Монк с восторгом слушал Лобито. То, что бродило в нем самом, еще не отлитое в оболочку слов, старик Выложил сейчас как на блюдечке. Ах, как хорошо!
   Монк разгорячился, стал увлеченно говорить Лобито, что это очень хорошо - будить человека от тупости, сытости, самодовольства и покоя. И что нельзя сделать людей и жизнь лучше, если не будет недовольных.
   Хоть чем-то, хоть в какой-то мере, но недовольство Должно быть, иначе сплошное прозябание, покой и сон...
   Монк торопился сказать все, что нахлынуло сейчас на него, слова не поспевали за мыслями.
   - Неуспокоенность - хорошо, но нужно действие, - горячился он. Фалифан думает, бунтует внутри, но пассивен. Он не поддается, но и не борется Он чужой среди людей... Я сам не знал, как быть, пока не вступил в Общество Совершенствования Человека. Это - Дело. Вы, Лобито, тоже делаете Дело, хотя вроде бы только сидите на табурете...
   Лобито радостно слушал юношу. Он прекрасно понимал его и радовался, что такие, как Монк, постигли Истину раньше, чем он. Значит, они пойдут дальше, сильные и молодые, неустрашимые и верные себе. Какое это счастье - встретить родственную душу!
   Монк говорил, говорил и не мог остановиться. На него будто нашло озарение, и он с неожиданной для себя уверенностью говорил то, о чем вчера лишь смутно догадывался. Монк утверждал, что человек не может быть счастливым, когда только спит, ест, работает, растит детей, развлекается, дружит и любит. Нужно быть еще и неуспокоенным и желать всеобщего совершенства и гармонии.
   Лобито с мокрыми от счастья глазами кивал Моику, потом мягко положил ему руку на плечо.
   - Хорошо, мой мальчик, хорошо... Ты не обижайся, что я поначалу... за эти минуты ты стал для меня родным. Пойдем, я покажу тебе свое зеркало...
   Монк вздрогнул. Увлекшись разговором, он совсем вабыл о зеркале. Но теперь почему-то не боялся встречи с ним. Возбужденный и счастливый, Монк пошел вслед за Лобито. Перед заветной дверью старик жестом остановил его и, переступив порог, засветил в комнате лампу. В полумраке Монк увидел глянцевый блеск зеркала. Оно тревожно мерцало в черной пустоте, я Монк с трепетом сделал шаг вперед. Лобито легонько подталкивал его в спину и волновался тоже.
   Монк подошел к черной раме и застыл перед зеркалом, боясь даже дышать. Только теперь он понял, какой ответственный момент настал. Сейчас волшебное стекло откроет ему истину о нем самом. Такое бывает не каждый день. Монк ждал, напряженно вглядываясь в матовую поверхность зеркала, и не видел там ничего. Но вот металлический блеск стекла ожил.
   Зеркало слабо засветилось. Голубоватые блики слегка мерцали, как свет на рябых волнах в пасмурный день. И больше ничего. Робкие вспышки света появлялись то в одной, то в другой части зеркала.
   - Видишь! - торжественно объявил Лобито. - Это свет твоей души! Как неверен еще он, как слаб. Но все-таки это - свет. Ты только начинаешь жить. Это прекрасное время, Монк...
   За короткую встречу они стали друзьями. Лобито вышел проводить юношу до ворот парка. Они, увлеченно разговаривая, не спеша шли по парку, не обращая внимания на поздние парочки и невнятный говор на скамьях. Прощаясь, Монк опять вспомнил чудесное веркало. Откуда оно взялось?
   - Его сделал твой сосед, Чиварис, - сказал старик. - Мы с ним очень хорошие друзья. Узнай его поближе, и тебе станет радостней жить.
   Они расстались. Монк с легкостью необычайной шел к дому, будто не было этого длинного трудного дня. Шелковый ветер дул с моря, раскачивая фонари звезд над головой. В распахнутом пальто, не разбирая дороги, Монк шел по Ройстону и знал, что долго не заснет в эту ночь...
   XVIII
   Во сне Икинека горько плакала. Она крепко спала, но слезы хрустальными ручейками стекали на подушку. Когда девушка проснулась с мокрыми щеками, необъяснимое чувство тревоги наполняло все ее существо. Сегодня должно что-то случиться. Но что, с кем? Недоброе предчувствие не покидало Икинеку. Она открыла форточку и с облегчением вдохнула свежий ветер весны, прищурилась на раннее солнце и потянулась. Под просторной холщовой рубашкой она ощутила свое молодое горячее тело, ей хотелось жить в полную силу: работать, радоваться, любить, родить мальчика и не спать ночами возле его колыбельки. "Ну это же так просто, - рассуждала она. - Господи, пошли Икинеке немного счастья. Совсем чуть-чуть, ведь мне так мало надо... Фу, как глупо, - осудила себя девушка. - Нет никакого бога, и никто не поможет. Нужно сегодня вот просто пойти и окончательно сказать Монку все. Именно сегодня, и никогда больше!" Монк сладко спал на своем диване, когда почувствовал волну холодного воздуха и услышал, как хлопнула дверь. Но ему очень хотелось спать, и он только ваерзал под одеялом. Сквозь дрему послышался голос Икинеки:
   - Разве можно спать в такое утро, Монк, проснись!
   - Оставь меня, я хочу спать, - разозлился Монк, но сон уже пропал. Он открыл глаза и сел в постели, недовольно бурча; - Я очень хочу спать, Икинека. Приходи днем...
   - Какой ты злой, Монк. Я пришла к тебе, а ты гонишь меня... - Девушка уже не улыбалась. - Ты всегда меня гонишь от себя. Я к тебе прихожу, прихожу... и никак не приду.
   - Ты чего это заговариваешься! - Монк насторожился. Он понял, что на этот раз Икинека собирается ему сказать что-то важное, и Монк смутно начал догадываться, о чем пойдет речь. Он попросил девушку отвернуться, быстро оделся и в растерянности сел опять на диван, не зная, что делать и говорить.
   - Ты чего испугался? - рассмеялась Икинека. - Ты, наверное, хочешь спросить, зачем я пришла, разбудила тебя, что за дело такое срочное, да? И если я сделаю вид, что ничего особенного, просто так, ты ведь не поверишь? И правильно, не верь. Но и не делай вид, что не замечаешь и что тебе все равно.
   - Нет, ничего, что ты...
   Икинека решительно подошла к Монку и опустилась рядом с ним на диван.
   - Я устала, Монк. Мне никого не надо, кроме тебя. Ну неужели тебе все равно, есть я или нет? Монк...
   Икинека затаила дыхание и с испугом заглянула Монку в глаза, ожидая свой приговор. Монк молчал.
   Сложное чувство переживал сейчас он. Ему нравилась Икинека, но не настолько, чтобы сказать сейчас "да".
   И в то же время он понимал, что после этого разговора Икинека или придет к нему насовсем, или не появится в его доме больше никогда. Он хотел, чтобы Икинека приходила к нему, чтобы звучал ее голос...
   Это нужно было, чтобы не чувствовать себя совсем одиноким. Но как же все это объяснить!
   - Понимаешь, Икинека... Ты мне как сестра, даже дороже, чем сестра, но я... не смогу принадлежать только тебе...
   - Мне ничего не надо...
   - ...я не смогу принадлежать только тебе. Мне слишком многое надо успеть...
   - ...только быть всегда рядом с тобой...
   - ...и я буду страдать от того, что не смогу дать тебе всего, что мог бы дать...
   - ...все равно я буду любить тебя, как никого на свете...
   - ...зато я не смогу ответить тебе тем же.
   Настала тишина. Монк понял, что сейчас вырвалась его правда. Но слишком жестокой и грубой была она.
   Чтобы покончить с этим трудным разговором, он как ножом отсек:
   - Я не тот человек, Икинека, который тебе нужен. Пойми меня и прости.
   Девушка молчала. Монк нанес ей тяжкий удар. Такой, что она не могла тотчас же подняться и уйти.
   Дрожащими пальцами она теребила кисти шали и долго не могла перевести дух.
   - Наверное, надо было мне раньше все тебе скавать, - оправдывался Монк, - но я не думал, что все настолько серьезно..
   - Ты не думал... ты не думал обо мне вообще. Ты не умеешь лгать, за что я тебя уважаю. Ты во всем прав, прав, прав... Я не буду больше тебе мешать...
   - Икинека... Но ты будешь хотя бы разговаривать со мной?
   - Разговаривать? О чем?
   - Прости меня, я виноват.
   - Что? Что ты сказал? - На секунду надежда сверкнула в глазах девушки.
   - Прости меня, что я так грубо и прямо... Я нечего не могу поделать с собой, я должен многое успеть, пойми...
   Слабый ветерок пробежал по комнате. Не сразу Монк пришел в себя. А когда поднял голову, девушки уже не было.
   - Что делается на свете, бог мой! - развел руками Монк и пошел на кухню. Там он засунул голову под умывальник, но даже ледяная вода не освежила его, а на душе было так же гадко, как в то первое утро в лесу. "Ничего, все образуется. Икинека все поймет, успокоится, и мы вновь будем друзьями", - робко утешал себя Монк и понимал, что как прежде уже не будет. Он чувствовал, что сейчас упустил из рук какую-то важную нить, что-то потерял такое, чего уже не вернуть. "Просто-напросто я трус", - сказал он себе, и это была правда.
   Скоро, совсем скоро суждено Монку ощутить в полной мере последствия этого поспешного и необдуманного разговора, но будет уже поздно...
   ...Икинека долго бродила на морском берегу. Над пустынной бухтой кричали неугомонные чайки, покачивался на воде "Глобус", но в ту сторону девушка старалась не смотреть. Она решила больше не думать о Монке.
   "Нет его, - твердила Икинека. - Был и нет. Зато есть море, небо, солнце, земля под ногами, и надо как-то прожить оставшуюся жизнь". Дневник она решила тоже больше не писать - что толку изливать на бумагу душу, когда страданиям нет конца. Господи, зачем человеку отпущено так много времени на несчастья и так коротки минуты радости? Кем так определено, зачем такая несправедливость?
   День угасал. Солнце медленно остывало в конце своего пути и становилось все более красным. Густой багровый шар на минуту завис над далекими горами и стал безнадежно скатываться вниз. Прибрежные скалы, дома на берегу, стволы деревьев стали объемными в косых лучах заката. Икинека еще раз взглянула на солнце и с испугом увидела, что от него осталась маленькая малиновая долька. "Как оно торопится уйти от меня", - подумала она и вдруг забеспокоилась.
   Ей хотелось еще раз увидеть солнце, пока оно вовсе не скрылось за горизонтом. Она не заметила, как пробежала по улице, как кончилась узкая крутая тропа.
   Едва переводя дыхание, Икинека забралась на вершину холма и вновь увидела багровый диск. И вновь все повторилось: солнце неумолимо падало за острые вершины далекого хребта и все больше темнело, будто наливаясь гневом от такой неизбежности. Еще минуту оно светило над долиной, а потом быстро пропало в холодном каменном плену за зубчатой стеной гор. Красный шарик исчез с небосвода, и только косые тени от предметов еще держались какой-то миг на земле. Все.
   Теперь Икинеке некуда спешить. Она была довольна, хотя не могла бы объяснить, зачем ей понадобилось бежать в гору вслед за солнцем, задыхаясь и падая, ведь никакого спасения оно ей не обещало. Долго стояла она на вершине холма и, когда совсем озябла, стала медленно спускаться вниз.
   Дойдя до "Спящего Пегаса", она, забыв о своем решении не вспоминать больше Монка, опять подумала о нем. Здесь он когда-то был, а потом уехал на шикарной машине. Он так и не сказал, куда ездил. О чем он, интересно, думал, сидя в таком дорогом ресторане?
   Уж, конечно, не о ней. Да и с чего ему думать про Икинеку, когда он такой образованный, умный, целеустремленный. И еще доверчивый и беззащитный. Глупый Монк, если бы ты позвал Икинеку, она сумела бы отвести от тебя любую беду. Трудно тебе будет без Икинеки. Но не нужна она ему. Теперь-то это известно точно. Чего она только не делала: молилась богу, резала свою ладонь и ворожила на крови - ничего не .помогло. Тебе нужно большое дело, ты хочешь совершить что-то великое. Пусть все будет так, как ты хочешь. Но как быть дальше мне? Это так плохо - жить на свете непонятой и одинокой. Но почему так все непросто, почему человек не может счастливо жить один на один со своим горячим сердцем, почему нужно, чтобы оно обязательно кому-то принадлежало? Господи, как болит голова...
   Когда Икинека дошла до своего дома, у нее уже не было сил. Виски сверлила тупая боль, ей ни о чем не думалось и хотелось только одного поскорее добраться до постелии уснуть.
   Тихонько, чтобы никто не заметил ее заплаканных глаз, девушка пробралась к себе в комнату, осторожно, чтобы не стукнуть, поставила на пол башмаки, бесшумно разделась и легла, уткнувшись лицом в подушку.
   Долго лежала она так, но спасительный сон не шел к ней. Тягучим полумраком застыло в комнате время, быстро темнело за окном. Икинека слышала скрип половиц в доме, голоса отца и матери. Никто не знал, что она здесь, и еще более одинокой и ненужной ощутила себя Икинека. "Ну и пусть", равнодушно подумала она и стала вслушиваться в стук собственного сердца. Теперь уже никакие звуки не проникали в комнату, только сердце горячим комком беспокоилось в груди, ему там было тесно. "Вот так же и я когда-то ворочалась во чреве матери", - подумала Икинека я с еще большим вниманием стала ждать новых толчков в груди. Голова вдруг стала легкой и тело невесомым.
   Только сердце жило сейчас в пустой темной комнате, Оно гулко стучало, увеличивалось до бесконечности, и тогда становилось нестерпимо горячо; иногда сердце исчезало совсем, и тогда лунный холод наполнял комнату. Икинека прислушивалась к беспокойству своего сердца, и ей вдруг сделалось страшно. Она поняла, что вот если сейчас она не захочет, то сердце больше не оживет. Икинека испугалась, захотела крикнуть, но не услышала себя. И тут же сердце вернулось к ней, и она успокоилась. Стало совсем легко. Она чувствовала, как неведомая сила подымает ее... Так уже было когда-то в далёких снах. Вот Икинека уже над городом, среди звезд. Луна совсем рядом... Но почему такой страшный холод? "Почему я не падаю, не лечу обратно на землю?" Вот звезды совсем рядом, блестят, вспыхивают, гаснут, мигают. Такие маленькие, холодные и... острые. Маленькие злые огоньки. Один такой огонек вспыхнул и больно кольнул под сердце. Вот еще раз!
   Потом все пропало, и луна, и звезды, и девушка вновь куда-то поплыли в сплошном мраке. Вдруг показалось солнце. Маленький его краешек над холмом, и ей захотелось увидеть его целиком и согреться в его лучах.
   Она торопилась за солнцем, а оно пряталось еще быстрее и вовсе исчезло. И стало опять темно и холодно, холодно... Сердце! Оно испуганно вздрогнуло и стукнуло коротко и остро. Потом боль прошла и настало такое облегчение и блаженство, что Икинека улыбнулась...
   XIX
   Аллис назначил встречу в гостинице "Аюн". В положенный час Монк вошел в вестибюль лучшего отеля Ройстона, и предупредительный портье проводил его на второй этаж в номер, который занимал Аллис Клейс.
   Шеф был непривычно угрюм и чем-то озабочен. Он так поспешно ухватился за бумагу, заполненную на владельца комнаты смеха, словно это был не штампованный в типографии листок, испещренный старательным почерком Монка, а долгожданное лекарство для больного. Читал Аллис сосредоточенно, не пропуская ни строки, и когда закончил и посмотрел на Монка, в глазах его светилась неподдельная радость.
   - Как тебе удалось, дружище, за столь короткий срок так много сделать! - воскликнул Аллис.
   Счастливая улыбка вспыхнула на лице Монка. Он хотел было по-мальчишески гордо ответить: "Уметь надо", - но удержался и сказал правду.
   - Мне аовезло. Лобито, оказывается, знал моего отца и дружит с моим соседом Чиварисом.
   - Кто этот Чиварис? Тоже какой-нибудь предприниматель? - живо заинтересовался Аллис.
   - Да. Он шлифует стекла и продает очки.
   - И только?
   - А что же еще? - Ну да, конечно, что же еще, - рассмеялся Аллис. - Ты очень хорошо поработал, Монк. А ну-ка, расскажи, как проходила ваша встреча. Мне интересно знать детали, может, я научусь у тебя чему-нибудь.
   Юноша с достоинством рассказал, как все было, не упустив ни одной подробности. Аллис внимательно слушал, не перебивал.
   Воспоминания о недавней встрече разгорячили Монка. Ах, как он был рад этому знакомству! Какой удивительный человек Лобито! Он не похож на других, он думает, он знает, что надо делать, и ему необходимо помочь в благородном деле. Так будет лучше для всех!
   - Если бы таких людей было больше! - воскликнул Монк.
   - Довольно восторгов, мы не на детском празднике! - грубо оборвал Аллис. - Ты мне лучше скажи другое: Чиварис взял с него какие-нибудь деньги за зеркало?
   Монк замолчал и с раздражением смотрел на шефа.
   Его резкий тон разрушил то праздничное настроение, которое переполняло юношу.
   - Аллис, - жестко сказал Монк, - если у ваc какие-то неприятности, зачем срывать злобу на других?
   Аллис холодно посмотрел на Монка, и юноша увидел в его глазах что-то волчье. От такой неприкрытой ярости во взгляде шефа ему сделалось не по себе.
   Он даже подумал, что Аллис может сейчас его ударить.
   Но Аллис взял себя в руки.
   - Ну хорошо, хорошо, - криво усмехнулся шеф. - Я попрошу, чтобы об этой нашей встрече никто не знал. И еще, в порядке совета: всегда держи свои эмоции при себе. Ты уже должен понимать, что в наше время излишняя откровенность выглядит неуместно и может повредить...
   - Кому? - огрызнулся Монк. - Если лично мне, то я ничего не боюсь.
   - Делу! - зло сверкнул глазами шеф.
   Он резко поднялся с кресла, открыл платяной шкаф, достал чемодан. Взвизгнула "молния" на боковом кармане, и он извлек пачку кредиток.
   Это твой гонорар, - протянул он деньги. - Ты хорошо помог мне.
   - Вам или Обществу Совершенствования Человека?
   - Это одно и то же, - невозмутимо ответил шеф.
   Монк равнодушно положил деньги в карман.
   - Ну, а теперь простимся до поры, - сказал Аллис. - У меня масса дел. Я найду тебя сам...
   Получив от Монка все, что нужно, Аллис тактично выставил его за дверь. Комок обиды застрял у Монка в горле. Досада разъедала его. "Ну чего я разоткровенничался с этим чужим равнодушным человеком! - ругал себя Монк. Кто он мне, друг, что ли? И даже не приятель. Ему наплевать на то, что я думаю и чувствую. Он всего-навсего мой начальник и платит мне за работу деньги. Только и всего. Так что не стоит обольщаться, никакого понимания между нами нет и быть не может. Делай свое дело и знай свое место. Вот так!" Монк запутался в лабиринтах этажа и вместо лестницы, ведущей на первый этаж, к выходу, наткнулся на прозрачную стенку, за которой увидел стойку, бара.
   Без колебаний толкнул он стеклянную дверь и сел на высокий вращающийся стул, чтобы немного выпить.
   Он знал, что вино тотчас прогонит скверное настроение и на время жить станет намного проще.
   Подошел молодой бармен, и Монк узнал в нем бывшего одноклассника по Школе универсальных наук.
   - Питере, вот так встреча!
   - Привет, Монк! - широко улыбнулся бармен. - Давненько не виделись. Где ты сейчас?
   - В Обществе Совершенствования Человека, - небрежно ответил Монк. Помогаем правительству управлять страной, - добавил он и засмеялся. Питере, открой бутылочку вина, какое получше, и мы выпьем с тобой за все хорошее.
   Питере принес бутылку из черного стекла, маслины и один стакан.
   - А себе? - спросил Монк.
   - Извини, я на работе. Если хочешь, давай встретимся вечером, посидим где-нибудь. Я сменяюсь в девять.
   - Жаль, - сказал Монк и не стал спешить наливать вино. - А может, все-таки составишь компанию. Я не привык один...
   - Нет, не уговаривай, - попросил Питере. - Мне слишком дорого мое место. Оно неплохо кормит мою семью.
   - Как, ты женат?
   - У меня уже сын. Ему восемь месяцев. Теперь мы хотим с женой дочку.
   - Стоило ли тогда учиться... - вырвалось у Монка.
   Но Питере не обиделся.
   - Одно другому не мешает, - улыбнулся он. - Я очень доволен, у меня все прекрасно. Двенадцать часов я на работе и восемнадцать часов отдыхаю дома. Хотя какое там - хлопот полно, А мне приятно. Малыша купаем, пеленки стираем, по магазинам бегаю. Хорошо. Приду домой с работы, и усталости как не бывало...
   Монк налил себе немного золотистого вина и еще острее ощутил свое одиночество. Он не смог протолкнуть в себя даже глоток и отставил стакан.
   - Ну, я пойду, Питере, - неожиданно поднялся он. - Будь здоров.
   Монк скатал в тугой комок бумажную салфетку и ваткнул ею бутылку.
   Вино булькало в кармане в такт шагам, и казалось, вот-вот начнет выплескиваться сквозь ненадежную пробку, но Монка это не заботило. Он шел, глубоко задумавшись о пользе, какую он приносит, находясь на службе Общества Совершенствования Челове6 Утросвлов ка. А есть ли польза? Нет, не так виделась ему деятельность на благо людей. Труд, кропотливый, изнуряющий и радостный. Чтобы забыть об отдыхе и не жалеть сил. Вот что нужно! А не так, как с Аллисом - рестораны, автомобили, покупные девочки, деньги.. Куча денег всего лишь за короткий разговор. И опять неведение - что делать дальше? Когда даст ему Аллио новое задание? Судя по внушительному гонорару, который он сегодня вручил, нескоро.
   "Ччерт! - выругался Монк. -. Никакой свободы действий, ничего не знаешь наперед. И как назло - пачка денег. Много денег, будто нарочно, чтобы успокоиться и забыть обо всем. Но нет, Монк не такой. Его не купишь! Надо будет разобраться хорошенько с этим Обществом, навести нужные справки. На самом деле, что-то тут не так. К черту подобное совершенствование! Если и дальше так пойдет, придется распрощаться с Аллисом. Мне по душе другая жизнь: кипучая, боевая, деятельная. Хватит прозябать, и так целый год сидел пеньком замшелым, как звездочет, созерцал туманную планету - самого себя".
   Монк представил, что будет, если он оставит Общество Совершенствования Человека, и ему стало не по себе. Ничего не будет, кроме прежних длинных и никчемных дней, которые предстоит прожить в одиночестве. "Не нужен никому. Никому не нужен", - твердил Монк навязчивую мысль, и ему сделалось по-настоящему страшно.
   "Куда же идти? - мучил его вопрос. - К Фаляфану, с его внутренней свободой и безразличием ко всему и всем? К Гриму Вестену, чтобы размахивать дубиной в нелепой борьбе, заведомо обреченной на поражение? Или, быть может, тихо ждать конца, как Бильбо в своей плавучей келье?" Ни то, ни другое, ни третье Монк принять не мог. Он вспомнил счастливое лицо Питерса, когда тот рассказывал о себе, и обнаружил еще один путь к счастью. "Может, в самом деле, - думал Монк, - надо жить так: любить человека, растить детей, зарабатывать деньги, беречь свой дом от всяческих невзгод, а все, что творится кругом, - побоку?" Но тут же Монк разрушил в своем воображении эту картину благополучия. Не для него такая жизнь.
   Не сможет он спрятаться за серебряную скорлупку личного счастья, когда нет еще всеобщей гармонии среди людей, когда есть сильные и слабые, добрые и злые, богатые и бедные. Когда столько людей на земле живет и не знает, зачем они появились на свет. "Почему я не такой, как все? - вопрошал в отчаянии Монк. - Почему мне надо больше, чем другим? Откуда это? От Школы универсальных наук, которая дала знания? Нет. Питере учился вместе со мной, а ему живется намного проще. Что же это за болезнь такая - неуспокоенность? Где же я ее подхватил? Не в море же? Там легко дышится, там все просто".
   И неожиданно Монк вспомнил один эпизод из своей жизни, который знал по рассказу отца. Он тогда только родился, и никак не могли решить, как назвать мальчика. И вдруг в их дом вошла усталая путница, нищая и оборванная. Ее вид перепугал всех, но она скавала только три слова и ушла. И больше ее никто никогда не видел. Она сказала: "Здесь родился Монк".
   Чтобы не прогневить темные силы, мальчика так и назвали.
   "Что же это было? - думал сейчас Монк. - Какой-то знак судьбы? Или проклятье колдуньи, которая вместе с именем наложила на меня тяжкое бремя раздумий?" Шагал по Ройстону человек в распахнутом пальто, сдвинутой набок шляпе, и никто не знал, что этот черноволосый юноша, заплутав в лабиринте противоречий, мог весь день ходить по городу, обойти весь земной шар, но так и не найти нужной двери, за которой его большое беспокойное сердце нашло бы отдохновение и покой.
   Но нельзя страдание долго носить в себе, иначе немой тоской можно отравить душу. Выпустить наружу черную кровь хандры, поверить в лучшее, поймать надежду, просто успокоиться... Монк понимал, единственный человек, которому он нужен - Икинека. Она могла помочь ему. Своим молчанием, полным понимания и доброты, преданным взглядом, своей любовью...
   Она, только она, нужна была сейчас Монку. Милая, милая Икинека... Как он мог, увлекшись своими идеями всеобщего добра во имя человека, оставаться таким холодным и равнодушным к близким, .живым людям.
   Да какой толк в этом Обществе Совершенствования Человека, когда он сам не может никому помочь?
   Монк нащупал в кармане деньги и зашел в мануфактурную лавку. Он купил много голубого шелка для Икинеки. Пусть она обвешает им свою комнату, пусть ее всегда будет окружать голубое шуршащее небо.
   Пусть, пусть кому-то будет хорошо, когда ему плохо.
   В конечном итоге это даже важно, чтобы с чьей-то болью родилась у кого-то радость. Монк обрадовался этой мысли. Да, да, лучшее средство от черной тоски - сделать кому-то добро. А лучше не кому-то, а близкому человеку. Монк внезапно остановился. "Но как же я приду к ней? - задумался он. - Ведь ей не нужно никаких подарков. Икинеке нужен я! Ах, как гадко. Что же это я, решил сделать добро самым дешевым способом - с помощью денег? Конечно же, нет! Я сейчас приду к Икинеке, возьму ее теплые ладони, уроню в них лицо, и она все поймет, и не нужно будет слов. Она Поймет меня, и уже никогда больше не буду я огорчать мою милую Икинеку. Взявшись за руки, мы пойдем с нею по жизни, и отныне это будет наша жизнь, Одна на двоих. И я буду радоваться, как собачонка, что рядом со мною - она..."