, и в исходе боя можно было тоже не сомневаться.
   Голова болела, и был Михаил Анатольевич весьма противен себе самому. Он решил плеснуть в лицо холодной водички, отправился в ванную, и там его осенило. В зеркале он разглядел начавшую пробиваться на щеках белесую щетину, всполошился, что проходил целый день небритым, и тут только вспомнил, что Басуржицкий говорил о списке необходимых вещей, который надо дать секретарю. Бритва, например, ну и там еще... Овечкин застыл перед зеркалом, сообразив вдруг открывающиеся возможности. Во-первых, бумага и карандаш - можно накидать из окна записок с просьбой позвонить Никсе Маколею и с изложением вкратце бедственного своего положения. Во-вторых, если секретарь, к примеру, отведет его к Даниилу Федоровичу составлять этот список - а можно и напроситься на это под предлогом еще одного телефонного звонка - то можно будет довольно долго просидеть в кабинете в непосредственной близости от вожделенного выхода. И вдруг за это время подвернется возможность... если быть очень смирным... если быть очень покорным Овечкиным...
   Это была мысль! Это было хоть что-то. И когда хладнокровный юный секретарь появился в дверях со своим вечным подносом, Михаил Анатольевич, робея и заикаясь, напомнил ему о списке.
   - Здесь нет ни бумаги, ни ручки, - сказал он и с трепетом ждал ответа.
   Секретарь кивнул и удалился. Вернувшись же забрать поднос, он бесстрастно сообщил Овечкину, что списком можно будет заняться завтра с утра.
   И Михаил Анатольевич провел еще одну почти бессонную ночь, холодея при мысли о третьей возможности, о которой он не подумал - секретарь придет сюда, сядет рядом и будет ждать. А потом унесет список. И начинай думать заново!
   Но ему повезло. Утром после завтрака, собрав посуду, мальчик сухо пригласил его следовать за собою.
   По дороге Овечкин внимательно рассматривал все, на что позавчера не обращал никакого внимания. Интересовали его, главным образом, окна. Но, судя по всему, единственной надеждой оставалась все-таки входная дверь. Все эти комнаты и комнатки, коридоры и коридорчики переплетались между собою, а квартира, как ни крути, была все на том же шестом этаже, и если где-то здесь и существовал черный ход, на глаза Михаилу Анатольевичу он не попался.
   Они добрались до кабинета, и секретарь, похоже, остался ждать в приемной, как раз между кабинетом и входной дверью. В кабинете же находился Даниил Федорович.
   Хозяин нынче был зол и сумрачен и не трудился скрывать это. Он небрежным кивком поздоровался с Овечкиным и буркнул:
   - Садитесь за стол и пишите, только поскорее.
   Сам он расхаживал взад и вперед по кабинету, заложив руки за спину, и тут же, казалось, позабыл про Михаила Анатольевича. А тот не стал садиться за стол. Взяв несколько листочков бумаги и ручку, Михаил Анатольевич тихонько пристроился на стульчике в уголке, поближе к двери, и принялся покусывать ручку, делая вид, что усиленно размышляет над списком.
   Он сидел так тихо, что Басуржицкий, похоже, и вправду забыл о нем. Походка психиатра делалась все резче, он начал гримасничать и покусывать губы, ведя про себя какой-то гневный монолог. Затем Даниил Федорович начал уже вслух злобно бурчать что-то себе под нос, фыркать и делать рукою такие жесты, словно тыкал в живот невидимого собеседника. Михаил Анатольевич на всякий случай быстро написал вверху списка слово "бритва", потом отвлекся и с интересом принялся следить за Басуржицким. Страсти все разгорались.
   - Да! - выкрикнул вдруг Даниил Федорович и остановился, вперившись в пространство перед собою, словно ожидая ответа.
   И невидимый собеседник откликнулся.
   Он появился в кабинете так незаметно и неожиданно, словно бы от книжного шкафа вдруг отделилась резная фигура и медленно выступила вперед. Михаила Анатольевича даже прошиб холодный пот, когда он увидел этого взявшегося из ниоткуда человека.
   Басуржицкий тоже оторопел, но всего на мгновение. Он тут же насупился, надулся, вновь превратился в сановного барина и буркнул:
   - Здравствуйте!
   - В чем дело, Даниил Федорович? - спросил пришелец ровным голосом, закладывая руки в карманы и откидывая назад голову. - Вы чем-то недовольны?
   Был он среднего роста, худощав и темноволос, довольно приятной внешности, и голос его звучал интеллигентно, но Овечкину этот человек ужасно не понравился. Так не понравился, что даже мурашки побежали по телу. Но Михаилу Анатольевичу некогда было анализировать свои ощущения, ибо между хозяином дома и посетителем немедленно завязался диалог, заставивший библиотекаря полностью обратиться в слух.
   - И вы еще спрашиваете? - саркастически воскликнул Басуржицкий. - Где обещанное оборудование? Где деньги? Вы загружаете меня работой, а сами...
   - Ну уж, - сказал незнакомец. - Так уж и загружаю. Где эта работа, хотел бы я видеть? Месяц прошел... вы привели девицу в то состояние, которое мне требуется?
   - Нет! - патетически отвечал хозяин. - Не привел! Почему - вы меня спросите? А потому что попробовали бы сами!
   - Я, конечно, попробую, - холодно сказал посетитель. - Только боюсь, вам это не понравится, Басуржицкий. Вам это очень не понравится. Мало того, что я заберу обратно все свои дары, я еще и возьму с вас компенсацию за напрасно потраченное время. Вы к этому готовы? Тогда мы немедленно расторгнем договор.
   Даниил Федорович попятился.
   - Нет, - сказал он, сразу сбавив тон, - зачем же? Я же не отказываюсь, я просто пытаюсь объяснить, как это сложно, понимаете ли...
   - Ну, так объясните. И поосторожней выбирайте слова.
   Даниил Федорович заосторожничал.
   - У девушки исключительно крепкая психика, - медленно начал он. Средства, которые я давал до сих пор, практически не оказали воздействия, разве что вызвали легкую депрессию. Кроме того, она настолько убеждена, что рано или поздно явится помощь, что это сводит на нет даже то малое, чего я добиваюсь. Вы же поставили передо мной невероятно сложную задачу! Вы хотите, чтобы я сохранил ей рассудок и подавил волю, а девушка воспитана так, знаете ли, что рассудок и воля у нее - это почти одно и то же. Я не могу подавить одно, не разрушив при этом другого. Нет таких средств... и я ищу, вы прекрасно знаете, что я ищу их, я дни и ночи провожу в лаборатории. Я должен экспериментировать, а те экземпляры, которых вы мне поставляете, не годятся никуда. Они же не люди, когда вы поймете, у них нечеловеческие реакции!
   Михаил Анатольевич сидел ни жив ни мертв. Незнакомец, судя по всему, и являлся истинным организатором похищения принцессы Май. Но что означает этот жуткий разговор?
   Темноволосый гость тем временем взмахнул рукой, прервав речь Басуржицкого.
   - Ладно. Времени больше нет. Ваша наука подвела меня. Я вынужден торопиться, так что ваши услуги, доктор, мне уже не понадобятся.
   Даниил Федорович на секундочку опешил, но тут же и взвился.
   - Как же? - возопил он. - Но я... но мой труд... я ночей не спал, в конце концов!
   - Теперь выспитесь, - мрачно пошутил его посетитель. - Но успокойтесь... я оставлю вам эту квартиру и расплачусь, как обещал. Завтра я заберу у вас девушку. Придется действовать хитростью... хорошо, что я предусмотрел и такой вариант.
   Он вдруг резко дернул темной головой.
   - Нет, не завтра. Сегодня ночью. Будьте готовы к небольшому спектаклю. Сегодня ночью я ее у вас похищу.
   - Пожалуйста, пожалуйста, - успокоенно отозвался Басуржицкий, которого, похоже, кроме вознаграждения, ничего не интересовало. - Делайте все, что вам угодно. Я готов. Один только вопрос - вы похитите ее вместе со свитой?
   - С какой еще свитой?
   - Ну как же - ведь у нее есть сиделка и этот... мужчина, которого вы заставили меня нанять. Я, главное, только позавчера его и разыскал...
   - Мужчина? - посетитель вдруг оживился. - Где он?
   - Где... - Даниил Федорович застыл с открытым ртом. - Да вот же...
   Михаил Анатольевич обмер и вжался в спинку стула.
   Темноволосый незнакомец повернулся к нему резко, как черт на пружинке. Приятное лицо его в течение одной секунды поочередно исказилось судорогой страстного нетерпения, недоверия и наконец радости. И смотреть на это было совсем неприятно. Ни с того ни с сего Овечкин вдруг понял, что ему так не нравится в этом человеке. Он казался каким-то ненастоящим... вот и мимика, как у резиновой игрушки...
   - Он все слышал, - покаянно бормотал тем временем Басуржицкий. - Я совсем забыл, что он тут сидит...
   - Это ничего, - медленно сказал его странный гость, глядя на Овечкина так, словно примеривался, с какой стороны лучше откусить кусочек. Однако вместо этого он сделал шаг назад и тихо свистнул сквозь зубы.
   Тотчас в кабинет вошел мальчик-секретарь.
   - Обыскать, - коротко сказал темноволосый. - У него был с собой багаж?
   - Нет, - Басуржицкий сорвался с места и подошел поближе, с любопытством вытягивая шею. - Он так пришел. Как раз вот список составлял...
   Мальчишка одним рывком заставил Михаила Анатольевича подняться на ноги, быстро и умело похлопал его по бокам, и ровно через полсекунды из кармана Овечкина в руки его перешел стеклянный кубик, о котором библиотекарь совсем забыл за последними событиями.
   Видимо, его то мальчишка и искал, потому что тут же оставил Овечкина и протянул кубик темноволосому. Тот схватил его с жадностью, исковеркавшей черты лица и вновь превратившей их в отвратительную маску.
   Михаил Анатольевич несказанно удивился бы, если б не был напуган до полусмерти. Ибо нелепость этой сцены в его глазах превосходила всякое разумение. Басуржицкий и тот смотрел на своего гостя с недоумением. Однако для Овечкина все разъяснилось очень быстро.
   - Тамрот, - благоговейно сказал темноволосый, созерцая кубик у себя на ладони. - Теперь я спасен.
   И Михаил Анатольевич окончательно впал в столбняк. Тамрот? Талисман, о котором говорила принцесса? Вот этот его кубик... детская игрушка?!
   Сомневаться, кажется, не приходилось. Таинственный гость бережно укрыл кубик где-то у себя на груди, обращаясь с ним, как с величайшей драгоценностью. Лицо его смягчилось и разгладилось.
   - Так много хлопот из-за недосмотра, - пробормотал он и обратил к Басуржицкому повеселевший взгляд. - Отлично! Я увеличиваю ваше вознаграждение. Итак, ждите меня сегодня ночью и ничему не удивляйтесь.
   - Я рад, я рад, - засуетился так ничего и не понявший Даниил Федорович. - Буду ждать... но постойте, вы же не ответили на мой вопрос!
   - Какой вопрос? - нетерпеливо спросил гость, которого явно ничего здесь более не интересовало.
   - Куда мне девать этих людей? Девушку вы заберете, а их? Согласитесь, не могу же я отпустить их по домам, теперь в особенности, - Басуржицкий с отвращением ткнул рукой в сторону бледного, оцепеневшего Овечкина.
   Темноволосый ненадолго задумался.
   - Сиделку я, пожалуй, тоже заберу, - сказал он. - Принцессе все равно понадобится служанка. А этот мне не нужен... ну деньте его куда-нибудь!
   - Куда? В кладовку? - с неожиданным сарказмом осведомился Басуржицкий. - Нет уж, забирайте и его тоже. Еще наведет на меня милицию...
   - Как вы мне надоели, - поморщился гость. - Мне ли вас учить... возьмите его себе для экспериментов!
   - Я не убийца! - возопил Басуржицкий, но темноволосый его уже не слушал. Он сделал шаг назад и исчез. Как будто резная фигура вернулась на свое место на дверце шкафа...
   Даниил Федорович застонал.
   - Мальчик, - со страдальческим видом обратился он к секретарю. Сделай милость, убери его пока куда-нибудь, с глаз моих долой... о-о-о, что за наказание такое!
   Секретарь повернулся к Овечкину.
   - Пойдемте, - сухо сказал он, и оглушенный происшедшим Михаил Анатольевич машинально пошел за ним прочь из кабинета.
   В голове у него все смешалось. Игрушка, оказавшаяся сказочным Тамротом, жуткий незнакомец, загадочные эксперименты Басуржицкого, какая-то интрига с еще одним похищением принцессы... сегодня ночью, сказал этот тип. Сегодня ночью!
   И Овечкин разом пришел в себя. Сейчас или никогда. Куда его ведут?
   Они еще не успели далеко отойти от кабинета. И недолго думая, Михаил Анатольевич повернулся и пошел обратно. Потом побежал.
   Секретарь, видимо, на секунду опешил, не ожидая со стороны Овечкина никакого неповиновения, и тому удалось добежать до самой приемной, прежде чем мальчишка кинулся следом. Но Басуржицкий, должно быть, услышал топот, потому что выскочил из своего кабинета как раз вовремя, чтобы Михаил Анатольевич с разбегу налетел на него. Овечкин сбил его с ног и устремился к входной двери. И тут подоспел секретарь.
   Силища у хрупкого подростка оказалась прямо-таки беспримерная. Басуржицкий не успел еще подняться с пола, как Михаил Анатольевич уже вынужден был сдаться, чувствуя себя в руках мальчика, как в железных тисках. К тому же тот заломил ему руку за спину - ощущение, весьма непривычное для мирного библиотекаря!
   - Так я и знал, - сварливо заметил психиатр и, кряхтя, распрямил спину. - Не будет мне покоя! Отведи его в лабораторию, да держи покрепче, слышишь? Запри в виварии. А вы не брыкайтесь, как вас там... Михаил... толку не будет. Мне, право, жаль, что так вышло, поверьте, голубчик. Но я не знал.
   И сочтя это достаточным извинением, он снова скрылся у себя в кабинете. А дьявольский секретарь, продолжая удерживать руку Михаила Анатольевича за спиною, быстро вывел его в какой-то ранее не встречавшийся коридор и затолкал в первую же дверь. Щелкнули замки, и Овечкин очутился в виварии психиатра Басуржицкого.
   ГЛАВА 14
   Едва он глянул на это помещение, как шарахнулся обратно к дверям и, ничего не соображая, с белым от ужаса лицом, принялся ломиться в них, но это было совершенно бесполезно. Через некоторое время он осел на пол, закрывая лицо руками и боясь даже нечаянно снова увидеть то, что находилось в этом помещении. Сердце его колотилось так, словно пыталось вырваться из грудной клетки своего хозяина, как сам Овечкин только что - из вивария.
   Ничего более страшного он в жизни своей не видел. Никаких зверей, как следовало ожидать от вивария, тут не было и в помине. Тут стояло несколько столов, на коих лежали люди - Михаил Анатольевич боялся даже про себя произнести слово "трупы", - кое-как прикрытые простынями. А вдоль стен стояли тоже люди, и это было страшнее всего. Они стояли, как живые, и глаза у них блестели, но были они неживыми, как восковые фигуры. Однако восковыми фигурами они не были...
   Михаил Анатольевич чувствовал себя на грани помешательства. На сей раз - настоящего. Это было чересчур. Он хотел бы сейчас упасть в обморок или даже умереть от разрыва сердца, только б не сидеть тут с ними. Что угодно... Однако Михаил Анатольевич знать не знал и ведать не ведал, что он уже не прежний Овечкин, которого действительно вынесли бы отсюда вперед ногами, и ему еще только предстояло в этом удостовериться.
   Пока он сидел на полу, отчаянно зажмурившись и для верности прикрывая глаза руками, рассудок его, защищаясь от перегрузки, уже заработал и принялся раскручивать в обратном порядке события последнего часа. И добрался-таки до того момента, когда психиатр Басуржицкий произнес слова, оставшиеся тогда непонятыми Михаилом Анатольевичем. "Экземпляры, которых вы мне поставляете... они же не люди!" В эти слова рассудок теперь вцепился и начал настойчиво вдалбливать их в помутившееся сознание своего хозяина. И мало-помалу значение этих слов дошло до Овечкина, и ужас начал отступать.
   Правда, нескоро еще решился Михаил Анатольевич отвести руки от лица и открыть глаза. Все-таки он это сделал в конце концов и содрогнулся, увидев их снова. Но сознание на этот раз осталось ясным. Еще через какое-то время он даже поднялся на ставшие ватными ноги и заставил себя, холодея от омерзения, подойти поближе к одному из них. Куклы?.. но во всем подобные людям! Они следили за ним блестящими живыми глазами, только что не шевелились. Зато зашевелились волосы на голове у Овечкина, едва он представил себя с ними наедине ночью. А вдруг по ночам они оживают...
   Ночью! Он вспомнил о том, что ожидается ночью, и проклятые куклы в тот же миг стали ему безразличны. Ночью этот тип, отобравший у него Тамрот, явится разыгрывать какой-то спектакль с похищением Маэлиналь, а Басуржицкий будет ему помогать. Михаилу Анатольевичу стало дурно, едва он представил себе незнакомца с резиновым лицом рядом с принцессой... и куда он собирается ее забрать?!
   Этого нельзя было допустить. И нельзя было терять время.
   Михаил Анатольевич ринулся к окну - единственному месту, которое могло служить хоть каким-то выходом. Сейчас он, пожалуй, решился бы даже пробираться по карнизу на крышу. Но окно оказалось забранным решеткою. Овечкин некоторое время тупо смотрел на нее, не понимая, потом застонал. Этого надо было ожидать. Ему не выйти из проклятой квартиры. И все-таки это надо сделать. Надо привести сюда Маколея. И пусть малютка-секретарь кидается на него, а мы посмотрим...
   Он уселся на пол под окном и принялся перебирать в уме все, что было известно ему из книг о безвыходных ситуациях. Сидел долго и понял, что единственное, что остается - это оглушить секретаря, когда тот придет его кормить. В виварии имелся подходящий стульчик с железными ножками. И хотя Михаила Анатольевича всего передергивало при одном только представлении, как он обрушит сей инструмент на голову живого человека, он все-таки вооружился и занял позицию поближе к двери. Главное было - не думать, а действовать.
   Так он ждал довольно долго, прежде чем сообразил, что кормить его, похоже, никто и не собирается. Время обеда давно миновало, и дело, пожалуй, близилось к ужину. Есть Михаилу Анатольевичу не хотелось вовсе, но он забеспокоился. И, правда, зачем кормить пленника, если они собираются не то убить его, не то подвергнуть каким-то экспериментам?
   Он затравленно огляделся по сторонам, не зная, что еще можно придумать. Куклы стояли вокруг и косились на него до ужаса живыми глазами. Время уходило. Оставалось только выгрызать зубами дыру в стене...
   И тут он увидел ее и не поверил своим глазам - дверь в боковой стене, наполовину загороженную шкафчиком с хирургическими инструментами. Вторую половину - почему Овечкин так долго не мог ее заметить - закрывал один из этих, самый жуткий, с полуулыбочкой на лице, в чью сторону Михаил Анатольевич все это время попросту старался не глядеть. Смотреть на него было, прямо скажем, невозможно. Но теперь у Овечкина не было времени давать своему воображению разыгрываться. Весь поглощенный вспыхнувшей отчаянной надеждой, он закрыл глаза, стиснул зубы и пошел вперед, вытянув руки и внушая себе, что ему надо перенести с места на место портновский манекен. Только и всего.
   Он это проделал, не открывая глаз. "Манекен" оказался ужасно тяжелым, ужасно холодным... Оттаскивая в сторону, Михаил Анатольевич уронил его. Раздался грохот. Кажется, упало заодно еще несколько этих, но он не стал оглядываться. Последним препятствием оставался шкафчик, и его удалось отодвинуть без особого труда. Затаив дыхание, Михаил Анатольевич взялся за дверную ручку, нажал... и дверь отворилась.
   Он очутился в смежном помещении, являвшемся, по-видимому, лабораторией Басуржицкого, и испытал невероятное облегчение, когда все эти существа оказались отделены от него стеной. Только сейчас он понял, как все-таки угнетало его их присутствие. Зато колбы и пробирки, штативы и реторты выглядели после них добрыми друзьями, и весь строгий научный облик лаборатории немедленно привел Михаила Анатольевича в собранное и деловое состояние. Он кинулся искать выход из лаборатории, и - о, чудо! - эта дверь тоже оказалась не заперта.
   Михаил Анатольевич осторожно выглянул в коридор - никого, вышел крадучись и, прислонясь к стеночке, вытер пот со лба. Теперь что... в одном конце коридора была дверь, ведущая в приемную Басуржицкого, где наверняка сидел чертов секретарь, а в другом - тоже дверь.
   Неизвестно, куда она вела, ибо уж она-то оказалась запертой. Тем не менее Овечкин все свои надежды возложил именно на нее и принялся исследовать накладной замок. Специалистом по замкам библиотекарь отнюдь не был, однако при виде винтиков, коими тот крепился к двери, даже он сообразил, что всякий винт можно отвинтить. И вспомнил про шкафчик с хирургическими инструментами, где можно было отыскать для этой цели что-нибудь подходящее. Он собрал все свое мужество и вернулся в "виварий". Отыскал нужный инструмент и догадался прихватить с собой тот самый стул с железными ножками, чтобы заблокировать ручку двери, откуда мог вломиться секретарь, заслышав подозрительный шум. И приступил к делу.
   Если бы всего несколько дней назад кто-нибудь сказал Овечкину, что он окажется способен на столь разумные и отважные действия, он не то что не поверил бы, а скорее, даже и не понял бы, о чем идет речь. Однако сейчас, вместо того чтобы лежать в обмороке среди "экземпляров" Басуржицкого, он корпел над дверным замком, и у него что-то получалось. Он отвинтил все, что можно было отвинтить. А то, что не отвинчивалось, а держалось и цеплялось, препятствуя его выходу на свободу, одним рывком выдрал с корнем. Шум при этом, конечно, получился немалый и очень подозрительный. Но когда бешено запрыгал стул на дверях в другом конце коридора, свидетельствуя о бдительности секретаря, перед Михаилом Анатольевичем уже открылся долгожданный, невозможный, прекрасный и несомненный путь на волю. Ибо за этой дверью оказался черный ход.
   Михаил Анатольевич швырнул на пол все, что держал в руках, и побежал вниз по лестнице еще резвей, чем когда-то от домового. Он не думал о том, что совершил все-таки этот немыслимый поступок - побег, не думал о погоне и не думал о пережитом ужасе. Он думал об одном - только бы застать Никсу. Только бы успеть до ночи!
   * * *
   Расставшись с цыганкою, Никса Маколей поспешил домой. Но не до отдыха ему было и не до спокойного сна. Молодой король надеялся, что за время его отсутствия Миша Овечкин мог позвонить, а то и вовсе вернуться домой... очень ему не хотелось верить странной цыганке. Ибо та под конец разговора и на цыганку-то не больно походила, забыв про положенные ей по роли ухватки и выражения. И почему, в конце концов, он должен был ей верить? Зачем Хорасу Овечкин? Если только из-за талисмана...