– Нет. Я всерьез говорю, товарищ майор. Разрешите мне с разведчиками пробиться туда. Титов на мгновение задумался:
   – Хорошо. Согласен. Только и я пойду с вами.
   – Ну уж это напрасно, товарищ майор. Вы что, мне не доверяете?
   – Это ты глупости говоришь.
   – Поймите, сейчас очень трудно туда пробраться,– пытался уговорить командира полка Орехов.
   – Как это понимать? Мне трудно, а тебе нет? В разговор вмешался Коваленко:
   – Зря рисковать не следует.
   – А ты по какому уставу рисковал, когда самовольно ушел в дозор и чуть было там дуба не дал,– уколол Титов начальника штаба...
   На рассвете, как только белые вершины засветились под лучами солнца, из землянки вышла группа. Вместе с Титовым шел Орехов, адъютант командира полка Лепихов и автоматчик Маскин. Все они были в белых полушубках и валенках. Кроме автоматов, каждый имел при себе набор альпинистского снаряжения и снегоступы.
   Тонкая корка замерзшего за ночь снега не выдерживала, и они без конца проваливались по пояс в сугробы, барахтались в них. Пришлось всем надевать снегоступы.
   Шли долго, то поднимаясь на вершины, то опускаясь в ущелья. Молчали, экономя силы. Орехов, исходивший здешние тропы, чувствовал их и под снегом, а поэтому уверенно шел впереди, пробивая в снегу узкую дорожку. За ним шел Лепихов, а Титов и Маскин несколько отстали.
   Неожиданно закрутил ветер, поднимая за собой облако белой пыли.
   – Обв-а-а-ал! – во весь голос закричал Орехов. Но было уже поздно. Не успел Титов повернуть голову, как воздушная волна сбила его с ног, а затем с шумом налетела огромная снежная масса.
   ...Титов очнулся от того, что почувствовал, как резкий холодный воздух с острым запахом снега, влился в грудь. Потом очнулся, встал, удивленными глазами посмотрел вокруг. Все трое его спутников стояли в одних гимнастерках, потные, разгоряченные, взволнованные. Рядом лежала куча перелопаченного снега. Титов всем существом своим почувствовал, чем он обязан этим людям.
   – Спасибо. Я рад, что вы невредимы.
   – Маскина засыпало тонким слоем, – сказал Орехов, – и он сам выкарабкался. А мы с Лепиховым отделались легким испугом.
   Титов чувствовал себя плохо: одежда вся была мокрая, кружилась голова, звенело в ушах, тошнило. Идти он просто не мог. Поэтому в этот раз пробиться в район обороны не удалось.
   Группа немецких армий “А”, выполнявших план “Эдельвейс”, была остановлена войсками Закавказского фронта на линии Главного Кавказского хребта и в районе Моздока и Нальчика. На Грозненском направлении началось наступление по изгнанию немцев с Северного Кавказа.
   В районе Сталинграда успешно завершено окружение крупной группировки немцев в составе 22 дивизий общей численностью свыше 300 тысяч человек с огромным количеством боевой техники и вооружения.
   Войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов перешли в решительное наступление, сжимая кольцо и “вываривая” Гитлеровские дивизии в огненном “котле”. Хорошие вести поступали и с других фронтов. Защитники Ленинграда своими оборонительными и наступательными операциями сковали большую группировку врага. Активные боевые действия войск Западного и Калининского фронтов заставили немецких генералов срочно просить подкрепления из Западной Европы.
   Все эти сообщения с огромным вниманием выслушивали бойцы. Майор Кузнецов с удовлетворением докладывал Титову:
   – Боевой дух солдат исключительно высок. Они прямо заявляют: хватит нам сидеть, как кротам, здесь, в снегу. Пора сбросить фрицев с перевалов.
   – Согласен с ними, – отвечает Титов, – но это от нас не зависит. Вот сегодня срочно вызвали майора Коваленко в штаб армии. Я надеюсь, по этому вопросу...
   В землянку зашел адъютант Лепихов и сообщил неприятную весть:
   – Майора Кириленко нашли в снегу обмороженным и отправили в госпиталь.
   – Кто сообщил? – встревожился Титов.
   – Раненые солдаты 11-го горнострелкового отряда, они пришли с перевала Нарзан.
   – Жаль. Очень жаль, – печально произнес Титов и снова сел на грубо сколоченный деревянный стул. – В каком он состоянии? Подробности солдаты сообщили?
   – Состояние, говорят, тяжелое. А подробностей они никаких не знают.
   Сложившаяся в новогодние дни обстановка не позволила узнать, что же случилось с майором Кириленко. Все это осталось загадкой. Нам так и не удалось пока разыскать Кириленко. Но некоторые подробности нам все же стали известны из рассказа очевидца Мысина Ивана Михайловича (Живет сейчас в станице Удобной Отрадненского района Краснодарского края), бывшего разведчика 11-го отдельного горнострелкового отряда.
   Случилось это в последних числах декабря. Майор Кириленко вместе со своим ординарцем (участник этих боев И. И. Острецов вспоминает, что фамилия ординарца Абдулаев) шли с Санчарского перевала на перевал Нарзан. Когда они преодолели перевал Аданге и начали спускаться к реке Бзыбь, их неожиданно накрыл обвал. С большим трудом выбрались из-под снега, но путь вперед был прегражден огромной снежной горой. Выход только один – переходить реку Бзыбь, занесенную снегом. Кромка снега оказалась тонкой, и они оба провалились в реку. Выкарабкались оттуда промокшие до ниточки в ледяной воде. Оба дрожали от холода, так как верхняя одежда на морозе покрывалась ледяной коркой. Попытались бегать, чтобы отогреться, но собственного тепла было явно недостаточно, чтобы высушить на себе совершенно мокрую одежду.
   Решили разжечь костер. Пошарили в карманах—оказалось, что спички размокли.
   Тогда Кириленко решил добыть огонь с помощью выстрела из карабина. Ему это удавалось раньше на Финском фронте. Он пристроил на ветке пихты клочок сухой ваты, которую обнаружил в подкладке своей фуфайки, и, прицелившись, выстрелил... Вата не загорелась, но, видимо, неплотно закрытый затвор вылетел и серьезно повредил майору левую руку.
   Не чувствуя сначала боли, он чертыхнулся от огорчения и досады: “Черт побери, ни думал, ни гадал, как в новую беду попал”.
   Прошли еще несколько метров, и Кириленко почувствовал, что с потерей крови он потерял и силы – идти дальше не мог. Ординарец пытался было нести своего командира, но, маленький, щупленький, совсем мальчишка, он сам еле держался па ногах, майора не мог даже сдвинуть с места.
   Кириленко приказал ординарцу бросить его и пробиваться к перевалу Нарзан. Тот начал возражать:
   – Я не могу и не имею права вас бросить одного. Умирать так вместе.
   – Чепуху ты городишь. Я вовсе не собираюсь умирать, – твердо сказал Кириленко и тут же, сделав еще одни шаг к стволу дерева, прислонился к нему спиной, чтобы устоять на ногах. – Тебе тоже умирать рановато. Иди. Доберешься к альпинистам – приходите меня выручать... Прощаться не будем.
   И ординарец медленно пошел, все время оглядываясь. Кириленко провожал своего верного спутника долгим взглядом и все стоял полусогнувшпсь, как надломленная ветка.
   У ординарца сил хватило ненадолго. Мокрая одежда, словно ледяной мешок, сковывала движения. Чем дальше, тем труднее было выбираться из глубоких снежных сугробов. Совсем обессилев, он упал на снег, и подняться уже не мог. Усилием воли он дотянулся к карабину, который лежал рядом, и сделал несколько выстрелов.
   На выстрелы пришли разведчики 11-го горнострелкового отряда во главе с Мысиным. Они нашли ординарца в бессознательном состоянии.
   Много усилий приложили альпинисты, чтобы привести его в чувство. Когда он открыл глаза и увидел возле себя бойцов, слабым голосом прошептал:
   – Идите по моим следам – там... майор Кириленко. Майора нашли живым с сильно обмороженными ногами. Оказали ему первую необходимую помощь. Затем всей группой из десяти человек несли его и ординарца на носилках в течение трех суток. В селении Псху сдали в санчасть . 2-го сводного полка, а оттуда их отправили самолетом в Сухуми.
   На этом и обрывается нить воспоминаний о майоре Кириленко, который сыграл огромную роль в обороне Марухского и других перевалов.
   Как сложилась его дальнейшая судьба? Хочется верить, что он жив.
   В канун 1943 года ночью враг обрушил на наши боевые порядки ураганный минометный и артиллерийский огонь. На фоне черного неба по всей цепи вершин вздымались огненные фонтаны взрывов и отблески их кровавым светом отражались на снегу. Один залп сменялся другим. Ночь превратилась в кромешный ад.
   Такая неожиданная ярость врага была просто непонятна. Над этим и ломали головы командир полка, начальник штаба, замполит и офицеры штаба полка.
   – Что думает начальник штаба? – спросил Титов. – Это артподготовка перед атакой?
   – Чем черт не шутит, когда бог спит.
   – Я думаю, что это генерал Ланц решил хлопнуть дверью перед уходом, – заключил командир полка.
   Особого ущерба полк не понес, так как ночная стрельба велась беспорядочно.
   Находившийся в разведке помначшгаба полка старший лейтенант Орехов доносил: “У подножья Марухского перевала противник не обнаружен. На южных склонах Марухского перевала замечено движение групп и отдельных солдат на север, в направлении Зеленчукской. Разведку продолжаю”.
   Вскоре всем полкам 394-й дивизии приказано было форсированным маршем прибыть в Сухуми, чтобы развивать наступление по Черноморскому побережью...
   Медленно по топким заснеженным тропам уходили солдаты с перевалов. Спускаться было не легче, чем подниматься пять месяцев тому назад. Те же тропы, пролегающие над обрывами и пропастью, но сейчас они обледенели и припорошены снегом. Более ста километров трудного пути, а на плечах надо нести пулеметы и минометы, имущество и боеприпасы, винтовки и продовольствие. Но не эта тяжесть мучила бойцов – к трудностям они уже привыкли. Тяжко было на сердце оттого, что они навечно оставляли на перевалах – под снежными обвалами, в щелях ледников, под камнем и в диких ущельях – тысячи своих боевых друзей, которые отдали свои жизни за то, чтобы борьба продолжалась, чтобы оставшиеся в живых гнали и били врага до тех пор, пока ни одного чужеземца, пришедшего к нам с мечом, не останется на родной земле.
   И когда спустились в долины, в каждом абхазском селе – Чхалте, Цебельде, Захаровне – местные жители восторженно, со слезами радости, с подарками встречали дорогих защитников Кавказа.

Десять дней комсомольского стажа

   Мужество многих начинается с примера первых. В числе первых, кто личным, осознанным мужеством вдохновлял бойцов ледового фронта, заставлял их презирать опасности горной войны, был четырнадцатилетний днепропетровский паренек Вася Нарчук. Бывший командир второй минометной роты минбата 155-й отдельной стрелковой бригады, воевавшей на Марухском перевале, Геннадий Васильевич Васильков рассказывал нам, как неожиданно появился Вася в его подразделении.
   В 1941 году, в июле, жарком во всех отношениях, Васильков командовал стрелковой ротой и при отступления наших частей из Днепропетровска руководил переправой подразделений через так называемый горбатый мост на Днепре.
   Последние подразделения, сильно потрепанные в боях, торопились пройти мост, который уже был подготовлен к взрыву. Жара и пыль висели над переправой плотным липким облаком, и тем бойцам и офицерам, к которым обратился невысокого роста паренек с просьбой не оставлять его здесь, по правде говоря, совсем было не до него. Одни уходили молча, другие спешно отнекивались. Какой-то белобрысый лейтенант в темной от пота и пыли гимнастерке проговорил:
   – Дуй скорее к матери, пацан. Не видишь, что делается? Это тебе не кино...
   – А у меня нету никого,– сказал парнишка.
   – Где же твои родные? – лейтенант лишь немного замедлил шаг и ждал ответа.
   – Там,– махнул рукой парнишка в сторону, откуда в ту же минуту послышался рев мотоциклов и резкий стрекот немецких автоматов.
   Немецкие автоматчики выскочили к мосту и с ходу открыли бешеный огонь по отступавшим. Был конец дня, прошли почти все войска, но мирных жителей, стремившихся уйти от немцев, было еще много. Они-то и стали жертвами фашистов. Застонали раненые, падая на горячую землю, где-то рядом дико заржала лошадь, уцелевшие поспешили скрыться в ближайших к мосту улицах и переулках. Лейтенант подал команду своим бойцам и бросился на помощь остаткам роты Василькова. Несколько прицельных очередей из ручных пулеметов, и пятеро мотоциклистов повалились в пыль. Васильков подошел к немецким автоматчикам. Некоторые из них еще были живы. Запомнился один, улыбавшийся победно, даже умирая. Он что-то крикнул и потянулся к валявшемуся рядом автомату. Пришлось прикончить его, тем более что с западной стороны города нарастал гул немецких танков.
   Вдруг Васильков услышал рядом голос:
   – Так ему и надо!..
   Оглянулся – парнишка. Стоит, глаза расширены от необычного возбуждения, губы дрожат, а руки в кулаки сжимаются.
   – Тебя как зовут?
   – Вася Нарчук.
   – Давай скорее, Вася Нарчук, у нас еще дело есть...
   Они заспешили к мосту, по которому уже перешли и лейтенант со своими бойцами, и красноармейцы из других подразделений. Фашистские танки приближались. Надо было успеть выполнить последнее задание командования – взорвать мост. Они побежали, а сзади вырвавшиеся вперед шесть танков противника уже били из пушек и пулеметов...
   После первого ранения Геннадий Васильевич оказался в 983-м стрелковом полку 253-й стрелковой дивизии Южного фронта. Васю Нарчука он взял с собой, и с той поры началась боевая, полная лишений и героизма жизнь днепропетровского школьника.
   Много дней спустя, когда стало ясно, что никто его не собирается отчислять из роты, а домой тоже не отправят, так как Днепропетровск уже был занят немцами, Вася рассказал своему командиру, что давно мечтал попасть на фронт, да не было случая: из дому не отпускали. А тут эвакуировалось ремесленное училище, начальником которого был Сергей Петрович Тарасюк. Вася жил в одном доме с Тарасюком и с дочкой его ходил в школу.
   – Хлопец у вас горячий,– услышал Вася разговор Тарасюка с родными,– а немцы – звери. Зачем рисковать, оставляя его здесь. Заберу-ка его с собой. И безопаснее для него, и, когда вернемся, специальность будет иметь.
   Родные согласились, а Вася сразу сообразил, что другой возможности встать в строй бойцов может и не оказаться. Он смиренно кивнул головой, когда ему объявили, что поедет в Магнитогорск, но в Харькове из эшелона сбежал и стал пробираться на запад, к фронту. Его поискали, но в суматохе тех дней трудно было вообще кого-нибудь найти, а не только парнишку: сотнями и тысячами появлялись они тогда на всех дорогах, потерянные родителями, голодные и полураздетые. А Вася через несколько дней объявился у горбатого моста. Объявился утром, а к вечеру стал бойцом...
   К тому времени, как Вася попал на Марухский перевал, он уже был известен своей храбростью и находчивостью далеко за пределами собственной роты. Геннадий Васильевич рассказывал о нем увлеченно и много, и о некоторых эпизодах нам хотелось бы поведать теперь.
   Еще в первой беседе с Васильковым, мальчик признался, что главной мечтой его жизни, с тех пор как он увидел фильм о Чапаеве, было—стать командиром и служить в Красной Армии.
   – Но это не так легко,– оказал тогда Васильков,– Надо много учиться, быть смелым, справедливым и наблюдательным. И вообще учти, что быть командиром – это не только кубики на петлицах носить.
   – Я понимаю, товарищ командир. Честное слово, понимаю,– горячо заговорил Вася.– Вот только пошлите меня куда-нибудь в разведку, увидите сами...
   “Почему бы и не послать,– подумал тогда Васильков.– Мальчишка, по всему видно, смышленый и не из робких. Если такой пойдет с двумя-тремя бойцами, вреда не будет, а польза почти очевидна”.
   Вскоре такой случай представился. Вася ушел в разводку с двумя солдатами, но результат их похода настолько превзошел любые ожидания, что его вспоминали и год, и полтора года спустя, как о военной удаче, какая приходит только к действительно находчивым и храбрым.
   Они вышли в разведку ночью и на рассвете подобрались к селу Кульбакино, что в Донбассе. По некоторым признакам стало ясно, что в селе немцы. Взрослым идти туда означало бы почти наверняка провал задания и гибель. Бойцы замаскировались за околицей и стали обсуждать положение. Вася, который был одет обыкновенным сельским мальчуганом, вызвался пройтись по селу.
   – Если остановят, как незнакомого, скажу, что пробираюсь домой,– рассудил он.– Но только вряд ли кто меня остановит сейчас, никому я не нужен.
   После некоторого размышления бойцы согласились, что иного выхода нет.
   – Будь осторожен,– напутствовали они его,– никому не показыЕай, что тебя интересуют немцы. Пройди по улицам тихо и незаметно.
   – Лучше я пойду по дворам, как будто хлеба просить,– сказал Вася.– Сейчас многие просят.
   – Ото, – удивился один из бойцов. – Ну, при такой голове не пропадешь. Ждем тебя здесь...
   Из густого кустарника они видели, как Вася пересек небольшой луг, мокрый от росы, миновал крайний двор, осененный густыми акациями, и, ни разу не оглянувшись, исчез за деревьями на улице, уже освещенной солнцем. Бойцы тщательно замаскировались и наблюдали за дорогой. Удивительные события, свидетелями которых они стали в течение дня, разъяснились лишь к вечеру, когда вернулся Вася. И самое странное событие произошло примерно через час после того, как юный разведчик скрылся в сельской улице. С ревом вылетели на околицу немецкие мотоциклы и, увеличивая скорость, понеслись на запад, а затем вернулись в село.
   – Черт знает, что такое,– прошептал один разведчик другому.– Ты понимаешь, что происходит?
   – Не больше твоего, – ответил тот. Когда вернулся Вася, они, слегка пожурив его за долгое отсутствие, спросили:
   – Что это утром случилось с немцами? От чего они сбежали?
   – От своих, – рассмеялся Вася.
   – А почему? – удивились разведчики.
   – Понимаете, вхожу я в село, снял рубаху – сумки-то у меня нет – иду от двора к двору, а людей нигде не вижу. Подхожу к центру и вижу, наверное, всех жителей. Стоят они около запряженных подвод, а туда немцы стаскивают и мешки с зерном, и куски сала, и буханки хлеба, и даже кур. Один фриц несет петуха за ноги, а тот, видать, драчливый был: вниз головой висит, а сам тянется клювом к руке немца, да как клюнет! Немец от неожиданности выпустил его, он встряхнул крыльями и бежать. Немец заругался, но бежать за петухом не стал, а рубанул его из автомата.
   Тут началась легкая паника среди местного населения и немцев, которые не видели, по какой причине стрельба... Я за фашистами наблюдал и вот кое-что записал для памяти...
   И Вася показал бойцам обрывок оберточной грязной бумаги, на котором нацарапаны непонятные буквы и цифры: “М-12. Г-37. Ш-7. М-10. П-6/3...”
   – Что это? – спросил старший.
   – Неужели непонятно? Мотоциклов – двенадцать, грузовиков – тридцать семь. Около школы семь машин, около магазина – десять. Рядом с правлением колхоза – шесть машин, три мотоцикла. А вот тут я переписал номера и серии машин...
   Пока Вася рассказывал, становилось все темнее. Последнюю запись разбирали с трудом. По селу промчалась машина с зажженными фарами. Где-то в центре, возможно, возле правления колхоза, где, по наблюдениям Васи, разместился штаб прибывшего немецкого подразделения, взлетела зеленая ракета. Мертвым светом на несколько секунд залила она верхушки акаций и молчаливые окна хат. Потом, падая, погасла. И стало совсем темно.
   – Пора, – сказал старший. – Сведений нам вполне достаточно на первый раз. Молодец, Василек. Командир тобою будет доволен.
   Вася, поправляя на груди трофейный автомат, улыбнулся. Гуськом вышли они из кустарников и тронулись к своим. Когда до наших передовых позиций оставалось совсем немного, Вася, шепнув старшим друзьям, что сейчас догонит, задержался в небольшой балке по надобности. И тут случилось то самое, о чем потом никто не мог вспомнить без хохота.
   Два немецких связиста тянули куда-то телефонную линию и, спустившись в ту же балку, где остался Вася, решили задержаться здесь по той же причине. Переговариваясь вполголоса, они не могли, конечно, подозревать, что их кто-то видит и слышит. Вася, нарочно огрубляя голос, резко крикнул одно из немногих знакомых немецких слов:
   – Хальт!
   От неожиданности немцы присели еще ниже, но когда в полной тишине раздался щелчок затвора автомата, они медленно поднялись, поддерживая руками брюки.
   – Хенде хох! – припомнил и произнес Вася еще два слова.
   Немцы послушно вскинули вверх по одной руке.
   – Вперед! – это слово Вася сказал по-русски, но, очевидно, смысл его был вполне понятен немцам, так как они, не решаясь оглянуться, вышли из балки и направились прямиком к нашим позициям. К этому времени разведчики уже подошли к нашим окопам, спрыгнули в них и обернулись, вглядываясь в непроницаемую темноту. Минуту спустя они заметили на фоне тусклого света мерцающих звезд три шагающих фигуры – две длинные впереди и одна маленькая позади. У передних были странные позы: фигуры мешком, правые руки вздернуты вверх, в фашистском приветствии, что ли...
   Так и ввели их в штабную землянку – с незастегнутыми штанами. Бойцы, находившиеся там, покатились со смеху, командир тоже не удержался от улыбки, но потом сказал по-немецки:
   – Приведите себя в порядок.
   Немцы начали хмуро возиться с ремнями и только тут обнаружили, что пленены небольшого роста пареньком, у которого и формы-то не было! Возмущению и гневу их не было конца. Они буквально рвали на себе волосы.
   Показания немецких связистов подтвердили сведения, принесенные Васей Нарчуком. В Кульбакине расположился штаб крупного вражеского соединения. Пленные назвали его: штаб полка “Норд” дивизии CG “Викинг”.
   Вскоре в ожесточенном бою немцы были выбиты из села Кульбакино.
   В этом бою тяжело ранило лейтенанта Василькова и Васю Нарчука. Бойцы вынесли их к своим и отправили в медсанбат, откуда с разными партиями раненых отправили в госпитали. Лишь примерно через месяц они встретились вновь в Тбилисском госпитале. Там они вместе отпраздновали новый, 1942 год, там Васильков сообщил юному герою, что он представлен к награде.
   Награда эта, однако, не успела прийти к Васе. Выписавшись из госпиталя, он отправился воевать в минометную роту минбата 155-й Отдельной стрелковой бригады. Командиром роты был назначен лейтенант Васильков. В первых числах сентября рота Василькова уже занимала своя позиции на Марухском перевале. Для всех бойцов роты, в том числе и для Васи Нарчука, начиналась новая пора боевой жизни. О тяжести войны в горах они раньше и представления не имели. О мучениях, которые довелось пережить им здесь, не могли догадываться. С того самого ночного часа, когда по приказу генерала Сергацкова 155-я бригада выступила к перевалам на помощь задыхавшимся от непосильных боев полкам 394-й стрелковой дивизии, солдаты и командиры бригады, в том числе и роты Василькова, разделили общие тяготы, стали соучастниками общих тревог и радостей.
   Да, мужество многих начинается с примера первых. Геннадий Васильевич вспоминает, что в минуты, казавшиеся защитникам Марухского перевала самыми тяжкими, в минуты, когда холод и недоедание делали свое дело и апатия постепенно овладевала бойцами, непременно в тишине раздавался звонкий и, казалось, ликующий голос, запевавший ротную песню:
   ...Была вторая рота в батальоне,В боях, в походах – всюду впереди,В ней минометчики всебыли герои и командиры – храбрые орлы...
   Никто в те дни не обращал внимания ни на рифму, ни на мотив песни. Очевидно, о них просто и не думали. Но слова были знакомыми, голос, разносившийся среди заснеженных, угрюмых скал зимних ущелий, тоже все знали, и теплее становилось на душе – то ли от слов, то ли от голоса, а скорее – от того и другого, от душевной ясности маленького и храброго бойца.
   – Как жизнь, Василек? – спрашивали бойцы Нарчука, заметив его задумчивость.
   – Отлично! —тотчас вскидывал голову Вася и вытягивал для большей убедительности вперед руку с поднятым вверх большим пальцем. И всматривался в небо, не покажутся ли самолеты, доставлявшие продовольствие и боеприпасы. Они действительно появлялись, сбрасывали мешки с сухарями и консервами. Часто эти мешки падали в глубокие трещины пли, сбивая снег, вызывали обвалы. Вася, гибкий, худенький, легкий, вместе с таким же, старшим своим товарищем, бойцом Глотовым, спускался в трещины, разыскивал продовольствие, откапывал его из-под снега и все до крошки приносил в роту.
   Как по нынешним временам называть четырнадцатилетнего паренька? Подросток? Юноша? Вася Нарчук был солдатом и как солдат обладал несгибаемой волей и отвагой. Не было на ледниках боя, в котором рота участвовала, а он бы не участвовал. Он был вездесущ: стрелял и подносил мины под огнем, веселым криком или песней вселял уверенность, что все будет в порядке, что врагу их не сломить, не уничтожить.
   Когда положение на перевалах стабилизировалось, когда подошли и горнострелковые отряды, 155-ю бригаду сняли с позиций и отозвали в Сухуми. Вася Нарчук был вторично представлен к ордену. Но, к сожалению, и этой награды он не получил. Попадаются в нашей жизни люди, которые как бы специально существуют в противовес самым лучшим, смелым, прямым и справедливым. Они живут и поступают так, чтобы, словно нарочно, люди думали: “Не могут в жизни все быть хорошими...”
   Был один такой даже там, на перевалах. Вернее, сидел-то он в штабе, но командовал теми, кто воевал на перевалах. Храбростью он не отличался, на передовой появлялся чрезвычайно редко, но самомнения от этого у него не становилось меньше, скорее, наоборот. Он, видимо, считал, что награда – это такая штука, которая вручается как знаки различия по званию. Когда наградной лист на Васю Нарчука попал к нему на стол, он произнес, искренне удивившись: